Сон Безликой
И как он выбрался из подземелья? Кто его вынес? И почему никто из обоза не слышал подозрительных звуков, не видел странного света? А главное — где вход? Склеп не может быть без входа. Но утром вокруг была только ровная земля, нетронутая, плотная, как после многолетней зимы.
Версия яви дала трещину.
А может это было просто наваждение? Видение?
Митрополит говорил, что святым иногда являются ангелы или сам Господь во сне или в тонком сне — когда человек не спит и не бодрствует, а находится между. В таком состоянии можно увидеть то, что скрыто от обычных глаз. Может, он получил знамение? Но тогда зачем? Что ему нужно понять? И почему знамение такое странное — гроб, женщина, золотые пчёлы, стихи на незнакомом языке? Это не похоже на христианские чудеса. Скорее на языческие сказки или на то, что святые отцы называют «прелестью» — бесовским наваждением, которое принимают за божественное.
Пётр перекрестился. Если это бесовское наваждение, то он должен молиться, поститься, идти на исповедь. Но тогда почему он не чувствует зла? Почему внутри него нет страха перед дьяволом, а есть только страх перед неизвестностью? Он вспомнил речи волхвов — язычники, служители старых богов — они говорили с ним о времени, о нитях, о выборе. Если это бес, он бы не дал волхвам говорить правду. Или дал бы? Пётр запутался.
Он сидел, уставившись в темноту, и чувствовал, как внутри него растёт пустота. Не та пустота, что бывает от голода или усталости, — другая, глубокая, похожая на бездонный колодец, в который кто-то бросил камень, а звука падения не дождался.
— А если не сон, не явь и не видение? — спросил он себя. — А если что-то четвёртое?
Волхвы говорили о времени как о клубке, где нити прошлого и будущего переплетены так тесно, что нельзя разобрать, где начало, а где конец. И есть в этом клубке узлы — места, где время останавливается, замирает, сжимается в точку. И если человек попадает в такой узел, он может увидеть то, что было, и то, что будет, и то, что только хочет стать.
— Что, если я попал в такой узел? — прошептал Пётр.
Тогда та женщина — не богиня мерян. Богини не лежат в гробах. Богини живут в небе, в деревьях, в воде. А она лежала под стеклом, как спящая, и улыбалась во сне. Она не казалась ни мёртвой, ни живой — она была чем-то третьим, чему у людей нет названия.
Может я видел свою прародительницу из темных веков прошлого? Но тогда к чему золотая пчелка? У нас в роду таких не было. А может это то, что волхвы назвали нерожденным? Может, она ещё не родилась, но уже существует где-то — в ином времени, в ином мире, и каким-то непостижимым образом он, Пётр, увидел её через этот узел.
Тогда пчёлка — не украшение и не символ. Это знак. Закладка. Нить, которая связывает его с ней. Кусочек будущего, который перепрыгнул через века и упал в его ладонь, чтобы он не забыл, чтобы он помнил.
— Но зачем? — спросил он у звёзд. — Зачем мне видеть ту, кого нет? Что я должен сделать?
Звёзды молчали. Но в их молчании ему почудился ответ — не словами, а чувством. Страх. Огромный, животный страх, который не имеет имени. Он понял: то, что он видел, не должно было случиться, но оно случилось. И теперь это будет преследовать его.
Пётр почувствовал, как холодок пробежал по спине — не от ветра, а от осознания. Он не просил этого. Он не выбирал. Но выбор пришёл к нему сам, как та золотая пчела, которую он не звал, но которая теперь грела его ладонь. И отказаться от этого выбора нельзя — потому что отказ тоже будет выбором. И он может оказаться страшнее любого действия.
Он посмотрел на пчёлку ещё раз. В слабом свете костра на её крыльях проступили тончайшие линии — не гравировка, не чеканка, а что-то другое, живое. Ему показалось, что пчела дышит — медленно, едва заметно, как спящий зверёк. Он зажал её в кулаке, чтобы не видеть.
— Ты не богиня, — сказал он той, безликой. — Я знаю. Но если ты ждешь помощи от меня, то я не знаю, как тебе помочь. Пока не знаю.
Он не знал, откуда взялась эта мысль, но она успокоила его. Богиню бояться надо. Её нельзя пожалеть. Ей нельзя помочь. А человека — можно. И если она ждёт, чтобы он помог ей, значит, он должен сделать это. Не потому что волхвы сказали, не потому что голос приказал, а потому что она — живая. Или будет живой.
