Вдовий час

Глава 3

Глава 3

Земля

Альберта похоронили на третий день, когда дождь наконец прекратился и тусклое солнце пробилось сквозь тучи, но не принесло тепла — только странный, болезненный свет, который высветил каждую трещину на стенах домов, каждую рытвину на дороге, каждое лицо. Мари стояла у свежей могилы на краю кладбища, где старые надгробия покосились и поросли мхом, и смотрела, как гроб опускают в землю. Гроб был простым, сосновым, сколоченным наспех соседями, которые помогали ей последние дни, но делали это с той странной отстранённостью, которая чувствовалась в каждом жесте, в каждом слове, в каждом взгляде, который они бросали на неё, когда думали, что она не видит.

Она не плакала. Слёзы не приходили — вместо них была только та пустота, которая поселилась в ней в ту ночь, когда она перерезала нить на своём запястье. Она стояла, чувствуя, как холодный ветер касается её лица, и смотрела на землю, которая теперь приняла его тело, и думала о том, что это не должно было случиться. Он был молод, силён, у него были планы, у них были планы — они хотели починить крышу, посадить сад за домом, может быть, завести детей, когда придёт время. Теперь ничего этого не будет. Вместо сада — могила. Вместо детей — тишина в пустых комнатах. Вместо будущего — только настоящее, которое тянулось перед ней, как серая, бесконечная дорога без поворотов.

Она не знала, сколько времени простояла у могилы. Может быть, час. Может быть, до самого вечера. Она заметила, что все соседи разошлись, только когда солнце начало клониться к горизонту и тени стали длиннее. Она осталась одна среди старых крестов, среди земли, которая пахла сыростью и гнилью, и чувствовала, как внутри неё разрастается тоска — не острая, не болезненная, а тупая, тягучая, как та грязь, что прилипала к её башмакам.

Она вернулась в дом, и он встретил её тишиной. Тишиной, которая была громче любого крика. Она прошла по комнатам, касаясь вещей, которые ещё помнили его руки, и чувствовала, как пустота становится всё более осязаемой, всё более реальной, как будто она могла потрогать её, как ткань. Она села в кресло у окна, где он любил сидеть по вечерам, и посмотрела на лес. Деревья стояли неподвижно, чёрные, мокрые, и в их глубине ей почудилась тень — женская, с распущенными волосами, которая смотрела на неё. Мари не испугалась. Она уже знала, что это Красная, и что она всегда будет здесь, пока Мари остаётся в этом доме.

В последующие дни она почти не выходила из дома. Она перестала замечать время, перестала есть, перестала спать. Она сидела в кресле у окна и смотрела на лес, и иногда ей казалось, что между стволами мелькает лицо Альберта — бледное, с пустыми глазами, но она знала, что это не он, а просто игра теней, просто усталость, просто безумие, которое начинало красться к ней, как тот туман, что поднимался от земли по ночам. Она слышала его голос в скрипе половиц, в шелесте дождя, в завывании ветра — он звал её, говорил с ней, и она отвечала ему, зная, что он не слышит.

Грета приходила несколько раз, приносила еду, которую Мари не трогала, и травы, которые она заваривала и оставляла остывать на столе. Старуха не произносила ни слова утешения — она только смотрела на Мари своими мутными глазами, в которых читалась не жалость, а знание. Она знала, что Мари угасает, но не физически — душой, которая уже начала отслаиваться от тела, как старая краска от стены. Грета знала, что это начало конца, и не могла остановить его, потому что такие вещи не останавливаются.

Прошла неделя. Дождь начался снова — мелкий, холодный, бесконечный, как сама осень. Мари вышла на крыльцо и вдохнула сырой воздух, и впервые за многие дни почувствовала, что может дышать полной грудью. Она пошла на кладбище, к могиле Альберта, и села на землю рядом с ней, не обращая внимания на грязь, которая впитывалась в её платье. Она говорила с ним — о том, как ей одиноко, о том, что она не знает, как жить дальше, о том, что она видит его в каждом углу, в каждом отражении, в каждом звуке. Она говорила и говорила, пока голос не сел и слова не иссякли.

И в тот момент, когда она замолчала, она услышала что-то новое. Не голос Альберта, не шёпот Красной, не скрип половиц. Это был звук, который доносился откуда-то издалека, со стороны леса, и он был похож на глухой, монотонный гул, который нарастал, становился громче, ближе. Она подняла голову и посмотрела в сторону горизонта. Где-то там, за холмами, поднимался дым — чёрный, густой, не похожий на дым от костра или лесного пожара. Это был дым, который может быть только от одного: от горящих домов. От горящих деревень, от горящих тел.

