Наследие предтеч Том 2 Ресурс
— Сколько у нас времени до момента, когда Кворум перестанет считать базу абстракцией и займётся ею всерьёз?
— Неизвестно, — сказал Громов. — Может быть, годы. Может быть, меньше.
— Плохой ответ, — сказал Савельев без осуждения — так же ровно, как доложил бы о промахе на стрельбище. — Но с такими я работал чаще, чем с хорошими.
— Оружие у нас есть, — сказал Громов. — Больше, чем мы пока умеем применять как следует.
— Это я и надеялся услышать. — Он кивнул один раз, коротко. — Отсутствие умения — вопрос времени. Отсутствие оружия — вопрос, который время не решает.
— Хватит нас? — спросил он затем. — Людей.
— Пока нет.
— Кто ещё нужен?
— Нурова, — сказал я.
Он кивнул, без единого дополнительного вопроса, — так подтверждают то, что уже решили для себя заранее.
— Она справится, — сказал он. — Работали вместе однажды, недолго. Не суетится там, где суета стоит жизни.
— Моя оценка та же, — сказал я.
— Прежде чем продолжим, — вмешался Архон, — процедура допуска. Биометрия, генетический профиль, затем базовая интеграция.
Голос раздался из ниоткуда, и я увидел, как рука Савельева на долю секунды качнулась к боку, туда, где двадцать лет привычки держали кобуру, — и остановилась на полпути: тот же холодный расчёт, что срабатывает при виде безоружного гражданского в зоне поражения.
— Рефлекс, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Пройдёт.
— Реакция ожидаема, — сказал Архон. — Вы не первый, кого голос без источника заставляет тянуться к оружию.
— Приятно быть предсказуемым хотя бы в чём-то, — сказал Савельев, и это было первое, что прозвучало у него похожим на шутку за весь день.
— Генетический профиль — шестьдесят три процента, — сказал Архон несколько секунд спустя.
— Это хорошо или плохо? — спросил Савельев.
— Достаточно для полного функционала базового протокола интеграции, — сказал Архон. — Побочных эффектов не предвидится.
Капсула приняла его, — ни один мускул не выдал того, что происходило у него внутри, разве что едва заметное движение зрачков под сомкнутыми веками, будто он следил взглядом за чем-то, видимым только ему.
Крышка раскрылась через несколько минут. Он сел, тряхнул головой один раз.
— Прохлада была, — сказал он. — И тепловой контур на вашем запястье. — Он посмотрел на меня. — Пульс чуть выше нормы.
— Обычное дело для человека, только что познакомившего вас с ИИ, который старше вас на сорок семь тысяч лет, — сказал я.
— Логично, — сказал он, поднимаясь. — Не буду спрашивать, что ещё это умеет. Разберусь по ходу, как разбирался всегда.
* * *
Вечером мы поужинали привычным уже составом — шестеро за одним столом, притом что месяц назад нас было трое, — и Савельев говорил не больше обычного, но слушал внимательно: как Вейс в третий раз объяснял разницу между вчерашним омлетом и сегодняшним, как Дарья вполголоса делилась с Мариной результатами теста канала. К компании он не рвался и не сторонился её — держался ровно и нейтрально, как держится на новом месте любой профессионал, ещё не решивший, сколько личного пространства ему здесь причитается.
После ужина я повёл его в оборонный сектор, показать то, что рано или поздно станет его хозяйством. Утро подождало бы, но зачем — день и так вышел длинным. Полутьма здесь стояла всегда, независимо от часа: ряды законсервированного оружия, коридоры, где полировка стен обрывалась резче, чем в жилых блоках базы.
Савельев шёл вдоль рядов дронов неторопливо, останавливаясь у каждого класса ровно настолько, сколько требовалось, чтобы разложить незнакомую технику на понятные категории.
— Разведывательный класс, — сказал Архон, когда он задержался у «Тени» дольше обычного. — Функция — разведка и целеуказание. Не несёт вооружения.
— Сколько их всего? — спросил Савельев.
— Тридцать два «Иглы», двенадцать «Стражей», три «Тени», — сказал Архон. — Сорок семь боевых единиц в общей сложности.
Савельев помолчал, взвешивая цифру против чего-то своего, вынесенного из прежней службы и никак не озвученного вслух.