— Я сделаю, — прошептал он. — Что бы это ни значило.
Пчёлка в его ладони чуть потеплела. Или ему показалось.
Он вернулся к костру. Андрей уже спал, укутавшись в тулуп. Александр и Борис о чём-то тихо переговаривались, поглядывая на него. Прошка сидел у огня, подбрасывая сучья. Пламя лизало поленья, и в его языках Петру чудились очертания — женский профиль, прозрачное стекло, золотые крылья.
— Нагулялся? — спросил воевода.
— Нагулялся, — ответил Пётр, садясь рядом.
— Что-то ты сам не свой последние дни.
— Думаю много.
— О чём?
Пётр помолчал. Сказать правду — не поверят. Скажут: бес попутал. Скажут: молитвы мало. Скажут: отойди, не заражай. А промолчать — зачем врать?
— О том, что такое хорошо и что такое плохо, — ответил он. — И как понять, где Бог, а где дьявол.
Прошка хмыкнул:
— Мудрствуешь, как старик. А ты просто живи. Бог сам покажет.
— А если не покажет?
— Значит, не время. Или не нужно.
— А если нужно, а я не понимаю?
Воевода посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах, выцветших от времени, Пётр увидел что-то — не ответ, не совет, а просто признание того, что он, Прошка, тоже не знает ответа.
— Тогда делай как велит сердце, — сказал он. — Только помни: сердце — оно обманчиво. Может и в ад завести.
— А как отличить?
— А никак. Только вера.
Он замолчал, глядя на огонь. Пётр смотрел туда же. В пламени ему чудились очертания — женский профиль, прозрачное стекло, золотые крылья. Он тряхнул головой, отгоняя видения.
— Завтра Рязань, — сказал Прошка. — А там — степь. Орда. Думать будем о том, как дань везти, как с ханом говорить. А эти твои… сны — оставь. Не время им.
— А когда время? — спросил Пётр.
Прошка не ответил. Он подбросил в костер сухую ветку, и та вспыхнула, осветив его лицо — усталое, морщинистое, с глубокими тенями под глазами.
— Может, никогда, — сказал он. — А может, уже пришло. Только мы этого не замечаем.
Он встал, кряхтя, и пошёл к шатру. Пётр остался у костра один. Он смотрел на угли, которые дышали жаром, и думал о том, что время — это не река, как учили волхвы. Возможно время — это огонь. Оно сжигает прошлое, освещает настоящее и оставляет в будущем только пепел.
Он лёг на сено, закрыл глаза. Пчёлка лежала за пазухой, грея сердце. И перед тем как провалиться в сон, он ещё раз прошептал в темноту:
— Кто бы ты ни была... я приду. Обязательно приду.
Тишина ответила ему — не голосом, не шёпотом, а отсутствием страха. Впервые за много дней он заснул спокойно. Но спал он недолго. Ему приснился лес — чёрный, бездонный, и в глубине его кто-то плакал. Не рыдал, а тихо, безнадёжно, как плачут только те, кто потерял надежду. Пётр хотел пойти на плач, но ноги не двигались. Он стоял и слушал, и с каждой минутой плач становился всё тише, пока не затих совсем.
Он проснулся в холодном поту. Костер почти догорел, и где-то вдалеке запел петух. Пётр сел и долго смотрел на восток, где небо начинало светлеть.
Глава 21
Южная дорога
Новый день удивил ярославцев. Леса, привычно хмурые и густые, вдруг расступились, уступив место широким полянам, где трава уже пробивалась из земли яркой, сочной зеленью. Не чета северным чахлым всходам. Пётр, ехавший в голове колонны, невольно залюбовался.
— Гляди, Андрей, — сказал он, указывая рукой на холм, покрытый ковром молодой зелени. — У нас такой и в мае не увидишь.
Андрей хмыкнул:
— Земля тут чернее, и солнце теплее. Не то что в Мологе — там весной одна грязь да слякоть.
— И воздух другой, — добавил Александр, подъезжая ближе. — Пахнет чем-то сладким. Может, цветы?
— Рано ещё для цветов, — сказал Борис. — А вот степь… Степь она и есть степь. Вольная, широкая. Дух захватывает.
Действительно, к вечеру второго дня лес исчез совсем. Вместо него раскинулось бескрайнее поле, уходящее к самому горизонту. Трава здесь была выше пояса, серебристая, с редкими жёлтыми проблесками прошлогодней полыни. Дорога, едва заметная, вилась между холмов, и казалось, что нет ей конца.
