Пастухи пустоты

Глава 1. Соль на коже

На коже корабля выступила соль.

Тимофей заметил её, когда уже собирался возвращаться. Под башмаком наружной фермы белела узкая полоса, похожая на иней. В тени она была почти незаметна; стоило рабочему фонарю пройти по ней, как между складками заблестели крупинки.

— Филипп, придержи сумку.

Молодой человек висел по другую сторону опоры, зацепившись обеими подошвами за решётку. При попытке вытянуть руку его развернуло, и сумка стукнулась о бок шлема. Тимофей подождал, пока помощник вернёт себя в прежнее положение.

— Держу.

— Не ручку. За нижнюю петлю возьми. Так она не будет вокруг тебя ходить.

За спиной Филиппа открывалась огромная медно-серая равнина. Она уходила под наружные фермы, под тёмные днища грузовых модулей, а дальше изгибалась к левому краю тела. Там, в нескольких сотнях метров, раскрывался первый плавник «Нарты». У его корня горела длинная зеленоватая черта. На этом расстоянии можно было принять её за ряд огней, если не знать, что электрических светильников там нет.

Станция стояла над ними — в наружной работе всё, что заслоняло звёзды, оказывалось наверху. Светлое колесо медленно поворачивалось вокруг осевого причала. В одном месте его обод был закрыт лесами. Сквозь них просвечивали жилые окна.

Тимофей передвинул страховочный карабин на соседнее кольцо, проверил замок и опустился к коже. Сцепления на подошвах держали его на решётке, третья точка крепления оставалась на поясе. Правая рука была свободна. Он поднёс к белой полосе наконечник пробоотборника.

От прикосновения по телу «Нарты» прошла слабая дрожь. Под пальцами, через инструмент и перчатку, Тимофей почувствовал два толчка. Потом крупинки поднялись целым пластом.

— Снимается плёнкой, — сказал он.

Филипп придвинулся, потянув сумку за собой.

— Отложение из питательной смеси?

— Может быть.

— После последней заправки меняли поставщика.

Тимофей не ответил. Он вёл наконечник вдоль края, стараясь не захватить живой покров. Белое оказалось тоньше, чем выглядело. На прозрачном кружке приёмника лежал неровный лоскуток, а под ним кожа была гладкой и тёмной. Через несколько секунд на ней показалась новая крупинка.

— Вот это снимай, — сказал Тимофей.

Филипп направил камеру слишком близко. На изображении остались только зернистая поверхность и белая вспышка от фонаря.

— Отведи руку. Ещё. Теперь видно.

По связи пришёл голос Никона:

— Доктор, у вас там ещё долго?

— Нашли неприятность.

— Мы тоже. Через двадцать минут причал начнёт разворот. Или заканчивайте, или опять будем просить задержать.

— Десять.

— Записал. Твои десять или человеческие?

— Сегодня человеческие.

Тимофей убрал пробу в наружное отделение сумки. Дальше следовало просто вернуться, но новая крупинка не давала ему подняться. Она росла в самой середине очищенного пятна, медленно раскрываясь. Белые зубчики расходились в стороны, как крошечные ветви. Вокруг них кожа оставалась неподвижной.

Над другим плечом Филиппа висел край переднего грузового модуля. Чёрная полоса вдоль его борта показывала, где заканчивалось укрытие. Ещё утром мальчишка спросил, зачем красить целую стену ради границы, которую видно на визоре. Тимофей предложил ему выключить изображение. Филипп выключил, посмотрел на сплошную темноту и больше не спрашивал.

Теперь он сам заметил приближающуюся черту.

— Мы уже на освещённой стороне будем.

Тимофей поднял голову. Станционное колесо сдвинулось. На его месте появилась звезда, до этого закрытая ободом; свет лёг на ферму и высветил царапины на шлеме помощника.

— Уходим.

Он закрепил пробоотборник на груди, взял сумку и дал Филиппу пройти первым. Помощник двигался быстро, пока видел перед собой очередное кольцо. Там, где требовалось оглядеться, всякий раз замирал.