— Негусто для обороны периметра такого масштаба, — сказал он наконец.
— Достаточно при грамотном распределении, — сказал Архон. — Численность компенсируется координацией и скоростью реакции, недоступной живому расчёту.
— Посмотрим, — сказал Савельев без вызова в голосе, скорее как человек, оставляющий вопрос открытым до собственной проверки.
Он кивнул и двинулся дальше, остановившись наконец перед «Стражем» — корпус вдвое крупнее «Иглы», встроенный генератор силового щита, способного прикрыть десяток бойцов разом.
— Архон, — сказал он. — Ими можно управлять?
— Да, — сказал Архон. — Оборонный контур допускает управление авторизованными операторами при санкции Носителя.
— Это то же разрешение, что вы не даёте самому Громову? — спросил Савельев. — Или другое?
Пауза Архона вышла длиннее обычной — я успел различить эту разницу за месяц достаточно хорошо, чтобы отметить её сразу.
— Другое, — сказал Архон. — Санкция на доступ к отдельным системам — решение, которое Носитель вправе принимать в пределах уже установленного доверия. Полная разблокировка оборонного комплекса для него самого — вопрос иного порядка, требующий заключения о лояльности — вывод, для которого одного разговора мало, нужно долгое взаимодействие.
— Значит, вы доверяете ему настолько, чтобы он нами командовал, — сказал Савельев, — но не настолько, чтобы дать ему самому решать, когда нажимать на спуск.
— Точная формулировка, — сказал Архон.
Савельев кивнул, принимая разграничение спокойно, как принял бы любую другую деталь субординации, — не первый в его жизни случай, когда доверие к человеку и доверие к системе измеряются разными мерками.
— Как именно управлять? — спросил он.
— Два уровня, — сказал Архон. — Стандартный — через оверлей, целеуказание и команды в пределах покрытия ретранслятора. Расширенный — резонанс, управление без визуального контакта вообще. Он не гарантирован уровнем допуска и зависит от индивидуального профиля совместимости. Пока не проявлялся ни у кого, кроме единичных отклонений.
— То есть я получу первое, — сказал Савельев, — и, возможно, никогда не получу второе.
— Верное понимание.
— Оружие у бойцов — тоже под контролем? — спросил он.
— Личное оружие подчиняется отдельному протоколу базы, — сказал Архон. — Оборонный контур им не управляет. Одиночный или парный прицельный выстрел.
Савельев на мгновение прищурился, будто прикидывал, во сколько миссий это правило обошлось бы ему на прежней службе, а во сколько — спасло.
— Разумно, — сказал он наконец. — Очередь чаще выдаёт позицию, чем решает задачу. Удивлён, что до этого додумались люди — я ждал такое скорее от машины.
Он обошёл «Стража» по кругу, изучая сочленения конечностей и едва заметную прорезь, откуда, по моим словам, исходил направленный электромагнитный импульс, способный вывести из строя технику Кворума.
— Тогда начнём с анализа, — сказал он. — Полная спецификация: вооружение, защита, автономность, слабые точки.
— Инициирую передачу, — сказал Архон, и в его тоне мне послышалось нечто похожее на удовлетворение — то самое, что появлялось у него на вопросы по существу — вежливость он, кажется, просто не замечал.
Я оставил его там, у панели с разворачивающейся спецификацией. Попрощался коротко, зная, что дождусь в ответ разве что кивка, и пошёл к себе, чувствуя то спокойствие, что бывает, когда оставляешь дело в надёжных руках.
День начался разговором в чужом городе, а закончился ещё одним именем, вычеркнутым из списка Громова и вписанным в число тех, кто теперь делит с нами эту гору камня и всё, что под ней скрыто. Список, которым он пугал себя ещё месяц назад — энергия, люди, легализация, деньги, Кворум, — потерял сегодня ещё одну строку неопределённости. Не всю. Но достаточно, чтобы заснуть немного спокойнее, чем накануне.
Глава 9
Осколок Марина достала за одиннадцать минут — я засёк по времени только потому, что стоял в дверях медблока и больше делать было нечего. Капсула показывала колено подсвеченным контуром, разворачивающим кость и мягкие ткани в объёмную схему , и на этой схеме крохотный тёмный клин у сустава выглядел совершенно не так, как звучало в описании Савельева, когда он только упомянул колено, — «что-то мешает при смене погоды».