Пётр остановил коня, огляделся. Ветер шевелил его волосы, трепал гриву. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Где-то далеко, за степью, угадывалась тонкая полоска реки.
— Вот тут, — сказал он тихо, — я бы остался навсегда.
— Ты ещё не был в Орде, — усмехнулся Александр. — Там, говорят, степи ещё шире. И солнце ещё жарче.
— И люди? — спросил Пётр.
— Люди везде одинаковы, — ответил Александр. — Где-то добрее, где-то злее. Но в степи они вольные. Не то что мы — прикованные к своим лесам и болотам.
Ночлег разбили у небольшой речушки, вода в которой была тёплой и прозрачной. Ратники, уставшие от долгого перехода, с наслаждением мыли лица и руки, пили из ладоней. Кони пили долго, поднимая головы только затем, чтобы фыркнуть и снова опустить морды в воду.
— Хороша вода, — сказал Прошка, садясь у костра. — Мягкая, не то что наша, северная — жесткая, ледяная.
— И рыба, поди, есть, — заметил Борис, глядя на речку.
— Рыба везде есть, — отозвался князь, подходя к костру. — А вот тепло… Эх, как хорошо. Я уж забыл, когда в последний раз грелся без тулупа.
Он скинул верхнюю одежду, сел на бревно, протянул руки к огню. Пётр заметил, как расслабились плечи князя, как исчезла привычная складка между бровями. Здесь, на юге, даже он — суровый правитель — становился мягче.
— Знаете, — сказал князь, — мой отец говорил, что настоящая Русь — это не леса дремучие и не болота. А вот это. Степь, реки, вольный ветер. Здесь наши предки жили, отсюда они ходили на Царьград и на Хазарию. А мы забились в леса, как звери, и забыли, что такое простор.
— Может, когда-нибудь вернёмся? — спросил Пётр.
— Кто знает, — ответил князь. — Время покажет.
На третий день дорога пошла вдоль большой реки — то ли Дон, то ли Воронеж, никто толком не знал. Вода блестела на солнце, переливалась, как расплавленное стекло. На противоположном берегу паслись дикие лошади — небольшой табун, который при виде обоза сорвался с места и умчался в степь, подняв клубы пыли.
— Красиво, — сказал Андрей. — Никогда такого не видел.
— Это ещё что, — заметил Александр. — Говорят, за Волгой степи такие, что неделю едешь — и ни одного деревца, ни кустика. Одна трава да небо.
— Тоска, — сказал Борис.
— Свобода, — возразил Александр.
Пётр молчал. Он смотрел на реку, на степь, на далёкие холмы, и думал о том, что мир огромен. Гораздо больше, чем он себе представлял. Есть места, где трава зеленее, солнце ярче, а воздух пахнет иначе. И люди там, наверное, живут другие — не такие, как в Ярославле или Мологе. Может, добрее. Может, злее. Но другие.
Он вспомнил свою золотую пчёлку, которую всё ещё носил за пазухой. Может она тоже из степей?
— Пётр, — окликнул его князь. — О чём задумался?
— О том, княже, что мир велик. А мы малы.
— Мал, да удал, — усмехнулся князь. — Не забывай об этом.
К вечеру четвёртого дня они въехали в землю, где вместо привычных берёз и сосен росли редкие деревья с мелкими листьями — то ли ива, то ли осина. Трава здесь была выжжена солнцем, но кое-где уже пробивались первые степные цветы — жёлтые, красные, синие. Пётр наклонился, сорвал один, поднёс к лицу.
— Ничем не пахнет, — сказал он.
— Степные цветы не пахнут, — объяснил Прошка. — Им не надо никого привлекать. Они сами по себе.
Князь услышал его слова, но ничего не ответил. Только посмотрел на степь долгим, задумчивым взглядом.
Ночь опустилась на землю. Звёзды здесь, в степи, казались ближе и ярче, чем на севере. Млечный Путь перечеркивал небо серебряной лентой, и Пётр, глядя на него, чувствовал, как внутри растёт странное спокойствие. Будто кто-то невидимый сказал ему: «Всё будет хорошо. Или не будет. Но ты — на месте. Ты там, где надо».
Он заснул с этой мыслью и спал до утра без снов. Впервые за много дней.
А утром они двинулись дальше — на юг, к Орде, к неизвестности. И степь, широкая и вольная, расстилалась перед ними, как дорога в другую жизнь. Без конца и без края.
