Вдовий час

Глава 6

Глава 6

Погоня

Старуха исчезла так же внезапно, как и появилась. Мари моргнула, и её уже не было — только тень от двери, которая качнулась на ветру, и запах дыма, который остался в воздухе, как напоминание о том, что она была здесь. Мари не знала, была ли она реальной или ещё одним плодом её распадающегося сознания, но она чувствовала тепло на своём плече, там, где старуха коснулась её, и это тепло было реальным, как боль в её ногах, как голод в её животе, как страх, который снова начал подниматься из глубины её души.

Она встала, чувствуя, как ноги дрожат, и подошла к окну. Лес был тих, настолько, что тишина давила изнутри и сворачивалась страхом где-то в желудке. Даже ветер стих, листья на деревьях замерли, как будто весь мир затаил дыхание, ожидая чего-то. Мари не знала, что это было, но она чувствовала, что что-то изменилось. Что-то в воздухе стало другим — более плотным, более тяжёлым, как перед зарницей.

Она услышала звук, который заставил её сердце остановиться на мгновение. Это был не крик и не смех. Это был лай собак, но не тот, который она слышала раньше. Этот лай был ближе, громче, и в нём была та уверенность, которая бывает у гончих, когда они чувствуют запах своей добычи. Мари поняла, что они идут по её следу. Они знали, что она в лесу, и они шли по её следам.

Мари в эту же секунду, очнувшись от забвенного страха, поняла, что оставаться в доме нельзя, это тупик, где её быстро найдут. Она выбежала из дома, не думая, не разбирая дороги. Она бежала в ту сторону, где лес казался более густым, где между стволами было меньше просветов, где тени были глубже и темнее. Она бежала, чувствуя, как ветки хлещут её по лицу, оставляя на коже длинные, болезненные царапины, как корни цепляются за её ноги, пытаясь удержать её на месте, как её дыхание сбивается и становится хриплым, как у загнанного в угол зверя.

Мари не оглядывалась. Она знала, что если она оглянется, она увидит их — всадников на серых лошадях, с собаками, которые тянули поводки, с горящими факелами, которые разрывали темноту, как раны на теле ночи. Она знала, что они быстрее, чем она, что она не сможет убежать, но она продолжала бежать, потому что остановиться означало сдаться, а сдаться означало умереть, а она ещё не была готова умереть.

Вдруг, где то позади раздался истошный крик, было ясно, что собаки привели их к следу еще одного беглеца, скрывавшегося в чаще. Крики были пронзительные, но не долгие, после этого наступила небольшое затишье. Мари остановилась, присела за дерево, и стала вслушиваться. Минут пять собак не было слышно, только изредка тихий хрип.

Девушка привстала и тихонько выглянула из-за дерева, надеясь увидеть на каком расстоянии она от солдат. Сквозь деревья не было видно ничего, ни собак, ни солдат ни дыма. Внезапно что-то коснулось её маленькими коготками и царапнуло шею, что-то легкое, маленькое и рыжее. Бельчонок. Наверное, выпавший из дупла по своей детской неосторожности, он запищал и отпрыгнул куда-то в кусты. Но было уже поздно,

Мари невольно тихо вскрикнула, и то ли писк малыша, толи её сдавленный крик привлек внимание, через секунду она услышала оглушительный лай, крики и топот солдатских сапогов.

Глава 7

Глава 7

Выжить

Она бежала, пока не почувствовала, что земля уходит из-под ног. Она споткнулась о корень и упала, покатившись вниз по склону, ударяясь о камни, о сухие ветки, о влажную землю, которая липла к её лицу и волосам. Она лежала на дне оврага, чувствуя, как тело ноет, как кровь стекает по виску, как сердце колотится где-то в горле, и слышала, как лай собак становится всё ближе, как голоса людей смешиваются с этим лаем, как они кричат друг другу что-то на языке. Она лежала так, и вдруг в её голове прозвучал голос — не её собственный, не голос Красной, а голос Альберта, такой тихий, такой далёкий, как будто он доносился из-под воды.

— Вставай, — сказал он. — Вставай.

Она не знала, реальный ли это голос или она просто сошла с ума, но она подняла голову и не увидела никого.

— Вставай, Мари, — повторил он. — Ты должна бежать.

Она встала, опираясь на ствол дерева, и посмотрела в ту сторону, откуда, как ей казалось, доносился голос. Она чувствовала его присутствие, и это придало ей сил. Она побежала дальше, не зная, куда, но чувствуя, что он ведёт её, что он показывает ей путь между деревьями, между камнями, между теми местами, где её могли найти как луч света и надежды, освещающий путь.