Мари встала, чувствуя, как ноги подкашиваются, и пошла обратно к деревне. Она не побежала — она не могла бежать, потому что ноги были тяжёлыми, как будто каждый шаг увязал в грязи, которая становилась всё глубже, всё липче. Она шла, и звук становился всё громче — теперь она слышала не только гул, но и крики. Крики, которые разрывали тишину, как нож разрезает ткань. Она подошла к площади и увидела людей, которые бегали, хватали детей, прятали вещи, и их лица были искажены страхом, который она видела только раз в жизни — в глазах Альберта, когда он понял, что умирает.

Она спросила у пробегающей мимо женщины, что случилось, но та только покачала головой, не в силах говорить, и указала рукой в сторону леса. Мари посмотрела туда и увидела их — всадников на серых лошадях. Их было много, больше, чем она могла сосчитать, они двигались сплошной массой, и их лица были скрыты за грязными платками, а руки сжимали обнажённые мечи, которые сверкали в утреннем свете, как зубы чудовища. Она не знала, чьи они — шведы, имперцы, французы, мародёры без флага. Они были просто людьми, которые пришли убивать и забирать. И они делали это с той же лёгкостью, с какой крестьяне косят траву.

Мари побежала в дом, соседние ворота уже были сломаны, и через них врывались всадники, которые не смотрели по сторонам — они знали, что здесь нет никого, кто мог бы дать отпор. Она забежала в дом, закрыла ставни, задвинула засов, но знала, что это не спасёт её. Она слышала, как за дверью кричат соседи, как смех и удары сливаются в один липкий, бессвязный шум. Она скатилась в подвал, в ту самую темноту, где стоял сундук с бумагами, и прижалась спиной к сырой стене, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

Она не знала, сколько времени прошло. Час. Два. Вечность. Сверху доносились звуки — шаги, голоса, звон разбитой посуды. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Потом шаги затихли, и воцарилась тишина — такая же страшная, как и шум, потому что тишина означала, что всё кончено.

Мари все еще сидела в той же позе, боясь пошевелиться, издать хоть малейший звук. Когда крики, гогот и рыдания утихли полностью, Мари выползла из подвала и поднялась наверх. Дом был разрушен, вещи разбросаны, стены исцарапаны, но она не обратила на это внимания. Она вышла на улицу — и остановилась.

Улицы были пусты, но не той пустотой, которая бывает ночью или в тихий час. Это была пустота смерти. Тела лежали везде — на дороге, у колодца, на порогах домов. Женщины, дети, старики — все были мертвы. Кто-то был зарублен, кто-то сожжён, кто-то просто лежал с открытыми глазами, глядя в серое небо, и не видел его. Мари шла среди этих тел, не чувствуя ничего. Она не плакала, она просто шла, пока не доковыляла до площади, где стоял старый тис.

Под тисом лежало тело Греты. Её глаза были открыты, и смотрели в небо, и на губах застыла та улыбка, которую Мари видела у неё только раз — когда та говорила о смерти как об освобождении. Грета лежала, на её шее была глубокая рана, из которой вытекла вся кровь, и теперь она была похожа на разлитое вино, тёмное и густое, которое уже начало сворачиваться, превращаясь в чёрную корку. Рядом с ней лежал крест, который она всегда носила на шее, и теперь он был сломан пополам, и его острые края были испачканы кровью. Мари опустилась на колени и коснулась руки Греты. Кожа была холодной, и под пальцами она чувствовала кости, которые выпирали, как у птицы. Она не знала, что сказать, потому что все слова были уже сказаны, и некому было их слушать. Она сидела так долго, пока небо не начало темнеть, и ветер не принёс запах дыма — теперь он был везде, он пропитал воздух, землю и её одежду. Она встала, чувствуя, как ноги дрожат.

Мари с ужасом оглядывалась по сторонам, ищя хоть какое-то живое существо среди обгоревших и изуродованных тел. Ни одного движения, ни шелеста листьев, ни живого звука, только поднимающийся ровно вверх дым от обгорелых досок. Все вокруг потеряло и без того блеклый цвет, все стало серым, черным и грязным. Движение словно замерло, в глазах девушки отражалась вся деревня жизнь в которой прекратилась за несколько часов.