Глава 22
Голоса из-под земли
Степь, широкая и вольная, расстилалась перед ярославцами уже который день. Поля сменялись перелесками, перелески — редкими рощами, где деревья стояли так редко, что между ними свободно проходил обоз. Воздух был тёплым, пахло полынью и сухой травой, и Пётр поймал себя на мысли, что ему здесь нравится. Нравится простор, нравится свет, нравится чувство, что земля не давит на плечи густыми лесами, а открывается навстречу, как ладонь.
— Гляди, — сказал Андрей, указывая рукой на невысокий холм, поросший кустарником. — Там что-то блестит.
Пётр прищурился. Действительно, на склоне холма, среди жухлой прошлогодней травы, поблёскивал металл — не то медь, не то железо, тронутое зеленью окиси.
— Княже, — позвал он, — там, похоже, что-то есть.
Василий Всеволодович подъехал ближе, оглядел холм.
— Свернём, поглядим. Только осторожно — земля тут, может быть, старая.
Холм оказался не просто холмом. Это был могильник.
Ратники спешились, рассыпались по склону. Пётр подошёл к одному из углублений, где земля осела, обнажив край глиняного сосуда. Андрей уже копался рядом, выгребая руками спрессованную землю.
— Смотри, — сказал он, показывая горсть почерневших бус. — Стеклянные. Или, может, янтарные.
Пётр взял одну бусину, повертел в пальцах. Она была тяжёлой, с неровными краями, когда-то, наверное, яркой и блестящей. А теперь — тёмной, почти чёрной, как сама земля, в которой пролежала века.
Александр нашёл меч. Не большой, не тяжёлый, а короткий, однолезвийный, с рукоятью, отделанной медными бляшками. Лезвие покрылось ржавчиной, но форма сохранилась.
— Вот это да, — сказал он, осторожно поднимая находку. — Такого оружия я не видел.
— Это не наш меч, — заметил Борис, подходя ближе. — Не славянский. И не варяжский.
— И не татарский, — добавил Александр. — У татар сабли, а это прямой клинок.
Пётр перевёл взгляд на холм. Здесь были десятки, а может, и сотни захоронений — земля осела над ними неровными волнами, и кое-где из-под дёрна выглядывали камни, поставленные на ребро. Не ограды — скорее, отметки. Знаки для тех, кто придёт после.
— Княже, — сказал он, — что это за место?
Василий Всеволодович стоял на вершине холма, глядя вдаль. Ветер шевелил его волосы, трепал полы плаща.
— Это, Пётр, могильник. Древний. Ещё до нашей веры, до князей, до самого Рюрика. Здесь жили племена, которые называли себя по-своему, а мы зовём их рязано-окцами. Финны, балты, кто их разберёт. Они хоронили своих мёртвых не в курганах, не в землянках, а вот так — в ямах, на склонах, у воды.
— У воды? — переспросил Андрей. — Так здесь же реки нет.
— Была, — ответил князь. — Тысячу лет назад. Или две. Вода ушла, а мёртвые остались.
Ратники разбрелись по склону, рассматривая находки. Кто-то откопал бронзовую фибулу — застёжку для плаща, искусно выкованную в виде птицы с расправленными крыльями. Кто-то — глиняный горшок, грубый, неорнаментированный, но крепкий, будто вылепленный только вчера. Борис нашёл наконечник стрелы, трёхлопастной, с сохранившимся остриём.
— Острые, — сказал он, проводя пальцем по ребру. — До сих пор режут.
Пётр вернулся к бусам. Их было много — рассыпанных по земле, перемешанных с песком и прахом. Красные, синие, жёлтые, зелёные — некогда яркие, теперь выцветшие, но всё ещё прекрасные.
— Княже, — спросил он, — а кто они были? Эти люди? Воины?
— И воины, и охотники, и скотоводы, — ответил князь, садясь на камень. — Они держали коней, пасли стада, ходили в походы. Но главное — они верили, что смерть — это не конец. Они клали в могилы оружие, украшения, утварь. Всё, что могло пригодиться в загробной жизни.
— Не как мы, — заметил Александр. — Мы кладём только крест.
— Не так, — покачал головой князь. — Мы кладём крест и надежду на спасение души. А они клали жизнь. В прямом смысле. В женских погребениях находят оружие. Топоры, мечи, стрелы. Женщины воевали наравне с мужчинами.
— Амазонки? — усмехнулся Борис.
— Не смейся, — строго сказал князь. — У них было иначе. Женщина — хранительница, да. Но и воительница, если нужно. Их мир был миром Великой богини, Матери всего сущего. Так говорили волхвы, которых я расспрашивал.
