Пастухи пустоты

Филипп спросил, был ли Шерстов знакомым.

— Знакомым, — ответил Тимофей.

Помощник подождал, но больше спрашивать не стал. Подвинул к врачу стакан в закрытом держателе и ушёл проверять наружные камеры.

До спасённых оставалось семь часов. За это время можно было успеть испугаться, успокоиться и снова испугаться. Тимофей начал готовить переносной комплект, хотя Ульяна ещё не просила его лететь. Он взял инструменты для живой ткани, посмотрел на них и заменил половину крепежом для носилок.

* * *

На «Нарте» утро наступило раньше будильников.

Ровен разбудил пассажиров тихим объявлением. Объяснил, что они принимают людей с повреждённого корабля, что общий зал временно станет спальней и что просьба освободить проходы относится также к тем сумкам, которые, по мнению владельцев, никому не мешают.

Родион приготовил большую кастрюлю густой каши. Марта развесила новые полотняные перегородки между складными креслами и поругалась с Олегом из-за места для чужих вещей. Олег утверждал, что у спасаемых вещей не будет. Марта предложила ему попробовать покинуть корабль без своих трёх одинаковых курток.

Тимофей шёл к малому причалу, когда из каюты вышел Семён Арефьев. На нём была та же рубашка, только застёгнутая не на ту пуговицу.

— Мы можем уступить нижнюю койку, — сказал он. — Если кому тяжело двигаться.

— Вам самому тяжело.

— Мне трудно ходить. Лежать я умею на любой высоте.

Из-за его плеча выглянула Нина.

— Он всю ночь думал, как забраться наверх. Скажите, что не надо.

Тимофей улыбнулся, но отвечать за Ульяну не стал. Попросил пока оставить обе койки свободными от багажа. Семён принял это как начало переговоров и отступил в каюту.

В шлюзе уже сидела Инна Плис, затягивая ворот скафандра. У неё были коротко остриженные волосы и небольшой свежий ожог на подбородке. Тимофей посмотрел на него.

— Не от двигателя, — сказала она. — От пирожка. Очень опасное оборудование.

Никон проверял сцепления на подошвах. Он делал это в одном и том же порядке, не отвлекаясь ни на разговор, ни на экран с чужими корпусами. Рядом Ульяна упаковывала последний мягкий воротник для фиксации шеи.

— Твоя работа там — свет и переноска, — сказала она Тимофею. — Если я попрошу держать, держи. Не помогай другим способом, пока не скажу.

— А если увижу живой кусок корабля?

— Скажешь. Я постараюсь не обидеться, что он тебе интереснее моей сумки.

Лада проводила их по связи. Она ещё раз назвала сторону подхода, напомнила о незакреплённой стреле и попросила Инну не принимать чужую картинку за нынешнее положение металла. Передача с «Тавры» шла с перерывами.

Челнок отошёл. «Нарта» осталась позади огромным тёмным берегом; светлые человеческие окна на её спине казались редкими и хрупкими. Тимофей вдруг увидел собственный дом глазами того, кто собирается впервые туда войти. Несколько тысяч тонн металла, подвешенных к существу, которое восемь минут не отвечало ни на один знакомый вопрос.

Он отвёл взгляд к чужим корпусам.

Они были больше, чем казались на экране. Два длинных цилиндра соединялись коротким толстым переходом. Вращение жилой пары остановили, но вся конструкция медленно кувыркалась вокруг другой оси. Обломанная стрела торчала из заднего узла; её свободный конец двигался широкой дугой. На белом борту виднелись жёлтые пятна утеплителя.

Рядом медленно поворачивалась белая панель с чёрной полосой по краю. В её середине было написано: «Бельё».

Инна отвела челнок от панели и не пошла к ближнему шлюзу. Облетела корпуса, посмотрела на стрелу с другой стороны и подвела челнок к уцелевшему боковому гнезду.

— Долго будет держаться? — спросила Ульяна.

— Для нас хватит, — ответила Инна. — Только обратно идём по одному. Не делаем из перехода праздничную толпу.