— Металл, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Старый, окислившийся по краю. Года три-четыре пролежал бы ещё спокойно, а там бы задел нерв.
— Осколок оперировали дважды, — сказал Савельев с капсулы, откуда саму схему ему было не видно. — Оба раза сказали — всё вышло.
— Второй раз вышло не полностью, — сказала Марина. — Сейчас выйдет.
Архон убрал клин из тканей мягким движением манипулятора, тонкого, как игла, и опустил его в лоток с сухим стуком, неожиданно громким после тишины процедуры.
— Заодно фиксирую два хронических процесса за пределами исходного запроса, — сказал Архон: — раннюю дегенерацию межпозвоночных дисков поясничного отдела и рубцовые изменения лёгочной ткани, вероятно посттравматические.
— Оба в пределах первого класса, — сказала Марина, сверившись со схемой на панели. — Рекомендую устранить в рамках того же сеанса.
— Устраняйте, — сказал Савельев, не спрашивая подробностей ни про диски, ни про лёгкие, — так же спокойно, как накануне не спросил, что именно почувствует во время генетического сканирования.
Я смотрел, как крышка капсулы опускается, и думал о том, что Марина за это время прошла путь от геолога, читающего структуру породы, до человека, произносящего «в пределах первого класса» с той же спокойной уверенностью, с какой раньше говорила о возрасте минерала. Архив Предтеч дал ей знание. Практика дала это спокойствие.
— Первый твой самостоятельный, — сказал я, когда Архон вывел итоговую сводку сеанса на панель. Просто наблюдение: я весь сеанс простоял в дверях и видел это своими глазами.
— Первый, — сказала Марина. — До сегодняшнего дня я только читала протоколы Архона, сама сеанс не вела.
— Незаметно, — сказал я.
— Заметно мне, — сказала она. — Руки не дрожали. Но волновалась я как на экзамене.
Час спустя Савельев вышел из медблока, разминая колено на ходу с таким видом, будто проверял чужое снаряжение после ремонта.
— Ну как? — спросил я.
— Странно, — сказал он. — Долгие годы знал, где заболит, если резко повернуться. Теперь не знаю. Придётся заново привыкать к себе.
— Плохая новость?
— Терпимая, — сказал он и добавил, помолчав: — Врачи в госпитале, помню, называли осколок «сувениром». Не самое приятное слово для того, что живёт у тебя в колене восемь лет.
— Здесь сувениры не оставляют, — сказал я. — Разве что по собственному желанию.
* * *
В кресло обучающего контура в тот же день сели трое.
Архон объяснил порядок заранее, пока мы шли к исследовательскому блоку: три программы, три параллельных сеанса, у каждого — своё содержание, зависящее от места в команде. Савельеву — рукопашный бой Предтеч и военная доктрина: тактика автоматизированной обороны, координация человека с дроном, история конкретных столкновений. Мне и Рогову — та же доктрина, без рукопашного боя: мы прошли его недавно, и повторного сеанса он не требовал. Мне отдельно — то, что Архон назвал стратегическим слоем: логика, стоящая за самой тактикой, выстроенная расой, воевавшей веками дольше, чем существует вся человеческая военная история.
— У меня уже есть рукопашный бой, — сказал Рогов, укладываясь в соседнее кресло. — Обидно, что нельзя пройти программу дважды просто ради удовольствия.
— Обучающий контур не развлекательная система, — сказал Архон.
— Знаю, — сказал Рогов. — Потому и обидно.
Савельев улёгся молча — с тем же коротким выдохом перед доверием незнакомому механизму, что я уже видел у половины команды за последний месяц.
Сеанс занял чуть больше часа. Открыв глаза, Савельев несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок с выражением человека, пересчитывающего собственные конечности после падения.
— Ну как ощущения? — спросил я то же, что утром спрашивал про колено.
Он сел, помолчал, разминая пальцы.
— Двадцать лет учил людей ломать друг другу кости руками, — сказал он. — Думал, знаю в этом деле всё, что вообще можно знать. Теперь чувствую то же самое, что почувствовал бы шахматист, которому вдруг открыли на доске ещё одно измерение.
— Знакомое ощущение, — сказал я.