Глава 4

Глава 4

Убежище

Мари шла по улицам Ротенфельса, и каждый шаг давался ей с трудом, словно земля пыталась удержать её, втянуть в себя, как втягивает грязь брошенную монету. Она ступала осторожно, но это было бессмысленно — вокруг не было никого, кто мог бы услышать её. Только мёртвые. Они лежали повсюду, и каждый новый шаг открывал ей новую сцену, которая врезалась в память, как раскалённое клеймо, которое не сотрётся никогда.

Первое тело, которое она увидела вблизи, принадлежало молодой женщине, которую Мари знала по имени — Анна, дочь кузнеца. Она лежала на спине, раскинув руки, и её платье было разорвано от горла до пояса. Грудь была зверски изрезана, и Мари увидела, что кто-то вырезал на её коже что-то похожее на знаки, но она не могла разобрать, что это было — буквы или символы. Её глаза были открыты, и в них застыло выражение такого ужаса, что Мари не могла смотреть на них дольше секунды. Она отвернулась и пошла дальше, но запах уже начал проникать в ноздри — сладковатый, приторный, тот самый запах, который она чувствовала в лесу, но теперь он был смешан с чем-то металлическим, с запахом железа и соли, с запахом того, что когда-то было живым.

Она прошла мимо дома пекаря, который был открыт настежь. Внутри горел очаг, но пламя было слабым, и Мари заглянула внутрь — и увидела, что на столе, где обычно лежало тесто, теперь лежало тело самого пекаря. Он был разрублен пополам, и его внутренности свисали с краёв стола, как мокрые тряпки, и на полу была лужа, которая всё ещё медленно расширялась, и Мари поняла, что он умер недавно.

Она отшатнулась, чувствуя, как желудок сжимается, но не могла остановиться, потому что её ноги сами несли её дальше, к площади, к колодцу, где лежала женщина с ребёнком. Она подошла ближе, и теперь она могла рассмотреть их подробнее. Женщина была молодой, с распущенными волосами, которые слиплись от крови. Она лежала на боку, сжимая ребёнка в руках, и её спина была изрезана так глубоко, что Мари видела рёбра, которые торчали из разорванной плоти, как белые спицы, сломанные и смещённые. Ребёнок был мёртв, и его лицо было повёрнуто к ней, и глаза его были открыты, но не так, как у взрослых — они были пустыми, как маленькие стеклянные шарики, и в них не было ни страха, ни боли, только та пустота, которая бывает у вещей, которые никогда не успели научиться чувствовать.

Мари опустилась на колени рядом с ними, чувствуя, как грязь впитывается в её платье, и протянула руку, чтобы закрыть глаза ребёнку, но когда она коснулась его лица, кожа была холодной, и она ощутила под пальцами твёрдый, восковой налёт, который бывает только у мёртвых, и поняла, что он умер уже давно, возможно, ещё до того, как солдаты вошли в деревню. Она закрыла ему глаза, но веки не опустились — они остались открытыми, как у куклы, которую сломали и забыли.

Она встала и пошла дальше, и теперь она видела всё — всё, что она пыталась не замечать, когда шла мимо: изуродованные до ужаса тела, разбросанные как мусор, лица, которые уже не были лицами, а просто масками, застывшими в предсмертной агонии. Старик, которого она знала как фрау Шмидта, лежал у своего порога, и его голова была отделена от тела и лежала рядом, и в его глазах была та же пустота, что и у ребёнка, но в ней был ещё и страх — древний, животный страх, который не уходит даже после смерти. Мари смотрела на это, и внутри неё ничего не шевелилось — не было ни жалости, ни отвращения, но гнетущее чувство тревоги не отпускало.

Она дошла до дома Греты и замерла. Дверь была открыта, и Мари вошла внутрь. Внутри было темно, и пахло травами, которые теперь смешивались с запахом гари. Она прошла в комнату, где Грета обычно принимала людей, внутри было все разгромлено. Какие то тряпки валялись на полу, травы, которые Грета с таким трудом собирала лежали кучами на полу, перетоптанные и грязные. Смотря на это все, Мари стало не по себе, по спине и груди искрой прошелся холодный пот, руки лихорадочно затряслись, а ноги затвердели и не слушались. Она сделала усилие, напрягла каждую мышцу тела и кое как встала, и как могла быстро вышла на улицу.

И тогда она услышала это. Сначала это был просто звук — далёкий, приглушённый, как шум прибоя, который слышен за холмами. Но он становился громче, ближе, и в нём уже можно было различить отдельные ноты: крики, смех, ржание лошадей. Мари поняла, что они возвращаются. Те, кто был здесь, не ушли окончательно — они разбили лагерь где-то в лесу, и теперь они возвращались, чтобы добить выживших, чтобы забрать то, что не успели забрать в первый раз.