Но собаки были быстрее. Она слышала, как они приближаются, как их лай становится всё более громким, как их дыхание смешивается с её собственным, они уже рядом, совсем рядом, за её спиной, и она чувствовала их запах — влажный, животный запах псов, который смешивался с запахом пота и крови.

Она бежала, пока не уткнулась в обрыв. Это была старая, заброшенная каменоломня, которая была заполнена водой, чёрной и неподвижной, как нефть. Она остановилась, чувствуя, как под ногами осыпается земля, и смотрела вниз, в эту темноту, которая отражала только небо, но не давала ответа, что там, в глубине.

И тогда она услышала голос за спиной. Он был грубым, хриплым, и говорил на языке, который она знала, но который теперь казался ей чужим.

— Стой, — сказал голос. — Не двигайся.

Она обернулась и увидела их. Всадников на серых лошадях, с факелами, которые освещали их лица, и она увидела их глаза — они не были человеческими. В них не было жалости, не было страха, не было ничего, что могло бы напомнить ей о людях, которых она знала. В них была только решимость, которая могла принадлежать солдатам, только тем, кто привык убивать, не задавая вопросов.

Она поняла, что не сможет убежать. Она стояла на краю обрыва, чувствуя, как её тело дрожит, как холодный пот стекает по её спине, как слёзы текут по её лицу. Она видела, как они спрыгивают с лошадей, как они приближаются к ней с каждым шагом, Мари догадалась, что это её конец.

Но она не хотела умирать, как все те, кто лежал на улицах Ротенфельса, с открытыми глазами, с застывшим ужасом на лицах. Она хотела жить. Даже если эта жизнь означала страдания, даже если она стала той, кого никто не хотел знать, она хотела жить.

Она повернулась к обрыву и закрыла глаза. Она не хотела видеть, как они приближаются. Она не хотела знать, что произойдёт с ней. Она хотела только помнить лицо Альберта, его голос, его руки, которые держали её, когда она была ещё жива.

И в тот момент, когда она уже была готова прыгнуть в чёрную воду, она почувствовала, как чьи-то руки схватили её за плечи. Они были сильными, грубыми, и они тащили её назад, на землю.

— Беги, — сказал кто-то, и в голосе было торжество, как у охотника, который наконец поймал зверя.

Мари закричала — впервые за все эти дни, впервые после смерти Альберта. Она кричала, как кричит человек, который теряет последнюю надежду, как кричит тот, кого уводят в темноту, из которой нет возврата. Её крик разнёсся по лесу, отскочил от деревьев, как эхо, и затерялся где-то в глубине чащи.

Через некоторое время сопротивлений, сил, чтобы отбиваться и кричать не осталось, даже просто дышать ей казалось слишком тяжело, силы покинули её, она обмякла и перестала кричать. Она позволила им взять себя, позволила им связать руки, позволила им тащить её обратно, к их лошадям, к их лагерю, к тому месту, где её ждала та судьба, которую она не могла даже представить. Она шла молча, ели волоча ноги, волосы лезли в лицо, голова опустилась ниже плеч, мысли путались в голове, как последняя нить, которая связывала её с тем, что когда-то было жизнью.

Глава 8

Глава 8

Грязь

Лагерь располагался в низине, между двух холмов, где когда-то стояла маленькая деревушка, от которой теперь остались только чёрные головешки и обгоревшие трубы, торчащие из земли, как пальцы утопленника. Дым всё ещё поднимался из пепелищ, смешиваясь с туманом, который опускался на землю с наступлением сумерек, делая воздух густым, почти осязаемым. Здесь пахло иначе, чем в Ротенфельсе. Здесь запах смерти был смешан с запахом пота, конского навоза, прогорклого жира и того сладковатого привкуса горелой плоти, который Мари теперь узнавала из тысячи других запахов.

Солдаты бросили её на землю у одного из костров. Земля была холодной и мокрой, грязь впитывалась в её и без того грязное платье, впитывалась в кожу, оставляя на ней липкий, тёмный след, как будто её уже начали закапывать заживо. Она слышала, как вокруг смеются люди, как они переговариваются на языке, который она понимала лишь отрывочно, потому что их голоса были пьяными и неразборчивыми, смешиваясь с треском дров и ржанием лошадей. Она лежала неподвижно, чувствуя, как её руки стянуты верёвками, как они онемели и стали холодными, как кровь перестала циркулировать, оставляя в пальцах тупую, ноющую боль.

