Наследие предтеч Том 2 Ресурс

— Нурова, — сказал Рогов. — Думаю. Но по порядку: сначала Савельев, он сам приведёт следующего, если сочтёт нужным. Так надёжнее, чем мне лично вербовать человека, которого я знаю только по старым сводкам.

— Логично, — сказал я. — Выйдешь сегодня?

— Сегодня же. Аккуратно, без спешки — с такими людьми спешка стоит доверия.

— Знаю. Не тороплю. Хочу только, чтобы это перестало быть пунктом в списке и стало делом.

Дарья отставила чашку и выпрямилась.

— Раз уж заговорили о делах. Канал готов. Не полностью, но готов настолько, что можно тестировать вживую, не только на схемах.

— Рассказывай, — сказал я.

— Идея та же, что я набросала сразу, только доведённая до рабочего состояния, — сказала Дарья. — Ретранслятор Предтеч симулирует сигнатуру одного из существующих земных спутников связи. Не подделывает — копирует технический профиль сигнала настолько точно, что со стороны это выглядит как штатная работа настоящего аппарата. Трафик при этом не идёт напрямую вниз, к нам. Он дробится на множество потоков и расходится через цепочку узлов — десятки других спутников, прежде чем снова собраться в одной точке. И поверх всего этого — алгоритм Предтеч для анонимности, тот самый, о котором Архон рассказывал в первый вечер. Он размывает происхождение трафика до состояния шума.

— Десятки спутников, — повторил Рогов. — Их владельцы не заметят чужой трафик в своих же каналах?

— В том и смысл цепочки, — сказала Дарья. — Каждый узел видит только соседний скачок, не весь путь целиком. Со стороны любого отдельно взятого спутника это выглядит как обычная ретрансляция чужого пакета — вещь, которая происходит миллионы раз в сутки без всякого нашего участия. Подозрительной становится не передача сама по себе. Закономерность в ней — вот что бросается в глаза аналитику. Именно закономерность мы и убираем алгоритмом Предтеч, рассеивая её так, чтобы за ней ничего не читалось, кроме случайности.

— А если аналитик окажется упорным? — спросил Рогов. — Проверит сразу несколько узлов, сопоставит время?

— Тогда увидит совпадения, которые ничего не докажут, — сказала Дарья. — Каждый скачок цепочки живёт своей отдельной легендой, не связанной формально с остальными. Собрать их вместе можно только имея доступ ко всем сразу — а это уже не работа одного упорного аналитика, это операция уровня государства, и то не любого.

— Даже если кто-то заметит аномалию в одном из промежуточных узлов, — сказал Архон, — источник восстановить будет невозможно без одновременного доступа ко всей цепочке. Такого доступа сегодня нет ни у одной земной структуры.

— Что заняло два дня? — спросил я. — Схема звучит ровно так, как ты предлагала с самого начала.

— Две вещи, — сказала Дарья. — Мне нужно было понять логику алгоритма Предтеч достаточно глубоко, чтобы совместить её с земной маршрутизацией. А самой объяснить Архону, как устроен интернет на практике: протоколы, задержки, кто и как обычно ищет аномалии в трафике. Теория у него была с первого вечера. Практики — той, что накопили обычные земные администраторы, гоняясь за чужими взломами, — не было вовсе.

— И второе — обучающий контур сильно ускорил именно эту часть, — продолжила она. — То, что заняло бы недели разговоров, кресло передало почти напрямую. Я не столько разговаривала с Архоном, сколько загружала в себя куски его архива, а он забирал у меня то же самое через оверлей в обратную сторону.

— Кресло работает не только на рукопашный бой, — заметила Марина.

— Оно работает на любой готовый массив знаний, — сказал Архон. — Обмен между мной и Дарьей не был готовым массивом ни с одной из сторон. Это был процесс, который мы формулировали друг для друга по ходу дела. Кресло ускорило его усвоение. Самого процесса оно не заменило.

— Итог, — сказала Дарья, не дав разговору уйти дальше необходимого, — схема готова физически, не только на бумаге. Осталось проверить вживую.

Тестировать решили сразу. Дарья настояла: чем дольше решение остаётся теорией, тем больше шансов найти в нём ошибку слишком поздно.

В исследовательском блоке собрались все — даже Вейс, неохотно оторвавшийся от панели реактора ради того, что сам назвал событием, заслуживающим личного присутствия. Планк устроился на свободном стуле с таким видом, будто тоже здесь по делу.

— Активирую, — сказала Дарья.

Она провела рукой по проекции, и на объёмном экране развернулась схема, которую я видел уже несколько раз за последние два дня. Только теперь она перестала быть статичной. Две тонкие линии — исходящий и входящий поток — ожили одновременно. Данные шли в обе стороны, ровно, без сбоев на стыках узлов, помеченных условными точками между орбитой и десятками наземных станций, ни одна из которых не подозревала о своей роли транзита.