Мари метнулась со всех сил в лес. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, о камни, о тела, которые лежали на тропах, и только теперь она поняла, что лес — это не убежище. Это было продолжение того же кошмара, только сгущенным размашистыми лапами деревьев. Ветви хлестали её по лицу, и она чувствовала, как кровь стекает по щекам, как слёзы отчаяния смешиваются с грязью, как ноги подкашиваются, и она падает на землю, и земля холодная, и пахнет той же смертью, что и деревня.

Она лежала на земле, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как лёгкие горят, и смотрела вверх, на кроны деревьев, которые переплетались над ней, как готические своды, как те тени, что она видела в доме. Она не знала, сколько времени прошло. Она знала только, что они где-то рядом, что они ищут её, что они найдут её, как нашли и всех остальных.

Сделав усилие, Мари поднялась на ноги и пошла дальше, идя не к дому, а от него, в глубь леса, в ту самую чащу, где никто не жил, где даже птицы не пели, где тишина была такой густой, что можно было резать её ножом. И когда она уже почти не могла идти, она наткнулась на старый дом, который стоял среди деревьев, заросший плющом, с окнами, в которых не было стёкол, и с дверью, которая висела на одной петле. Это был дом, о котором она слышала от Греты — дом отшельника, который ушёл в лес и умер в одиночестве. Она не знала, была ли это правда, но сейчас это было неважно.

Она вошла внутрь, и внутри было темно, и пахло сыростью, и пахло той же смертью, которая была теперь с ней повсюду. Она села на пол в углу, прижав колени к груди, и позволила себе закрыть глаза. Она слышала, как вдалеке раздаются голоса, как они становятся громче, как кто-то смеётся, как кто-то кричит, как кто-то зовёт кого-то по имени.

Она не знала, что это за звуки — реальность или её собственное воображение, которое начало распадаться на осколки, как зеркала.

Немного погода, Мари начала приходить в себя и успокаиваться, она начала размышлять. Если она будет сидеть здесь, в темноте, среди запаха сырости и пыли, и ждать, когда они уйдут, когда шум стихнет, тогда лес снова станет тихим и пустым. И тогда она выйдет. Она ждала.

"Der Tod ist nicht das Ende, sondern der Anfang." — Смерть не конец, а начало.

Глава 5

Глава 5

Тишина

Дом в лесу был старым, но не разрушенным до конца. Его стены, сложенные из тёмного камня, покрылись мхом, который рос не только снаружи, но и внутри, проникая сквозь трещины и оседая на углах, как серая, влажная борода. Крыша местами прохудилась, и сквозь неё пробивались лучи тусклого света, падая на пол, где трава уже успела пробиться сквозь щели между досками, создавая странный, зелёный ковёр, который казался живым. Мари сидела в углу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на этот ковёр, следя за тем, как солнечные зайчики медленно перемещались по полу, отмечая время, которое она не могла измерить иначе.

Снаружи было тихо. Иногда тишину нарушал далёкий крик — человеческий, но искажённый, как будто его обладатель уже не был человеком, а стал чем-то другим, чем-то, что умеет только кричать, не зная других слов. Иногда доносился лай собак, но он был глухим, приглушённым, как будто доносился из-под земли. Иногда раздавался смех — громкий, пьяный, который разрывал тишину, как ткань, и снова стихал, оставляя после себя только эхо, которое медленно умирало в кронах деревьев.

Мари не двигалась. Она боялась, что любой звук, любой шорох привлечёт внимание солдат, тех, кто бродил по лесу, кто искал таких, как она, кто хотел найти её и сделать с ней то же, что они сделали с остальными. Она слышала, как они проходили мимо дома несколько раз — их шаги были тяжёлыми, уверенными, они ступали по мокрой земле, и этот звук напоминал ей о том, как в детстве она слушала, как отец ходит по двору в своих кожаных сапогах. Но это были не её отец. Это были чужие, и их шаги были шагами убийц.

Она сидела в темноте, и её мысли блуждали, как те собаки, которые лаяли в лесу. Она думала об Альберте, о том, как он лежал на кровати с открытыми глазами, о том, как она перерезала нить на своём запястье, о том, как он ушёл, оставив после себя только пустоту. Она думала о доме в Ротенфельсе, о том, что он, тоже был разрушен или сожжён, и о том, что теперь ей некуда возвращаться. Она думала о Грете, о её мертвом лице, о той улыбке, которая была на её губах, когда она умерла, и о том, что эта улыбка, возможно, была знаком — знаком того, что она наконец нашла то, что искала.