В ста метрах от них медленно раскрылась вторая левая лопасть. Сначала Тимофей заметил только изменение фона: знакомые звёзды стали пропадать. Потом из темноты вышел огромный край, складка расправилась, и вдоль неё прошёл тусклый синий свет.

Филипп остановился.

— Она сейчас пойдёт?

— Нет.

— А почему…

— Она уже так делала. Не смотри на край. На мою руку смотри.

Тимофей протянул ему ладонь. Филипп схватился за неё и сразу потянулся всем телом, словно висел над земной пропастью. Карабин на его поясе принял нагрузку; помощник болезненно ударился бедром о решётку.

— Ноги отпусти, — сказал Тимофей. — Ты же двумя держишься. По очереди.

В ответ послышалось частое дыхание. Тимофей ждал, удерживая его перчатку. Впервые выйдя наружу, сам он застрял на точно таком же месте, только помощником у него был пожилой сварщик, который минут пять рассказывал, как в молодости красил потолок в квартире у тёщи. История была нелепой, длинной и, вероятно, выдуманной. Тимофей помнил её лучше первого диагноза.

— Видишь эту вмятину? — Он показал на поручень возле Филиппова локтя. — Олег контейнером задел. Собирался заменить до отхода. Если умрём здесь от старости, виноват будет он.

Филипп издал короткий, сердитый звук.

— Я не боюсь.

— Тогда не будем его ругать. Левую ногу.

Помощник отцепил подошву. Перенёс её на соседнюю перемычку. Потом освободил правую, и они снова двинулись к шлюзу.

Лопасть продолжала открываться. Между её основанием и телом пролегла широкая тень. Тимофей смотрел туда краем глаза: в этом возрасте «Нарта» редко расправляла складку полностью. Сегодня он видел поверхность, которая обычно была спрятана. Она казалась бледнее спины, почти серебряной, и на ней тоже лежало белое.

У входа Никон встретил их снаружи. Широкая фигура перекрывала половину люка. Он принял сумку, проверил, закреплён ли Филипп на поручне, и только тогда освободил место.

— Пятнадцать, — сообщил он Тимофею.

— Пять ещё осталось.

— Было десять.

— Значит, мы быстро.

Никон покачал шлемом. Когда Тимофей передавал ему наружный инструмент, с перчатки слетело несколько крупинок. Они разошлись возле дверной рамы, поймали свет и исчезли.

Врачебный блок располагался ближе всего к телу. Здесь не было пола в привычном смысле. Столы, шкафы и кушетка стояли вдоль трёх стен; четвёртую занимало смотровое окно. При включённом наружном свете за ним проступала кожа «Нарты», пересечённая тёмными тяжами крепления.

Тимофей отдал скафандр в сушильную нишу, умылся над втяжной раковиной и обнаружил, что у него опять разошёлся шов на левом носке. Взял из ящика другой. Пара вышла разных цветов, но до следующего утра это никого не касалось.

Филипп уже сидел у бокса. Наружная проба поступила в него по закрытому каналу, отдельно от людей и вещей. Помощник вывел изображение на большую стену.

Белая плёнка в увеличении напоминала лес после ледяного дождя. Тонкие стволики ветвились, соединялись друг с другом и держали между собой прозрачные мешочки. Внутри одного медленно перемещалась тёмная точка.

Тимофей подлетел ближе.

— Ты её согрел?

— До температуры поверхности.

— Здесь температура поверхности, — сказал Тимофей, показав на внешний датчик. — А ты поставил температуру под покровом.

Филипп быстро повернулся к управлению.

— Вернуть?

— Подожди.

Тёмная точка дошла до края мешочка. Прозрачная стенка прогнулась, потом выпрямилась. Две соседние веточки разошлись. Всё движение заняло несколько секунд и было таким определённым, что Тимофей невольно протянул руку к изображению.

— Оставь пока так. Только подпиши, что делал.

Филипп набрал время и режим. Тимофей следил за пробой. Прежде он видел похожую сетку на старых ранах: поверхностная ткань выстраивала временное укрытие, пока под ним рос новый покров. Но здесь ни раны, ни следа удара не было. Белое выступало вдоль ровного края подушки, куда человек не касался ничем острым.