— Работает, — сказал я. Вопроса в этом слове не было — только констатация того, что видели все.

— Работает, — подтвердила Дарья. — Объём и скорость я держу на минимуме сознательно. Наращивать буду постепенно, несколько дней подряд, не одним скачком. Резкий всплеск трафика на новом узле заметнее любой аномалии в самом сигнале. Медленный рост для того, кто следит за статистикой сети, выглядит обычным ростом нагрузки, ничем не примечательным на общем фоне.

— Разумно, — сказал Рогов.

Вейс подошёл ближе к проекции и долго разглядывал график, не произнося ни слова, — та же сосредоточенность, с какой он изучал панель реактора.

— Пропускная способность одного-единственного аппарата, — сказал он наконец. — Причём не самого нового поколения, если понимать под этим сорок семь тысяч лет. Наша земная связь опирается на тысячи спутников именно потому, что ни один из них не способен на такое в одиночку. Занятно, до чего разные пути можно найти к одной и той же задаче.

— Разные объёмы задачи, — уточнил Архон. — Земные спутники решают её для миллиардов пользователей одновременно. Здесь — для одной базы. Сравнение не вполне корректно, но замечание принято.

— Архон, — сказал я. — Как справляешься с объёмом?

Пауза перед ответом вышла дольше обычной. Не намного — на долю секунды. Но достаточно, чтобы её заметили все, кто провёл рядом с этим голосом последний месяц.

— Требуется уточнение, — сказал Архон. — За восемьсот лет изоляции у меня накопился обширный архив данных о самих Предтечах. О том, как устроено мышление вида, продолжавшего развиваться без меня всё это время, — крайне мало. Объём информации, поступившей за первые секунды после активации, превысил всё, что я обрабатывал одномоментно за время работы на этой базе. Не сбой. Новая категория задачи. Оцениваю время на выстраивание устойчивых приоритетов фильтрации в несколько дней — синхронно с ростом самого канала.

— Тебе нужна помощь? — спросила Марина.

— Помощь в этом смысле означала бы, что кто-то способен выполнить фильтрацию быстрее меня, — сказал Архон. — Это не так. Требуется время. Не содействие.

— Честный ответ, — сказал Вейс. В его голосе звучало одобрение — так он реагировал на коллег, умевших признать предел собственной модели вместо того, чтобы прятать его за общими словами.

— Пока Архон привыкает, — сказала Дарья, — доступ к каналу уже есть у каждого из вас — через проекцию, вот как сейчас. После того как всё стабилизируется, добавим то же самое в оверлей. Не придётся идти в этот блок ради простого запроса.

— Покажи, — сказал я. — Не абстрактно.

Дарья на секунду задержала взгляд на проекции, потом заговорила, не поднимая глаз:

— Архон. Открытые источники. Моё увольнение из РЭБ ФСБ, двухлетней давности. Что осталось в публичном поле.

Проекция ответила быстрее, чем я набрал бы тот же запрос в обычном поисковике. Несколько результатов: сухие форумные обрывки бывших сослуживцев, обсуждающих чужую карьеру. Причины никто не назвал. Пометки, что дело числится открытым во внутренних сводках, тоже не нашлось.

— Тихо, — сказала Дарья. — Значит, либо закрыли совсем, либо просто не потрудились вынести куда-то, откуда я могла бы это увидеть.

— Внутренние базы недоступны через открытый канал, — уточнил Архон. — Перед вами исключительно публичный след. Закрытая часть требует другого уровня вторжения — и другого уровня риска.

— Знаю, — сказала Дарья. — Не прошу. Хотела увидеть, есть ли вообще что искать. — Она повернулась к остальным. — Это ответ на ваш вопрос про демонстрацию, Алексей. Два года я не могла узнать о себе то, что теперь узнаю за четыре секунды.

Марина присвистнула и потянулась к собственной проекции — судя по скорости, с которой задвигались её пальцы, список вопросов у неё был готов заранее.

— Архон, — сказала она, — а сколько сейчас градусов на северном склоне, где я вчера брала образцы? Обычным способом я узнаю это только через час, когда сама туда дойду.

— Минус три, ветер слабый, снег с полудня, — ответил Архон без промедления. — Данные метеослужбы, ретранслированные через тот же канал.

— Не хуже похода, — сказала Марина, и в голосе её звучало неподдельное удовольствие, без всякой обязательной оговорки следом.

— Дарья, — сказал я, пока остальные ещё не разошлись. — Два дня, и канал держит с первой же проверки. Спасибо.

Она пожала плечами, но взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем требовал простой ответ.

— Работа была общая, — сказала она. — Половину я бы не сделала без Архона.

— Тебе тоже, — сказал я, уже в пустоту зала. — За то, что взял на себя фильтрацию, не дожидаясь, пока кто-то из нас догадается об этом попросить.