Она думала о Красной. С тех пор, как война пришла в Ротенфельс, она не слышала её голоса. Дом в лесу был тих, и в нём не было ни шёпота, ни скрипа, ни теней, которые двигались сами по себе. Только тишина и сырость, которые проникали в её кожу, в её лёгкие, в её мысли, делая их тяжелыми, вязкими, как та грязь, что прилипала к её башмакам.

Прошло несколько часов. Мари не знала точно, сколько — она потеряла счёт времени, когда тишина стала такой плотной, что она перестала различать день и ночь. Она знала только, что её тело начало дрожать от холода, что её руки стали синими, что в горле пересохло, а живот сводило от голода, который она все это время пыталась игнорировать. Она давно не ела, и теперь голод был не просто физическим — он был психологическим, он напоминал ей о том, что она жива, что её тело ещё требует пищи, хотя её душа уже начала умирать.

Она встала, чувствуя, как ноги затекли и не слушаются её. Она подошла к окну и выглянула наружу, стараясь не касаться рамы, которая могла скрипнуть. Лес стоял чёрный и неподвижный, и между стволами клубился туман, который поднимался от земли, как дыхание древнего зверя. Она не видела никого, но слышала, как где-то далеко смеются люди, и смех этот был слишком громким, слишком близким, чтобы она могла чувствовать себя в безопасности.

Она отошла от окна и начала осматривать дом. Внутри было пусто — только старый стол, сломанный стул и куча сухих листьев, которые ветер нанёс через разбитое окно. На стене висела икона, почерневшая от времени, и Мари подошла к ней, коснулась пальцами её поверхности. Икона была старой, с изображением святого, которого она не узнала, но в её глазах было что-то знакомое — что-то, что напоминало ей о взгляде Греты, когда та говорила о смерти как об освобождении.

Она опустилась на колени перед иконой, не зная, зачем, и закрыла глаза. Она не молилась — она не умела молиться, и даже если бы умела, она не знала, кому адресовать свои слова. Она просто сидела, чувствуя, как холод от пола проникает сквозь её платье, как тишина становится всё более густой, как её мысли начинают распадаться на отдельные образы: лица мёртвых, смех солдат, голос Красной, который она не слышала, но который, возможно, ждал её где-то за пределами этого дома.

И в этот момент она услышала шаги. Они были лёгкими, почти невесомыми, как у зверя, который крадётся по сухим листьям. Они приближались к дому, и Мари замерла, не смея дышать. Она слышала, как кто-то обходит дом, как останавливается у двери, как прикасается к деревянной поверхности, словно проверяя, заперта ли она. Она слышала, как скрипнула половица под чьей-то ногой, как кто-то вздохнул — тихо, почти беззвучно, но она услышала этот вздох, потому что она была настороже, потому что она ждала этого.

Она прижалась к стене, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как кровь стучит в ушах, как воздух становится вязким, как тот туман, что висел над лесом. Она не знала, кто это — солдат, другой беженец, или просто животное, которое искало убежище от дождя. Она знала только, что она не должна издавать ни звука, не должна двигаться, не должна даже дышать слишком громко.

Шаги замерли у двери. Мари слышала, как кто-то стоит на пороге, как прислушивается, как задерживает дыхание. Она слышала, как дверь медленно открывается — скрип петель был таким громким, что ей казалось, его слышно за несколько миль. Она видела, как в проёме появляется фигура — невысокая, худощавая, закутанная в какой-то тёмный плащ, который скрывал лицо.

Она не шевелилась, не дышала. Она ждала, когда этот человек войдёт, когда он увидит её, когда он закричит или убьёт её. Но он не вошёл. Он стоял на пороге, глядя внутрь, и вдруг Мари показалось, что она знает эту фигуру, что она видела её раньше, в доме, в зеркалах, в тех видениях, которые её мучили.

Это была женщина.

Она стояла неподвижно, и её лицо было скрыто капюшоном, но Мари чувствовала, что та смотрит на неё — не как на жертву, не как на врага, а как на кого-то, кого она искала. Мари не знала, что это значит, но она не могла пошевелиться, не могла закричать, не могла позвать на помощь, потому что голос застрял у неё в горле, как тот ком, который она чувствовала каждый раз, когда думала об Альберте.