— Не сомневаюсь.
Рогов поднялся из своего кресла куда обыденнее — не в первый раз для него.
— Доктрина у нас с тобой одна и та же? — спросил он меня.
— По содержанию — да, — ответил за меня Архон. — По глубине — нет. Носителю передан дополнительный стратегический слой, недоступный остальным до соответствующего уровня допуска. Также обоим переданы данные по столкновению на «Рубеже» восемьсот лет назад — единственная известная битва Предтеч с Кворумом, зафиксированная в архиве полностью.
— «Рубеж» — это что? — спросил Савельев.
— База снабжения в поясе астероидов, — сказал я. — Кворум атаковал её раньше, чем добрался до Цитадели. Мы ещё не были там сами.
— То есть у нас уже есть прецедент поражения, — сказал Савельев без всякой иронии, скорее как факт, который стоит держать в памяти отдельно от остальных.
— Есть прецедент выживания, — сказал я. — Цитадель устояла. «Рубеж» — нет. Разница в архиве прописана подробно.
— В доктрине отдельным разделом идёт координация человека с дроном при потере связи с центральным контуром, — добавил Архон. — На «Рубеже» гарнизон потерял управление автоматикой в первые минуты штурма и продолжал сражаться вручную, без единой согласованной схемы. Раздел построен на разборе именно этой ошибки.
— То есть учат не полагаться на технику там, где техника может отказать первой, — сказал Савельев.
— Учат иметь план на этот случай заранее, — сказал Архон. — Отсутствие плана и было настоящей ошибкой гарнизона. Техника лишь исполнила то, для чего создавалась, — отказала там, где отказывает любая техника рано или поздно.
— Разумно, — сказал Савельев тоном человека, привыкшего слышать похожие выводы куда более длинными словами и куда позже, чем следовало бы.
Стратегический слой я не стал озвучивать за него вслух. Скрывать было нечего — содержание пока укладывалось у меня самого с трудом. Предтечи планировали кампании десятилетиями вперёд, распределяя ресурсы так, чтобы ни один фронт не оставался открытым дольше необходимого срока, и держали правило, которое Архон сформулировал одной фразой: закрывать направления по очереди, не пытаться удержать всё одновременно. Применительно к «Дельта-7» и Кворуму это звучало почти банально. Применительно к тому, чем предстояло заниматься дальше, — куда менее банально.
Разведка учила искать один вывод на шаг вперёд. Стратегия Предтеч требовала другого — держать в голове сразу несколько направлений на много ходов дальше. Аналитик во мне никуда не делся; ему предстояло работать в паре со стратегом.
— О чём задумался? — спросил Рогов.
— О том, что придётся выбирать, с кем воевать в первую очередь, — сказал я. — Раньше казалось, что времени хватит на всё сразу.
— Времени никогда не хватает на всё сразу, — сказал Рогов. — Просто ты раньше не должен был выбирать вслух.
— Значит, будешь знать, зачем мы делаем то, что делаем, а я буду знать только как, — сказал Рогов мне, не обижаясь, скорее фиксируя очередную деталь субординации, ставшую за месяц привычной.
— Кому-то нужно решать, — сказал я.
— Не спорю. Просто отмечаю.
Савельев слушал этот обмен со стороны, не вмешиваясь, — новый в команде, ещё соотносящий чужие интонации с тем, что видел на прежней службе.
— У вас все разговоры так заканчиваются? — спросил он наконец.
— Не все, — сказал Рогов. — Иногда я ещё и шучу.
* * *
Вечером я закрылся у себя. Для того, что предстояло, хватало кресла, оверлея и тишины — больше ничего не требовалось.
— Готовы данные? — спросил я вслух, зная, что Архон услышит через контур комнаты так же ясно, как услышал бы прямую команду по каналу.
— Полная адаптация к объёму сети завершена этой ночью, — сказал Архон. — Проанализированы котировки за одиннадцать лет по западным площадкам — Нью-Йорк, Лондон, Франкфурт, — модели ценообразования шестнадцати классов активов, календарь корпоративной отчётности на следующие два квартала. Отдельно изучены схемы структурирования капитала через офшорные юрисдикции и методы, которыми обычно скрывают источник средств: без этого архитектура осталась бы красивой витриной без защиты внутри. Архитектура готова: семь торговых счетов через четыре юрисдикции — США, Британия, Швейцария, Каймановы острова, — ни один не связан с другим напрямую.