Никон вышел первым. Закрепил страховку, проверил чужое гнездо вручную и лишь потом разрешил стыковку. Пока шлюзы соединялись, Тимофей увидел на нижней стороне обломанной фермы тёмную полосу. К ней прилипли белые нитки, похожие на соль из первой пробы.

Он отметил место на записи.

— Вижу, — сказал Никон, хотя его не спрашивали. — Потом. Сейчас у нас дверь.

* * *

Внутри пахло людьми, перегретой изоляцией и чем-то сладким, разлитым давно и неубранным. Невесомость собрала мелкий мусор у вентиляционных решёток. На стене возле шлюза качалась детская варежка, привязанная к крючку короткой ниткой. Детей на «Тавре» сейчас не было; вещь осталась от другого рейса.

Неля встретила их в расстёгнутой рабочей куртке поверх домашнего платья. На груди виднелось большое мокрое пятно. Она вытирала руки о подол, хотя руки были сухими.

— Я воду пролила, — сказала она Ульяне. — Всё время проливаю.

— Покажите, где раненые.

Неля кивнула и повела их через жилой отсек. Люди сидели вдоль стен, притянутые ремнями к поручням. Один мужчина держал перед собой пустую обувную коробку. Другая женщина спала, уткнувшись лбом в свёрнутую куртку; её сосед придерживал куртку, чтобы та не уплыла.

Капитан «Тавры» находился у торцевой двери. Глеб Ракитин был невысоким широкоплечим человеком с красной полосой от удара поперёк лба. Он хотел отстегнуться, увидев пришедших, но Неля положила ладонь ему на плечо.

— Сидите, Глеб Павлович. Они уже здесь.

— Стрелу…

— Видели стрелу, — сказала Инна по связи. — Обошли. Ваше предупреждение получили.

Капитан закрыл глаза. Тимофей заметил, что всё это время он сжимал в кулаке обломок пластмассовой ручки.

Ульяна остановилась возле молодого парня, лежавшего на закреплённом матрасе. Его правая рука была обёрнута несколькими слоями ткани. Снаружи ткань оставалась сухой. Парень следил за врачом и старался выглядеть скучающим.

— Данила Тесов, — представился он прежде, чем его спросили. — Девятнадцать. Соображаю нормально. Сильнее нажимать не надо.

— Я ещё не начала.

— Просто предупреждаю.

— Очень полезно. Тимофей, свет сюда.

Он закрепил фонарь над её плечом. Ульяна развернула только край повязки, задала несколько вопросов и снова закрыла. Данила смотрел в потолок. Неля отвернулась к стене.

— Сначала его, — сказала врач. — И ещё двоих, которых я отметила. Остальные подождут второго подхода. Мне нужны ровная поверхность и место у головы.

Тимофей подхватил нижний край носилок. Данила попытался помочь здоровой рукой, но Ульяна мягко убрала её на живот.

— Сейчас ты пассажир.

— Я вообще-то по ремонту.

— Тем более отдохни. Тут без тебя ещё хватит поломанного.

Они протащили носилки мимо торцевой двери. На её прозрачной вставке изнутри лежала чёрная перчатка. За ней уходил в темноту сплющенный проход. Тимофей понял, что именно осталось в отключённой части, и слишком резко повернул голову.

— Ниже край, — сказала Ульяна.

Он опустил носилки, пропуская их под выступом, и больше не смотрел в дверь.

Первый рейс ушёл с ранеными и Ульяной. Тимофей остался с Никоном. В челноке было двенадцать мест, но лежачие люди заняли больше обычного. Инна обещала вернуться через полчаса: «Нарта» уже сократила дистанцию и держалась за пределами опасной дуги стрелы.

Неля начала собирать остальных. Выдавала каждому пакет, просила назвать имя и повторить, что оставлено в каюте. Один мужчина возмутился, что у него две сумки. Она посмотрела на него с такой усталостью, что он сам достал из первой всё лишнее и сложил на стол.