Дверь открылась. В блок вплыла Лада Коврина, оттолкнувшись от поручня одной рукой. В другой она держала два закрытых стакана.

— Никон сказал, что вы нашли новую жизнь. Я решила успеть, пока она не потребовала отдельную каюту.

Она поставила один стакан в гнездо рядом с Тимофеем. Второй оставила себе. На Филиппа посмотрела вопросительно.

— Я кофе не пью, — сказал он.

— Это я помню. Тебе Родион оставил что-то красное.

Филипп посмотрел на Тимофея. Тот отпустил его движением ладони.

— Через десять минут зайди. И про температуру не забудь.

Помощник выбрался в коридор. Лада подтянула себя к свободному сиденью и закрепила ремень поперёк бёдер. Здесь она всегда садилась, хотя могла просто держаться за поручень. Тимофею казалось, что так капитан делала любую беседу длиннее, чем собиралась.

— Покажи, — сказала она.

Он увеличил мешочек с тёмной точкой. Лада смотрела без видимого восхищения.

— Это на ней?

— Под левой передней подушкой. И на внутренней стороне лопасти, если я правильно увидел.

— Повреждение?

— Пока не знаю. По старой картине — защитная ткань. Только защищать там нечего.

— Для выхода годится?

Он взял стакан, сделал глоток. Кофе оказался слишком горячим. Лада заметила, но не предложила подождать.

— Остальные показатели прежние. Питание берёт. На местные сигналы отвечает. Вчерашнее раздражение ушло.

— Я спросила про выход.

Тимофей вернул стакан в гнездо.

— Да. Но я хочу отложить успокаивающее до первого участка.

Лада посмотрела на него внимательнее.

Успокаивающее давали «Нарте» перед каждым большим отходом. На тесном причале её окружали чужие сигналы, движение аппаратов, отражения от станционных конструкций. С возрастом она стала отвечать на эту суету резче. Иногда сводила лопасти так быстро, что вздрагивали наружные фермы. Малый объём препарата позволял спокойно провести её к месту перехода, а дальше в знакомой работе нужда в нём исчезала.

— Почему?

— Чтобы увидеть, что делает эта ткань сама.

— Увидишь после рейса.

— Если мы её сейчас подавим, после рейса будет другая картина.

Лада молчала. На стене веточка оторвалась от общего лоскутка и медленно повернулась. В центре пробы образовался тёмный промежуток.

— У нас восемьдесят шесть пассажиров, — сказала капитан. — Не считая тех, кто работает. Один приехал сюда на операцию, второй возвращается с двумя ящиками для нового дома, у третьей отпуск кончился позавчера. Шестерым нужен шестой узел, остальные заплатили за дорогу до Двенадцатого.

— Я не предлагаю менять дорогу.

— Ты предлагаешь впервые за три года отойти без привычной помощи. Ради наблюдения.

Он хотел сказать, что три года — не срок для существа, живущего столетиями. По Ладиному лицу было видно: она ждёт именно этого ответа и уже раздражается.

Тимофей развернул перед ней изображение внутренней лопасти, снятое Филиппом. Белые полосы были видны плохо, но повторялись вдоль нескольких складок.

— Смотри. Это не одна подушка. Если там идёт восстановление, обычная доза может его задержать. Мне надо понять, что мы успокаиваем.

Она приблизила снимок двумя пальцами.

— Сколько тебе нужно до решения?

— Час.

— Сорок минут. И решение будет не по красивой фотографии.

— По ответу на малый раздражитель.

— Зоя будет рядом.

— Конечно.

Лада отстегнула ремень. Кофе допила одним глотком, смяла пустую ёмкость и убрала её в карман. Тимофей снова взял свой стакан.

— Ты мне его принесла, чтобы я согласился?

— Нет. Родион сказал, ты пропустил обед. На сытый желудок с тобой хотя бы можно спорить.

— Кофе не обед.

— Вот и скажи ему сам.

Она уже была у двери, когда снаружи по окну прошла тень. Оба повернулись.