— Показывай, — сказал я.
— Валютная пара, евро к доллару, — сказал Архон. — Высокая ликвидность и минимальный риск проскальзывания — хорошая площадка для первого реального теста. Предлагаю открыть позицию объёмом в шестьдесят тысяч долларов. Уточню: это почти весь резерв команды на непредвиденные расходы.
Шестьдесят тысяч — почти всё, что у нас оставалось: моя пенсия, выходное пособие Рогова и остаток денег Вейса, сведённые в одну сумму ещё в первую неделю — на случай непредвиденных расходов снаружи. Непредвиденный расход и наступил, только не с той стороны, откуда мы его ждали.
— Знаю, — сказал я Архону. — Альтернатива хуже.
В оверлее развернулся график — тонкая дрожащая линия, за которой стояли, как я теперь понимал, миллионы решений миллионов людей, ни один из которых не подозревал, что на другом конце сделки сидит искусственный интеллект возрастом в сорок семь тысяч лет.
— Действуй, — сказал я.
Сделка закрылась через двадцать минут молчания — я успел просмотреть треть переданной мне сводки по военной доктрине, прежде чем в углу оверлея вспыхнула цифра.
— Плюс три тысячи, — сказал Архон. — Прогноз подтверждён с точностью выше расчётной.
— И всё? — спросил я, тут же услышав, как нелепо это прозвучало для такой суммы.
— Именно так это выглядит каждый раз, — сказал Архон. — Один результат — просто точка на графике. Предлагаю второй тест — другой класс актива, для независимой проверки модели.
Вторая сделка заняла больше времени: акции энергетической компании средней капитализации двигались медленнее валютной пары, и я успел закончить сводку про «Рубеж», прежде чем Архон произнёс «закрываю».
— Плюс двадцать семь тысяч, — сказал он. — Совокупный результат за два теста — тридцать тысяч долларов при исходном капитале в шестьдесят тысяч.
Я посмотрел на цифру дольше, чем она того заслуживала как строчка на экране.
— Это уже похоже на решение проблемы, — сказал я. — Причём быстрее, чем я рассчитывал.
— Два результата ничего не доказывают статистически, — сказал Архон. — Но экстраполяция по модели, при сохранении текущей осторожности объёмов, покрывает расходы команды на месяцы вперёд уже при нынешнем темпе, без выхода на объёмы, создающие статистический почерк.
— Сколько сделок в день ты предлагаешь?
— Три-четыре, не больше, — сказал Архон. — Реже, чем позволяет модель, — ровно настолько, чтобы прибыль не превращалась в аномалию, на которую кто-то захочет обратить внимание.
— Третья сделка сегодня? — спросил я.
— Не рекомендую, — сказал Архон. — Осторожность требует пауз не только в объёме, но и во времени между операциями. Одна и та же дисциплина, применённая к обеим переменным.
— Согласен, — сказал я и закрыл оверлей, впервые за месяц позволив себе подумать о том, на что хватит уже заработанного. Раньше в голове держались только дни, оставшиеся до дна счёта.
* * *
За ужином я сказал команде о биржевых сделках.
— У команды больше нет вопроса, на что жить и развиваться, — сказал я, когда Вейс отставил тарелку, а Дарья всё ещё смотрела что-то в оверлее вполглаза. — Мы с Архоном провели первые сделки на западных биржах. Тридцать тысяч долларов за два теста — и это только осторожное начало.
— За один день? — переспросил Рогов почти без интонации. Он всегда так спрашивал про цифры.
— За один день, — подтвердил я. — Дальше — три-четыре сделки в день, если модель Архона будет держаться так же стабильно. Дисциплина теперь важнее скорости: как не привлечь внимание тем, сколько мы зарабатываем. Дальше — по формуле, которую мы с тобой уже обсуждали. Твоя контора становится официальным работодателем всех нас: зарплата по договору, без анонимных переводов. Крупные покупки контора закрывает сама, напрямую, как имущество или услугу для сотрудника. На личные счета — только небольшие суммы, без совпадения по датам с торговыми днями.