Тимофей помогал затягивать пакеты. В них лежали лекарства, записанные семейные архивы, тёплые носки, инструменты, странные мелочи, ценность которых было невозможно угадать. Из обувной коробки мужчина вынул маленькую рамку и попросил завернуть её в полотенце. Рамка была пустой: фотографию он уже перенёс в память браслета. Тимофей не стал спрашивать, зачем ему дерево.

— Он сам делал, — сказала Неля, заметив взгляд. — На Земле. В Перми. Там у него мастерская была.

— Я и сейчас могу, — сердито сказал мужчина. — Только дерева нет.

— Вот приедете, сделаете, — ответила она и ушла к следующему.

Когда люди собрались возле шлюза, Тимофей спросил, где находился Антон перед аварией. Неля показала на торцевую дверь.

— У себя. Они с Алёной смотрели переднюю опору. Она инженер у нас. Была.

— Запись осталась?

— Не знаю.

Он уже хотел попросить доступ к служебной сети, но увидел, что она ждёт другого вопроса.

— Мы заберём их, — сказал он. — Если проход позволит.

Неля медленно кивнула.

— Я вам покажу снаружи. Никон уже смотрел. Там открыто с другой стороны.

* * *

Третий рейс ушёл с последней большой группой. В корпусе осталось пятеро живых: Неля, капитан, один пожилой грузчик и двое с «Нарты». Грузчик не мог пройти в скафандре без посторонней помощи; он терпеливо ждал, пока Неля застёгивала на нём чужой комплект.

Никон вызвал Тимофея к наружному переходу. Они вышли на короткую площадку, удерживаясь каждый на своей страховке. «Нарта» светилась вдалеке. Челнок, возвращавшийся от неё, был пока крошечной точкой.

Тёмная полоса на ферме оказалась куском наружного покрова «Тавры». Толстая, почти неподатливая пластина завернулась у края, обнажив гладкую нижнюю сторону. На ней не было разодранных глубоких тканей. Распределённая опора удержала то, к чему была прикреплена, — и унесла этот слой с собой.

Тимофей провёл по краю зондом. Под пластиной шла белая сетка, сдавленная и сухая. Накануне он видел похожую на «Нарте», но здесь она была шире ладони.

— Порвалась? — спросил Никон.

— Отделилась.

— Это лучше?

Тимофей посмотрел на раздавленный служебный блок.

— Не для тех, кто здесь сидел.

Он взял маленькую пробу и убрал инструмент. В голове уже выстраивалась картина: верхний слой сдвинулся, опора потащила ферму, противоположное крепление осталось на месте. Дальше металл делал с людьми то, для чего его никто не собирался использовать. Но пока это была только картина. Он не видел самого движения и не знал, какая опора отказала первой.

Никон протянул ему второй конец мягкой переноски.

— Держи здесь. За край не цепляй, он режет.

Они работали долго. Сперва пришлось открыть наружную обшивку, потом закрепить то, что ещё могло сдвинуться. Тимофей почти не смотрел на лицо Антона. Узнал его по кисти: при их встрече на большом пальце была синяя краска. Она осталась и сейчас.

Алёну Вишневскую он прежде не встречал. На внутренней стороне её шкафчика была приклеена записка с тремя пунктами, и последний кто-то перечеркнул сердитой волнистой линией. Тимофей прочитал только одно слово — «позвонить» — и отвёл фонарь.

Когда обе переноски были закреплены снаружи у шлюза, Неля передала ему маленький жёсткий накопитель.

— Нашла в жилой сети. Последняя общая запись. Не знаю, есть ли там то, что вам нужно.

Он принял накопитель и хотел поблагодарить, но она уже отвернулась. Капитан стоял в дверях, одетый в аварийный костюм. Красная полоса на лбу потемнела. Он смотрел мимо челнока, туда, где должны были находиться четыре километра живого тела.

— Она сбросила нас, — сказал он.

— Мы пока не знаем, как это произошло, — ответил Тимофей.

Ракитин повернулся к нему.

— Вы не знаете. А я там был.

Тимофей не нашёл ответа. Никон взял капитана под локоть и помог перейти в челнок.

Неля задержалась последней. Она вернулась к стене возле шлюза, отвязала варежку и сунула её в карман платья.