Кожа корабля под окном медленно выпуклилась. Движение шло из глубины, широкое и ровное. Подушка крепления приподнялась вместе с ней, просела обратно. По белому краю пробежала зеленоватая искра.

Лада вернулась к поручню.

— Так раньше было?

Тимофей смотрел на место, которое уже снова казалось совершенно обычным.

— Не при мне.

Зоя пришла через семь минут. Она ещё не успела переодеться после работы в кольце, и одна штанина заправилась в мягкий ботинок. Увидев свой вид в тёмном экране, она сердито потянула ткань вниз.

— Если опять будем заставлять её терпеть причал, я за препарат, — сказала она. — Последний разворот она мне припомнила до самой внешней метки.

— Мы никуда не поворачиваем, — ответил Тимофей. — Только местные ответы, по одному с каждой стороны.

Кормчая посмотрела на белую сетку в боксе.

— Красиво. Можно я буду любоваться с другого конца провода?

Он уступил ей место у управления. Зоя проверила свободный объём возле левой лопасти, связалась с причалом и дождалась, пока наружная машина отойдёт за обозначенную границу. Затем поставила ладонь на широкую сенсорную полосу.

Обучение ходока занимало годы. Сигналы, которыми Зоя пользовалась сейчас, учили «Нарту» ещё до рождения Тимофея: небольшой нагрев у основания лопасти, короткая последовательность давления на три чувствительных участка, затем награда питательной струёй. Со временем многое связывалось с общим положением тела и видом знакомого пространства. Иногда животное выбирало путь раньше кормчего. Иногда упрямилось так, будто все годы работы были людской выдумкой.

Зоя дала самый слабый привычный сигнал.

Лопасть дрогнула. Её край начал закрываться. Тимофей следил за датчиками в основании и за новой тканью под окном. Белая полоса не изменилась.

— Ещё раз, — попросил он.

— Она уже ответила.

— Теперь с другой стороны.

Зоя перевела руку на соседнюю полосу. Правая лопасть сложилась чуть медленнее, чем левая. Затем обе приоткрылись, выравнивая тело относительно станционной тени.

На малом экране прыгнула линия давления под передней подушкой.

Тимофей наклонился к ней.

В обычном ответе приходила одна волна: сокращение подвижной ткани, распределение нагрузки, успокоение. Теперь за первой волной следовала вторая, более медленная. Она шла с противоположной стороны. Будто после шагов большого человека по той же лестнице осторожно спускался кто-то маленький.

— Повтори левую.

Зоя отняла руку от управления.

— Ты сказал — по одному с каждой стороны.

Он открыл рот и закрыл. Лада стояла у двери, ничего не говоря.

— Да. Ты права.

Кормчая посмотрела на него с некоторым удивлением, затем повернулась к собственному экрану.

— Местный ответ ровный. От причала уйду. Но если она начнёт сводить лопасти, остановимся. И не надо будет объяснять мне, что для неё это интересно.

Тимофей сохранил участок с двумя волнами. Ему уже хотелось проверить ещё три места и сравнить их с прошлогодней картиной, однако сорок минут закончились. Под окном «Нарта» лежала тихо. Маленькая тёмная точка в пробе перестала двигаться.

— Препарат пока не даём, — сказал он Ладе. — До внешней метки я остаюсь здесь. Зоя может остановить отход.

— Я и без тебя могу остановить отход, — ответила кормчая.

Лада улыбнулась.

— Тогда договорились.

Они ушли вместе. Через несколько минут по кораблю передали окончание посадки. Врачебный блок наполнился привычными звуками готовящегося рейса: короткие вызовы, стук закрываемых ниш, дрожание наружной фермы, по которой Никон проходил последнюю проверку.

Тимофей нашёл в ящике пакет с остывшей едой. Родион всё-таки принёс обед, пока они были снаружи. На крышке лежала бумажка: «Если опять скажешь, что некогда, съем тебя». Повар имел привычку сохранять бумагу от любых упаковок и писать на ней угрозы тем, кого любил кормить.