Они начали с того, что просто били её. Долго, сначала ногами — грубыми, тяжёлыми сапогами, которые впивались в её рёбра, в живот, в спину, и каждый удар отдавался глухим стуком, который она слышала не ушами, а всем телом, как будто её внутренности были натянутыми струнами, которые рвались одна за другой. Она сворачивалась в клубок, пытаясь защитить голову, но они пинали её и по голове, и по рукам, и по тому месту, где когда-то был её живот. Она не кричала. Она не могла кричать, потому что в горле пересохло, и каждый вдох давался ей с трудом, как будто лёгкие были сжаты невидимыми тисками.

Один из них — низкорослый, с выбитыми зубами и глазами, которые бегали, как у крысы — взял нож и начал срезать с неё одежду. Он делал это медленно, с наслаждением, разрезая ткань вдоль швов, обнажая её плечи, грудь, бёдра. Она чувствовала, как холодный металл касается её кожи, оставляя за собой тонкие, красные линии, которые начинали сочиться кровью. Он смеялся, когда она вздрагивала от прикосновения лезвия, и говорил что-то на своём языке, и другие смеялись вместе с ним.

Потом они начали задавать вопросы. Они говорили на немецком, но с таким акцентом, что Мари едва разбирала слова. Они спрашивали о деньгах, о том, где спрятаны ценности, о том, есть ли в деревне кто-то, кто мог бы заплатить выкуп за неё. Она молчала, потому что у неё не было денег, потому что она не знала, где деньги, если они вообще когда-либо были у них с Альбертом. Они били её за каждое молчание, за каждое неловкое движение, за каждый взгляд, который она случайно бросала в их сторону. Один из них схватил её за волосы и приподнял её голову, заставляя смотреть в его глаза. Его глаза были бледно-голубыми, почти прозрачными, как вода в том колодце, куда Мари в детстве боялась заглядывать. Он сказал что-то, чего она не поняла, но она поняла смысл его слов по тому, как он улыбнулся, обнажив жёлтые, гнилые зубы.

Они взяли её, как брали всех остальных. Не спрашивая, не заботясь о том, что она чувствует, потому что она была для них не человеком, а вещью, трофеем, добычей. Один из них зажал ей рот рукой, чтобы она не кричала, и она чувствовала запах его кожи, смешанный с запахом дыма и крови, и её тошнило от этого запаха, но она не могла отстраниться, потому что его руки были сильнее. Другой держал её за ноги, разводя их в стороны, и она слышала, как они смеются, как они говорят между собой, как обсуждают её тело, как будто она была просто куском мяса, который они могли взять и выбросить.

Она ушла в себя. Она научилась этому за те дни, что провела в лесу — отключаться от реальности, уходить в ту тёмную комнату внутри себя, где не было ни боли, ни страха, только тишина и тьма. Она слышала их голоса, но они звучали приглушённо, как будто доносились из-под воды, и она видела их лица, но они были размытыми, как отражения в треснувшем зеркале. Она не чувствовала их рук, когда они касались её, не чувствовала земли под собой, когда они тащили её к одному из шатров, где было темно и пахло кожей и плесенью.

Но они не ограничились этим. Когда они закончили, они не ушли. Они взяли её за волосы и потащили к костру, где было светло и где другие смотрели. Один из них, тот, у которого были обожжённые руки, начал прижигать её кожу кончиком горящего прута. Она почувствовала, как огонь касается её живота, и крик вырвался из её горла, но он был заглушён их смехом. Она чувствовала запах палёной плоти, своего собственного тела, и этот запах был таким же, как тот, что витал над Ротенфельсом, над телами её соседей. Она поняла, что она теперь — такая же, как они. Её тело было их игрушкой, их способом показать, что они — хозяева.

Они резали её. Ножом, неглубоко, но достаточно, чтобы кровь текла, чтобы она чувствовала, как её кожа разрывается под лезвием. Они смеялись, когда она вздрагивала, когда она пыталась увернуться, но руки были связаны, и она не могла защитить себя. Они вырезали на её коже какие-то знаки — она не знала, что они означают, но она чувствовала, как они врезаются в её плоть, как остаются в ней, как напоминание о том, что она — их собственность.

Они сломали ей палец. Один из них схватил её за руку и резко вывернул мизинец, и она услышала хруст, который был громче, чем любой крик, и боль была такой острой, что она потеряла сознание на мгновение. Она очнулась, когда они плеснули водой в лицо, и она увидела, что палец висит в сторону, под неестественным углом, и она чувствовала, как кость движется внутри, как она трется о другие кости.