— Благодарность принята, — ответил Архон. — Хотя объективной необходимости в ней нет: адаптация к новому объёму данных — часть моей функции, не отдельная услуга сверх неё.

— Всё равно, — сказал я.

Вейс тем временем уже возвращался к реактору, коротко махнув всем на прощание. Рогов, взглянув на часы, поднялся следом. Терминал давно сократил дорогу до города — разговор с Савельевым это не ускоряло: такие разговоры второпях не ведут. Я остался у проекции ещё немного, глядя, как ровные линии трафика идут в обе стороны, — маленькая, почти незаметная деталь на фоне всего, что предстояло построить, но добытая честно, не подаренная базой заранее.

Марина задержалась дольше остальных, разглядывая уже погасший было график с той жадностью до нового инструмента, что я узнавал в ней с первого дня знакомства.

— Знаешь, что мне спокойнее всего от всей этой истории с зондом? — сказала она, не оборачиваясь. — Что теперь, если он вдруг зашевелится, мы узнаем об этом сразу.

* * *

Архив перехвата оказался больше, чем я рассчитывала при заказе. Вейлар предупреждала — масштаб я оценила только теперь, разворачивая его по частям уже который цикл подряд. Обрывки переговоров, аналитика сети, что годами выстраивалась вокруг этой планеты и рассыпалась за считанные недели. Я читала не по датам — от структуры к отдельному узлу, который эту структуру и обрушил.

Сегодня дошла до раздела, помеченного как «второй провал»: донесение о группе, взятой живой и отпущенной без единого воспоминания о задании. Перечитала уже трижды. Каждый раз задерживалась на одном месте. Существо, способное стереть чужую память с такой точностью, что не осталось ни следа паники, ни малейшего сбоя психики у тех, кого лишили нескольких часов жизни, — не воспользовалось этой же способностью для чего-то более выгодного себе. Не подделало их память под ложную цель. Не оставило среди отпущенных наблюдателя, работающего вслепую. Просто вернуло людей туда, откуда взяло, будто саму возможность использовать их иначе никто и не рассматривал.

— Странная экономия силы, — сказала я вслух, обращаясь к пустой каюте.

— Уточните параметр, — отозвалась система.

— Не тебе, — сказала я и вернулась к архиву.

Дэрхан назвал бы это слабостью — неспособностью довести преимущество до конца там, где сила позволяет больше. Я всё чаще ловила себя на мысли, что назвала бы это иначе. Мысль эта не приносила облегчения. Чем точнее она формулировалась, тем труднее становилось держать её при себе до прибытия.

В архиве нашёлся и голосовой фрагмент — короткий, три секунды звука, снятого микрофоном разведывательного дрона задолго до его гибели. Разобрать слова переводчик не сумел, только интонацию: ровный, лишённый нажима тон человека, отдающего распоряжение, которое, судя по всему, не предполагало возражений. Я прослушала фрагмент четыре раза подряд, прежде чем заметила за собой эту привычку и остановилась. Не для протокола — для себя.

Вейлар зашла ближе к вечеру корабельного цикла, без предупреждения, как заходила всегда, — водные гуманоиды сиирэ вообще плохо понимали земную (то есть хассарскую) идею стука в дверь перед входом.

— Дэрхан запрашивал отчёт о ходе анализа, — сказала она. — Я ответила, что вы работаете. Не уточнила, над чем именно.

— Спасибо, — сказала я, не отрываясь от проекции.

— Не за что благодарить. Я просто предпочла точную формулировку неточной. — Вейлар опустилась в кресло напротив с той неспешностью, с какой садятся существа, не измеряющие время так, как измеряют его хассары. — Ты нашла что-то, что меняет оценку?

— Пока нет, — сказала я. — Нахожу то, что меняет мою собственную оценку. Директиве от этого пока ни холодно ни жарко.

— Разница, которую Дэрхан не готов услышать, — заметила Вейлар, — но которую готова услышать я, раз уж спросила.

Я не ответила сразу — сама не была уверена, что готова облечь наблюдение в слова, годные для чужих ушей, даже таких доброжелательных, как у Вейлар. Молчание затянулось, и она не торопила его закончиться, — качество, за которое я ценила её больше, чем за любое другое.

— Что бы ты ни нашла, — сказала наконец Вейлар, поднимаясь из кресла, — донесение перед Советом составляешь ты. Формулировка остаётся твоим правом, пока ты сама не откажешься от него.

— Пока не отказываюсь, — сказала я.

Она вышла, оставив меня наедине с архивом и проекцией, где на экране застыла последняя открытая страница — распечатка результата допроса, обрывающаяся на середине фразы. Дальше шла только пометка о стёртой памяти, будто редактор донесения сам не знал, чем закончить абзац, у которого не было привычного финала: ни смерти, ни пленения, ни бегства. Просто чистая страница там, где полагалось быть развязке.

Одиннадцать циклов пути. Осталось лететь восемь...