Тимофей разогрел пакет, сел у окна и открыл сообщение сестры. Она показывала ему комнату во Владивостоке: пустой стол, узкая кровать, занавеска, которую он не выбирал. На подоконнике стояли три горшка.

«Не пугайся, поливать буду я, — говорила сестра. — Ты только доедь. Мама опять спрашивает, сколько можно чинить одно и то же животное. Я ей ответила, что оно большое».

Он пересмотрел этот кусок дважды. По земному счёту сестра отправила его девять дней назад. Ответ попадёт к ней с одним из следующих рейсов; Тимофей обещал записать его вечером.

Снаружи станционное колесо начало уходить в сторону. Между фермами появились звёзды. «Нарта» расправила все шесть лопастей, и свет в глубине складок стал ярче. Корабль перестал походить на тёмный причал, возле которого зачем-то построили человеческие комнаты. Весь этот огромный, медленный организм собирался двигаться.

Тимофей отставил еду и проверил переднюю подушку.

Две волны повторились.

На этот раз он не дал нового раздражителя. Просто смотрел, как вторая, слабая линия догоняет первую.

Глава 2. Лишние места

До внешней метки «Нарта» дошла спокойно. Зоя даже перестала сердиться и передала в лечебный блок, что доктор может отправляться есть что-нибудь твёрдое.

— Твоя гора сегодня добрая, — добавила она.

Тимофей оставил Филиппа следить за пробой. Помощник уже успел восстановить на экране весь ход её нагревания и теперь, боясь новой ошибки, спрашивал разрешения прежде, чем передвинуть изображение. Тимофей дал ему два обычных задания и запретил спрашивать про размер окна. Потом выбрался в осевой коридор.

Жилые модули были соединены с неподвижной спинной фермой длинными переходами. Врачебный блок оставался рядом с телом; дальше начиналась человеческая часть корабля, где «Нарту» редко видели и почти никогда не чувствовали. Из коридора можно было попасть в одну из двух вращающихся жилых секций. Они стояли по разные стороны оси, уравновешивая друг друга, и в каждой имелся свой маленький мир со столовой, каютами и общим залом.

Тимофей закрепился в переходной кабине. Она закрылась, подождала совпадения скоростей и мягко потянула его в сторону. Сначала ремень просто прижался к бёдрам. Потом появилась тяжесть в ступнях. Когда открылась следующая дверь, он уже мог идти.

В коридоре пахло мылом и жареным луком.

Возле первой каюты женщина в зелёном платке пыталась уговорить мужа выйти. Муж стоял в дверях, опираясь на трость, и с неподдельным отвращением смотрел на уходящий вверх пол.

— Я сказал: позже.

— Позже все сядут.

— Тогда тем более позже. Не придётся выбирать место.

Тимофей замедлил шаг. Женщина заметила его врачебную нашивку и сразу повернулась.

— Скажите ему, что надо ходить.

— Я по другой части, — ответил Тимофей.

Мужчина посмотрел на него с благодарностью.

— Вот. Человек честно говорит.

— Я лечу корабль.

— Тем более пусть корабль и ходит. А я постою.

Женщина поправила платок. У неё было круглое лицо с очень светлыми бровями; сердиться всерьёз ей мешала улыбка, которую она всё время прятала.

— Нина Арефьева, — представилась она. — Это Семён. Никакой он не вредный, он просто последние двое суток…

— Нина, я сам умею о себе рассказать.

— Так расскажи. Человек уже стоит.

Тимофей показал на трость.

— Ульяна вас смотрела после посадки?

— Смотрела, — ответил Семён. — Всё, что нужно, сказала. Это моя жена хочет получить второе заключение, более строгое.

— Тогда я не гожусь. У меня пациенты в основном лежат.

Арефьев усмехнулся и всё-таки сделал шаг из каюты. Нина не стала помогать ему немедленно. Взяла со стенного крючка маленькую сумку, закрыла дверь и пошла рядом.

До столовой они дошли втроём. Семён двигался медленно, прислушиваясь к каждому шагу. На повороте его качнуло. Он остановился, посмотрел на трость, словно та могла объяснить происходящее, и попросил жену подождать.