Потом они снова надругались над её полумертвым телом, опираясь на синяки,ушибы и раны. Мари теряла сознание несколько раз, но им это не нравилось, они как жнецы смерти питались страхом и болью в её глазах, каждый раз когда она погружалась во тьму, ее оглушали либо тяжелой пощечиной, или ледяной водой из ведра. Их было около десяти человек, может больше, Мари не считала, они были одинаковы грязны, вонючие и жестоки. Одного из них она запомнила в точности. Высокий темноволосый парень, не больше семнадцати лет, с очень нежными чертами лица, у него были мягкие руки, он ещё не успел завоевать мозоли. Ей показалось, что в нём нет той злости, которая была в остальных, он делал то, что ему велели, зажимал то, куда указывали. Но главное его отличие, он не смотрел на неё,он не искал боли в её глазах, ни разу не покосился на её тело, как будто нарочно отворачивался, и смотрел куда угодно только не на неё. Один из солдат указал ему на рот девушки, он послушно отворачивая голову, как сова, закрыл Мари рот. Он не давил, как остальные, просто сдерживал крики, давая дыханию прорваться наружу. Солдаты закопошились у её и начали смеяться, через мгновение Мари пронзила дикая боль внизу, и как молния прошлась по всему телу, что-то режущее. От боли она сжала зубы, они начали скрипеть и стучать, как в приступе лихорадки. Вдруг что-то мягкое появилось между зубами

Они били её по лицу, пока она не перестала видеть одним глазом. Она чувствовала, как кровь заливает её глаз, как он заплывает и перестаёт открываться. Она не знала, сколько это длилось. Часы. Дни. Вечность. Время потеряло всякое значение, потому что каждый момент был наполнен болью, и боль стирала всё остальное, превращая мир в одно сплошное, пульсирующее страдание, которое не имело ни начала, ни конца.

Она лежала на земле, и дождь начал падать — мелкий, холодный, бесконечный, как тот, что шёл в Ротенфельсе в последние дни перед войной. Она чувствовала, как капли касаются её лица, смешиваются с кровью, стекают по щекам, по шее, по тому месту на животе, где был ожог. Она слышала, как вокруг смеются, как пьют, как говорят о чём-то, что не имело к ней отношения, потому что она уже не была для них человеком. Она была просто телом, которое они оставили доживать свой срок.

Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в ту тьму, которая теперь была её единственным убежищем. Она не могла молиться, потому что не знала, кому. Она не могла плакать, потому что слёзы высохли. Она могла только повторять про себя одно имя, одно слово, которое держало её на грани безумия:

— Albert, — шептала она. — Albert.

Глава 9

Глава 9

Выжить

Она проснулась от холода. Он проник в неё, как вода проникает в трещины старого судна, заполняя каждую пустоту, каждую щель между костями, каждую клетку, которая ещё не умерла. Она лежала на спине, глядя в серое небо, и не чувствовала ничего, кроме этого холода и тупой, ноющей боли, которая пульсировала во всём теле — в рёбрах, в животе, в сломанном пальце, в том месте на коже, где ожог превратился в чёрную, запёкшуюся корку.

Она не знала, сколько времени прошло. Часы. Дни. Может быть, только ночь. Но небо было серым, и дождь перестал, и вокруг была тишина — не та тревожная тишина, которая предшествует опасности, а та глухая, мёртвая тишина, которая остаётся после того, как все ушли. Лагерь был пуст. Солдаты ушли, забрав с собой лошадей, припасы и то, что они считали ценным. Они оставили только пепелища костров, обломки повозок и тела тех, кто не выжил. Мари была одна.

Она попыталась пошевелиться, и боль пронзила её тело, как удар молнии. Она застонала, но звук был слабым, почти беззвучным, потому что горло пересохло и язык прилип к нёбу. Она попробовала сесть, опираясь на локти, но руки были всё ещё связаны за спиной, и верёвка глубоко врезалась в запястья, оставляя на коже тёмные, кровоточащие полосы. Она упала обратно на землю, чувствуя, как грязь прилипает к её щеке, как холод проникает в её тело через разорванную одежду.

Она лежала так, глядя на небо, и в голове её была только одна мысль — она жива. Она жива, и это было всё, что имело значение. Она не знала, зачем она жива, не знала, что будет делать, но она знала, что не умрёт здесь, в этом лагере, среди пепла и грязи.

Она начала двигаться. Медленно, осторожно, стараясь не касаться тех мест, где боль была сильнее всего. Она перекатилась на бок, подтянула колени к груди и попыталась достать руками до края своей юбки, чтобы разорвать ткань и использовать её как повязку. Но руки не слушались — пальцы онемели, и она не могла сжать их в кулак. Она снова упала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но она не позволила себе заплакать. Слёзы — это вода, а вода не поможет ей сейчас.