Пётр вспомнил свою золотую пчёлку. Она тоже была украшением — может быть, из такого же могильника. Может быть, её носила женщина, которая держала в руках меч.
— А что с ними случилось? — спросил Андрей. — Куда они делись?
Князь помолчал, глядя на заходящее солнце.
— Никто не знает. Говорят, в середине седьмого века что-то случилось. То ли враг пришёл, то ли земля дрогнула, то ли мор. Культура исчезла. Остались только могильники. А люди растворились — кто в мещере, кто в муроме, кто в мордве. Их кровь течёт в нас, может быть, и в тебе, Пётр.
Пётр вздрогнул.
— Почему во мне?
— Ты русич. А русичи вобрали в себя всех, кто жил на этой земле до них. Славян, финнов, балтов, готов. Мы — плавильный котёл, Пётр. И эти кости, — князь обвёл рукой холм, — они тоже наши предки. Не по вере, не по языку, а по земле. По крови, которая смешалась так давно, что никто уже не помнит, где чья.
Александр поднял меч, положил обратно в яму.
— Надо бы закопать, — сказал он. — Нехорошо тревожить мёртвых.
— Закопаем, — согласился князь. — Но запомните этот день. Вы видели следы тех, кто был до нас. Они не оставили летописей, не построили городов, не знали Христа. Но они жили, любили, воевали, умирали. И их память — в этой земле. Не топчите её зря.
Обоз двинулся дальше, когда солнце уже коснулось горизонта. Пётр ехал молча, перебирая в пальцах бусину, которую взял на память. Она была холодной, гладкой, и в ней, как в маленьком окошке, отражалось закатное небо.
— Что это? — спросил Андрей, поравнявшись с ним.
— Бусина, — ответил Пётр. — Простая бусина. Её носила женщина, которая умерла сотни лет назад. А я теперь держу её в руке.
— Выброси, — сказал Андрей. — Примета плохая — брать с могил.
— Не возьму, — ответил Пётр. — Просто подержу. А потом верну.
Он сжал бусину в кулаке и вернул на могильный холм. Почему-то он увидел в этой бусине какой-то знак. Может быть, о том, что время не имеет власти над памятью. Может быть, о том, что все мы — звенья одной цепи. А может быть, просто о том, что земля хранит тех, кто на ней жил. И когда-нибудь, через тысячу лет, кто-то другой найдёт его собственные следы и задумается о том же.
Ночь опустилась на степь. Звёзды горели ярко, и Пётр, глядя на них, чувствовал, как внутри растёт странное спокойствие. Ветер донёс до него далёкий вой, и Петру показалось, что это голоса из-под земли. Не страшные, не злые — просто голоса. Тех, кто ушёл, но не исчез.
Глава 23
Татарский конвой
Рязань встретила ярославцев низким серым небом и редкими каплями дождя. Город стоял на высоком берегу Оки, ещё не оправившийся до конца от погрома, но уже отстроивший новые стены и ворота. Князь Василий Всеволодович провёл в Рязани два дня — пополнял припасы, менял уставших лошадей, дожидался ответа от рязанского князя. Ответ пришёл на второй день: татарский конвой будет ждать их у южной заставы на рассвете.
— Сам Батый велел, — сказал рязанский воевода, пожимая плечами. — Дороги неспокойны. Разбойников развелось — тьма. Кто дань везёт, того и грабят. А ордынцам не нужны лишние хлопоты.
Князь помрачнел, но спорить не стал. Татарская охрана означала безопасность, но и унижение — русский князь едет под присмотром поганых.
Утром, когда обоз вытянулся к южным воротам, татары уже ждали. Их было два десятка — всадники на низких, косматых лошадях, в кожаных доспехах, с луками и саблями. Старший, сухой, как щепка, с чёрными раскосыми глазами и редкой бородёнкой, окинул обоз цепким взглядом, сплюнул на землю и что-то сказал по-своему. Татары засмеялись.
Пётр, ехавший в голове колонны рядом с Александром, почувствовал, как закипает кровь. Он понимал — смеются над ними. Над русичами, которые платят дань, которые едут под охраной тех, кто сжёг их города.
— Не дёргайся, — тихо сказал Александр. — Нам с ними до Сарая ехать. Пожтому лучше не ссориться.
— А если они сами начнут?
— Тогда будем биться. Но не сейчас.