— Со стороны — обычный частный консультант с шестью сотрудниками на скромном окладе, — сказал Рогов. — Документы подготовлю на этой неделе.
— Скромный оклад — это про меня? — спросил Вейс.
— Про всех, — сказал Рогов. — Ты хотел стабильности. Роскошь как раз и привлекает внимание.
Дарья наконец подняла взгляд от оверлея.
— Одна контора — одна точка входа, — сказала она. — Если её начнут копать, под удар попадём все разом.
— Знаю, — сказал я. — Простого выхода без этого риска не существует. Держим контору чистой и не даём повода для проверки — лучшее, что можно сделать при таких вводных.
Она кивнула, не то чтобы согласившись до конца, но приняв к сведению, — я уже достаточно хорошо знал эту манеру, чтобы не путать её с одобрением.
Второе, что я озвучил, было медициной.
— Капсула умеет больше, чем мы использовали, — сказал я. — Марина сегодня утром убрала Виктору старый осколок и два хронических процесса за один сеанс. Отдельно есть режим, которым никто из нас пока не пользовался: омоложение с косметическим эффектом. Отдельная процедура, доступная по запросу. Каждый решает сам, что сохранить, а что убрать, вплоть до конкретного шрама.
— То есть можно выглядеть на двадцать пять и оставить себе одну отметину для убедительности, — сказал Рогов.
— В общих чертах — да.
— Учту, — сказал он с интонацией полного отсутствия срочности.
— А я бы оставила всё как есть, — сказала Марина. — Мне нравится собственное лицо. Оно заработано.
— Не все со мной согласятся, — сказал я.
— И не должны, — сказала она. — Это как раз тот случай, где решать каждому за себя.
Третье было тяжелее первых двух, и я не стал смягчать переход.
— Это решение я принял один, ещё до вас, — сказал я. — Если кандидат, попавший на базу, в итоге отказывается работать с нами, отпустить его нельзя. Слишком много он к тому моменту видит. Мы стираем период с момента вербовочного разговора до момента возврата, без замены на другую картину, и возвращаем человека туда, откуда взяли, под легенду обычного обморока.
Марина отложила вилку.
— Уже применяли? — спросила она.
— Ни разу, — сказал я. — Надеюсь, что не придётся. Команда должна знать протокол заранее — объяснять его на бегу, в разгар вербовки, поздно и неправильно.
За столом стало тише, чем требовала сама новость: каждый примерял услышанное к собственному месту в команде.
— И последнее, — сказал я. — Речь не о кандидатах. О нас. Если кого-то из вас возьмут в плен и начнут допрашивать физически, я хочу поставить нейроблокировку, которая переводит человека в кому раньше, чем допрос дойдёт до результата. Не смерть. Остановка, которую можно отменить только отсюда.
— Значит, если меня возьмут, я сам решаю, когда уснуть, — сказал Рогов, — и буду спать, пока вы не решите проблему за меня.
— Именно так.
— А если не решим? — тихо спросила Дарья.
— Решим, — сказал я. — Своих не бросаем. Единственное правило, которое я не готов нарушить ни при каких обстоятельствах.
— Как технически это работает? — спросил Вейс, отставив чашку. — Кома по команде откуда угодно, без задержки?
— Имплант размером с рисовое зерно, — сказал Архон. — Устанавливается капсулой, за один сеанс регенерации — так же, как сегодня утром капсула заодно с осколком поставила Виктору два диагноза. Активация — мысленная команда через оверлей, таким же усилием, как открывают канал связи. Дистанционно я её не включаю: момент выбирает сам носитель, не я.
— А если сообразить успею не сразу? — спросил Вейс.
— Тогда придётся решить раньше, чем понадобится, — сказал Архон. — Провести черту между «ещё терплю» и «пора» я не могу вместо вас — это ваш выбор, имплант только его исполняет. Обратная связь физически исключена на уровне схемы: разбудить человека можно только капсулой, здесь, на базе.
— Абсолютной гарантии я не даю, — сказал Архон. — Только честную оценку рисков и выбор, который остаётся за человеком.
— Честная оценка рисков лучше, чем удобная ложь, — сказал Савельев. Помолчал, затем добавил, глядя на меня прямо: — На прежней службе правило «своих не бросаем» существовало на бумаге. Здесь, кажется, оно существует на самом деле.