Она огляделась вокруг, и её взгляд упал на осколок разбитой бутылки, который лежал в нескольких шагах от неё. Стекло было мутным, покрытым грязью, но его край был острым, и он мог разрезать верёвку. Она начала ползти к нему, подтягивая тело вперёд, чувствуя, как каждый сантиметр земли царапает её кожу, как грязь забивается в раны, как боль становится невыносимой, но она продолжала ползти. Она ползла, пока не коснулась пальцами холодного стекла, и тогда она взяла его и начала перетирать верёвку на запястьях. Стекло резало её кожу, и она чувствовала, как кровь смешивается с грязью, но она не останавливалась. Она резала, пока верёвка не лопнула, и её руки упали на землю, освобождённые, но всё ещё онемевшие.

Она долго лежала, растирая запястья, пытаясь вернуть чувствительность в пальцы. Потом она медленно поднялась на ноги, опираясь на обгоревшее бревно, и оглядела лагерь. Всё было разрушено, сожжено, разорено. Вокруг лежали остовы телег, разбитые бочки, куски ткани и кожа, которые когда-то были частью одежды. Она увидела флягу, которая валялась у одного из кострищ, и подошла к ней, спотыкаясь, чувствуя, как её ноги дрожат и не слушаются. Она подняла флягу, открыла её и поднесла к губам. Вода была тёплой, пахла кожей и медью, но она пила жадно, не чувствуя вкуса, только облегчение, которое разливалось по её пересохшему горлу.

Она нашла кусок чёрствого хлеба, который кто-то обронил, и съела его, не чувствуя вкуса, только ощущая, как пища наполняет её пустой желудок, как он начинает болеть от непривычной тяжести. Она нашла рваный плащ, который кто-то оставил, и накинула его на плечи, чувствуя, как он защищает её от ветра, который начинал усиливаться. Она нашла нож — небольшой, с обломанным кончиком, но всё ещё острый — и взяла его, чувствуя, как холодная рукоятка ложится в её ладонь.

Она стояла посреди лагеря, глядя на дым, который поднимался к небу, и на тела, которые лежали в грязи. Она не знала, куда идти. Она не знала, где она находится. Она знала только, что должна уйти отсюда, как можно дальше, потому что если она останется, она умрёт — не от ран, а от того, что сдастся.

Она пошла в сторону леса. Шаги были неуверенными, каждый шаг отдавался болью в рёбрах, но она шла. Она переступала через обгоревшие брёвна, через лужи крови, через тела, которые лежали на её пути. Она не смотрела на их лица. Она не хотела запоминать их, потому что они были мёртвыми, а она была живой, и живым не нужно смотреть на мёртвых.

Лес встретил её гробовой тишиной. Деревья стояли неподвижно, их ветви были мокрыми от недавнего дождя, и только капли падали на землю, создавая тот звук, который она слышала в Ротенфельсе в последние дни перед войной. Она шла по тропе, которая петляла между стволами, и каждый шаг давался ей с трудом, но она продолжала идти, потому что остановиться означало умереть.

Она не знала, сколько прошло времени. Часы. Может быть, день. Она шла, пока не вышла на поляну, где стояла старая, полуразрушенная хижина, которая, видимо, принадлежала леснику или отшельнику. Дверь была открыта, и внутри было темно. Она вошла внутрь и закрыла за собой дверь, чувствуя, как стены защищают её от ветра и холода.

Она села на пол, прислонившись спиной к стене, и позволила себе закрыть глаза. Боль была всё ещё там, но она стала терпимой, как привычный звук дождя, который идёт уже несколько дней. Она думала о том, что ей делать дальше. Она не могла вернуться в Ротенфельс — там ничего не осталось, только пепел и мёртвые. Она не могла пойти в город — она не знала дороги, и на дорогах могли быть те же солдаты. Она могла только остаться здесь, в этом лесу, и ждать.

Но она не хотела ждать. Она хотела отомстить. Она запомнила их лица — те, что склонялись над ней в лагере, те, что смеялись, когда она кричала, те, что держали её за руки. Она запомнила их голоса, их запах, их повадки. Она знала, что если она выживет, она найдёт их. Она убьёт их. Не так, как они убивали — грубо, жестоко, бездумно, а так, как учил её дом, как учила её Красная. Она будет тянуть их нити, она будет забирать их жизни, она будет питаться их страхом и болью. Она станет тем, что они больше всего боятся.