Вдовий час

Глава 10

Глава 10

Старый Тис

Она шла всего несколько часов, хотя каждый из них казался вечностью. Лес закончился так же внезапно, как и начался, и она вышла на знакомую дорогу, которая вела в Ротенфельс. Ноги несли её по инерции, потому что силы давно оставили её тело, и каждый шаг давался с таким трудом, что она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как воздух становится густым и тяжёлым, как грязь прилипает к её разодранным башмакам, словно пытается удержать её на месте.

Деревня показалась ей на рассвете, когда небо окрасилось в бледный, болезненный розовый цвет. Она остановилась на холме и посмотрела вниз. Ротенфельс лежал перед ней, как открытая рана, из которой вытекла вся жизнь. От домов остались только обугленные скелеты, их стены почернели от огня, крыши обрушились, и только трубы торчали из пепла, как надгробные камни на бесконечном кладбище. Дым всё ещё поднимался из некоторых развалин, тонкими, почти невидимыми струйками, смешиваясь с туманом, который висел над землёй, как саван.

Она спустилась вниз, переступая через обломки, через головешки, через то, что когда-то было частью чьей-то жизни. Запах гари был повсюду — он смешивался с запахом сырости, с запахом гниения, с тем сладковатым привкусом разложения, который она теперь узнавала из тысячи других запахов. Её желудок сжался, но она не могла ничего вырвать, потому что он был пуст уже несколько дней. В горле пересохло, язык распух и прилип к нёбу, и каждый вдох давался с трудом, как будто воздух был густым и липким, как патока.

Она шла по главной улице, мимо домов, в которых когда-то жили люди, мимо колодца, который был засыпан землёй, мимо церкви, которая стояла с выбитыми дверями, и внутри неё было темно, и пахло ладаном, смешанным с запахом крови. Она не смотрела на тела. Их было слишком много, и они лежали повсюду — на дороге, у порогов, в окнах. Некоторые были изуродованы до неузнаваемости, другие лежали с открытыми глазами, глядя в серое небо, и их лица были спокойными, как у спящих, но она знала, что они не спят.

Она дошла до своего дома и остановилась. Он стоял на краю деревни, и он тоже был разрушен — стены обуглены, крыша обвалилась, окна выбиты. Но он всё ещё стоял, и это было единственное, что имело значение. Она подошла к двери, которая висела на одной петле, и толкнула её. Внутри было темно, и пахло гарью, и всё было перевёрнуто вверх дном. Она прошла внутрь, переступая через обломки, через разбитую посуду, через куски ткани, которые когда-то были её одеждой. Она дошла до спальни и упала на пол, прямо там, где когда-то стояла кровать, где они спали с Альбертом, и закрыла глаза.

Она лежала так, не в силах пошевелиться. Тело её было покрыто синяками и ранами, которые начали гноиться, и она чувствовала, как от неё исходит запах разложения — тот же самый запах, который витал над деревней. Её сломанный палец распух и почернел, и каждый раз, когда она случайно касалась им пола, боль пронзала её руку, как удар ножом. Её живот был покрыт ожогами, которые превратились в чёрные, запёкшиеся корки, и при каждом движении они трескались, и из них сочилась сукровица.

Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, час, может быть, два. Она просто лежала на полу, глядя в потолок, в котором была дыра, сквозь которую виднелось серое небо, и чувствовала, как её жизнь уходит из неё капля за каплей. Она не хотела ни есть, ни пить, ни двигаться. Она хотела только одного — чтобы всё закончилось. Чтобы боль прекратилась. Чтобы пустота, которая разъедала её изнутри, наконец поглотила её целиком.

Она лежала так, пока не заметила, что в углу комнаты висит верёвка. Это была старая, пыльная верёвка, которая когда-то использовалась для сушки белья, но теперь она просто висела на гвозде, забытая, никому не нужная. Мари смотрела на неё, и в её голове начала формироваться мысль — простая, ясная, неизбежная. Она могла закончить всё. Она могла уйти, как ушли все остальные. Она могла перестать страдать.

Она поднялась на ноги с трудом, чувствуя, как кружится голова, как её тело дрожит от слабости, как каждый мускул протестует против движения. Она сняла веревку с гвоздя и вышла из дома. Её ноги несли её к площади, к старому тису, который стоял там всё это время, чёрный, мокрый, с голыми ветвями, которые тянулись к небу, как руки утопленника.

Она шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в её сломанных рёбрах, как каждый вдох вызывает кашель, как кровь стекает по её ноге из открытой раны. Она шла мимо разрушенных домов, мимо почерневших деревьев, мимо мёртвой земли, и в её голове была только одна мысль: скоро это закончится. Скоро она будет свободна.

Она подошла к тису и остановилась. Дерево было выше, чем она помнила, и её ветви свисали низко, касаясь земли, как седые волосы. Она провела рукой по коре, и она была шершавой, холодной, как кожа мёртвого. Она бросила веревку на ветку и завязала узел, и её пальцы дрожали, но она сделала это правильно — туго, надёжно, так, чтобы она могла доверить ему свою жизнь.

Она нашла камень — большой, плоский, который лежал у корней дерева, и встала на него. Она чувствовала, как камень шатается под её ногами, как он вдавливается в грязь, как её тело дрожит от холода и слабости. Она взяла петлю в руки и надела её на шею. Она чувствовала, как верёвка касается её кожи, как она холодная и грубая, как она сжимается вокруг её горла, как её дыхание становится тяжелее.

Она закрыла глаза. Она чувствовала, как верёвка натягивается, как она начинает давить на её горло, как воздух перекрывается, и боль становится невыносимой. Она чувствовала, как её ноги отрываются от камня, как её тело повисает в воздухе, как тьма начинает затягивать её сознание.

Она слышала только звук собственного сердца, которое билось где-то в ушах, и ветер, который свистел в ветвях тиса, и больше ничего. Спустя несколько секунд она потеряла сознание, и не услышала тот громкий, резкий хруст сломанной ветви старого тиса.