Старший конвоя подъехал к князю, процедил сквозь зубы на ломаном русском:
— Ехать быстро. Не отставать. Строй — за мной. Вопросы — не задавать. Понял?
Василий Всеволодович кивнул, не ответив. Татарин развернул коня и, не оглядываясь, поехал вперёд. Обоз потянулся следом.
Первые дни дорога тянулась ровная, степная. Поля сменялись перелесками, перелески — редкими деревеньками, где люди при виде конвоя прятались в домах. Татары держались отдельно, не смешиваясь с русскими, ели свою еду, говорили на своём языке. Иногда они перебрасывались короткими фразами с конвоируемыми, но те были односложными и холодными.
— Куда путь держите? — спросил однажды один из молодых татар, поравнявшись с Петром.
— В Сарай. Дань везём.
— Дань? — молодой татарин усмехнулся. — Вы, русские, всё возите и возите. А когда перестанете?
— Когда хан перестанет требовать, — ответил Пётр. — Или когда мы перестанем бояться.
Татарин хмыкнул, но не обиделся. Он был молод, лет двадцати, с живыми, чуть раскосыми глазами, с тонкими усиками и быстрой улыбкой. Звали его Тимур. Он оказался сыном какого-то мелкого мурзы и служил в конвое, чтобы заработать себе имя.
— Ты смелый, — сказал он Петру. — Обычно все молчат и боятся.
— Я не боюсь тебя, — ответил Пётр.
Тимур засмеялся.
— Хорошо сказал. Выпьешь кумыс?
Он протянул Петру кожаную флягу. Пётр колебался — пить с погаными, да ещё и кумыс, кислое кобылье молоко, — но потом решился. Отхлебнул. Вкус был странным — кислым, солоноватым, но не противным.
— Ну как? — спросил Тимур.
— Не брага, — сказал Пётр. — Но пить можно.
Тимур снова засмеялся и перевел его слова своим. Татары заулыбались. Старший конвоя неодобрительно покосился, но ничего не сказал.
Через несколько дней Тимур и Пётр уже ехали рядом. Они обменивались словами, жестами, иногда просто молчали, глядя на степь. Тимур рассказывал о своей семье, о жене, о сыне, которого не видел уже полгода. Пётр — об отце, о Мологе, о том, как учился военной науке.
— У нас говорят: настоящий мужчина должен уметь всё, — сказал Тимур. — И драться, и стадо пасти, и детей растить. А вы, русичи, что умеете?
— Кто как, — ответил Пётр. — У нас стадами не выпасают животных. А драться — учусь.
— Научишься, — сказал Тимур. — В степи быстро учатся. Там или ты, или тебя.
Он помолчал, потом добавил:
— Слушай, Пётр. Ты не такой, как другие русские. Ты не презираешь нас.
— А должен?
— Должен. Вы же нас ненавидите. За города, за дань, за смерть.
Пётр посмотрел в степь — бескрайнюю, жёлтую, выжженную солнцем.
— Я не знаю, что такое ненависть, — сказал он.
Тимур не ответил. Он только кивнул, как будто понял что-то важное.
Однажды на ночлеге, когда костры догорали, а степь затихала, Тимур подошёл к Петру, сел рядом.
— Пётр, ты веришь в Бога?
— Верю, — сказал Пётр. — А ты?
— Мы, татары, верим в Тенгри. В Вечное Синее Небо. Оно над всеми. И надо мной, и над тобой. Значит, мы друзья, да?
Пётр посмотрел на звёзды. Они висели низко, огромные, яркие.
— Наверное, — сказал он. — А чем отличаются друзья от простых знакомых?
— Закомые просто живут рядом, помогают иногда друг другу, могут твоих овец выпасти вместе со своими. А если ты назвал человека другом, то поможешь ему в любом деле, даже если надо похитить невесту, — засмеялся Тимур
Петр был очарован такой простотой Тимура. И немного испуган обычаями орды, где похищение девицы было обычным делом.
Тимур улыбнулся, достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек, вынул оттуда серебряную монету с отверстием, протянул Петру.
— Это тебе. На счастье. Мой отец дал, когда я в первый раз в поход пошёл. Говорил: «Носи, и Тенгри сохранит». Я сохраню. А ты носи. Может, и твой Бог поможет.
Пётр взял монету, повертел в пальцах. На одной стороне была выбита странная звериная голова, на другой — непонятные письмена.
— Спасибо, — сказал он. — Я тоже хочу тебе кое-что дать.
Он снял с пояса маленький нож, подарок отца, и протянул Тимуру.