Тимофей тоже остановился. Ему хотелось подхватить мужчину под локоть и довести последние десять метров, но Арефьев уже выбрал, за какой поручень возьмётся. Нина смотрела на мужа, сжимая ремешок сумки. Ни один из них не просил помощи.

В столовой переставлял стулья помощник капитана Вениамин Ровен, которого на борту звали Беней. Он делал это с таким видом, будто лично придумал, как обедают люди. Увидев Арефьевых, отодвинул крайний стол и постучал ладонью по сиденью возле стены.

— Тут не заденут. И Родион близко, можно жаловаться ему прямо.

— На что? — спросила Нина.

— Не знаю ещё. Он не сказал, что приготовил.

Из раздаточной донеслось:

— Ровен, третью добавку не получишь.

— Видите? Уже началось.

Тимофей помог поставить трость так, чтобы она не упала, и пошёл к дальнему концу зала. На столах лежали чистые салфетки. В небольших прозрачных ёмкостях стояло по одному зелёному побегу — Марта настояла, что в первый вечер людям нужны настоящие растения, даже если смотреть они будут в основном на тарелки.

За дальним столом молодая женщина распаковывала круглую чашу. Рядом сидела девочка лет одиннадцати и держала на коленях мягкий футляр. Женщина вынимала из него вещи осторожно, но без торжественности, словно раскладывала обычную посуду после переезда.

— Вы здесь выступать собираетесь? — спросил Тимофей.

Она подняла голову. Волосы были собраны небрежно, одна прядь прилипла к щеке.

— Если разрешат. Мне обещали общий зал после ужина. А сюда принесли по ошибке.

— Кто принёс?

Девочка указала на себя.

— Мы сами. Тут тоже общий зал, по-моему.

Женщина засмеялась.

— Арина Чекмарёва. Это Варя. Мы вечно входим не в ту дверь, но обычно успеваем уйти до начала чего-нибудь важного.

Тимофей назвал себя. Арина посмотрела на нашивку.

— Корабельный врач?

— Для самого корабля.

— Тогда вам можно пожаловаться на звук. Он у вас здесь странный.

Она провела пальцем по краю чаши. Тонкий прозрачный звон поднялся над разговорами. Варя улыбнулась, будто мать произнесла знакомое слово на чужом языке.

Тимофей прислушался. В звуке дрожала низкая неровная нота.

— Вентилятор под полом, — сказал он.

— Я знаю. Но он попадает туда, где у меня начало. Всё время хочется начать ниже.

— Можно выключить на несколько минут.

— Ради музыки лучше не выключать воздух. Мы обойдёмся.

Она снова коснулась чаши, теперь чуть иначе, и прежняя дрожь исчезла в другом звуке. Варя забрала у неё мягкую прокладку, сложила вдвое и ловко подложила под основание.

— Так не передаётся от стола, — объяснила девочка Тимофею. — Мы в гостинице тоже подкладывали. Там под нами стирали.

Ровен подошёл с пустым подносом.

— У меня есть предложение. Сначала вы дадите людям поесть, потом я отнесу это куда нужно. Бесплатно. За право не петь.

— Кто вам предложил петь? — спросила Арина.

— Никто. Но я заранее защищаюсь.

Варя засмеялась. Тимофей взял ближайший футляр и вместе с помощником капитана перенёс инструменты в маленькую кладовую возле общего зала.

После ужина столовую закрыли для уборки. Тимофей остался помогать Родиону с последними подносами: ему нравилось несколько минут заниматься работой, в которой не требовалось догадываться, что именно произошло.

Повар складывал чашки в мойку. В его руках даже тонкая посуда выглядела надёжной. На плече белела засохшая полоска муки; Родион пытался стряхнуть её локтем, только размазывая.

— Ты хоть с сестрой поговорил? — спросил он.

— Запись посмотрел.

— И ответил?

— Ещё нет.

— Она тебя скоро обратно не примет. Найдёт квартиранта, который отвечает.

— Она не хозяйка моей жизни.

— Комнаты хозяйка. Начни с этого.