— С прошлого рейса, — объяснила она зачем-то. — Девочка забыла. Я обещала передать, если встретимся.

Тимофей подождал, пока она проверит пустой крючок. Потом они закрыли за собой дверь.

* * *

На «Нарте» чужих людей встречали одеялами и горячими кружками. В общем зале пахло кашей. Семён Арефьев сидел возле нижней койки и объяснял Нине, что верхняя вообще удобнее, потому что никто не ходит над головой. Ульяна велела оставить его внизу, и спор уже не имел практического значения, но отказываться от него Семён не собирался.

Варя помогала Родиону раздавать ложки. Она сосредоточенно считала их, всякий раз начиная сначала, когда кто-нибудь брал одну без спроса. Арина стояла у края прохода и спрашивала прибывших, кому надо передать короткое сообщение. Ильяс обещал собрать все записи в один пакет для первой встречной почты.

Неля села на складное кресло, не сняв куртки. Перед ней поставили миску. Она взяла ложку, посмотрела в кашу и заплакала без звука, с открытыми глазами. Марта опустилась рядом. Ничего не сказала, только придержала миску, пока чужие руки снова не смогли её удержать.

Тимофей прошёл мимо. Он всё ещё чувствовал на перчатках вес переноски, хотя здесь, во вращающейся секции, руки были уже голыми.

Лада ждала у переходной кабины.

— Сто двадцать два живых, — сказала она. — Всех принятых сверили. Двое погибших отдельно. Ульяна просит пока не тревожить Ракитина вопросами.

— Я привёз запись.

— Сначала сними скафандр до конца. У тебя нижняя застёжка в крови.

Он посмотрел вниз. На складке наружного чехла было тёмное пятно, которого он не заметил в шлюзе. Теперь, при обычном свете, оно выглядело маленьким и будничным.

Лада подала ему чистый пакет.

— Переоденься. Потом посмотрим вместе.

Глава 5. Неподходящая болезнь

На записи Антон Шерстов был сердит и жив.

Он стоял перед открытым шкафом, прижав к бедру мягкий мешок с питательной смесью. Тот никак не входил в узкую ячейку. Антон толкал его ладонью, мешок выпирал с другого конца, и врач сердился всё сильнее.

— Кто-нибудь когда-нибудь сделает шкаф по размеру того, что в нём лежит? — спросил он в сторону камеры.

— Сначала ты положишь туда то, что должно, — ответила женщина за кадром.

— Алёна, тут на ячейке написано «смесь».

— На соседней написано «запасные рукавицы». Ты и туда смесь запихнул.

Он поднял голову, увидел, что запись уже идёт, и махнул рукой.

— Ладно. Продолжаем. Передняя левая, участок у третьего крепления.

На экране возникла белая сетка.

Тимофей остановил изображение. Лада сидела рядом, уже в рабочей куртке. Капитан смотрела на снимок без выражения; только подушечка большого пальца медленно двигалась по краю стола.

У «Тавры» сетка появилась шестью днями раньше. Антон нашёл её под старой опорной пластиной, счёл наружным заселением и применил обычный промывочный состав. После обработки поверхностные нити исчезли. На следующий день вышли снова, уже дальше от края. Тогда врач изменил смесь и назначил покой.

Это не было бессмысленным лечением. Под похожей плёнкой у ходоков действительно селились чужие организмы; они пользовались теплом складок и иногда перекрывали обменные поры. Тимофей сам снимал такие наслоения десятки раз. Но здесь белая сетка начиналась глубже, чем показывал снимок Антона. Он знал это по пластине, которую только что держал в руках.

— Он видел только верх, — сказал Тимофей.

— Ты тоже вчера видел верх.

— Да.

Лада ждала. Ему хотелось объяснить, чем его проба отличалась от чужой, как осторожно он работал и чего не успел сделать погибший врач. Он ощутил это желание и отвернулся к записи.

За три часа до ухода «Тавре» дали привычный успокаивающий препарат. Доза была обычной для её массы. Антон проверил дыхание складок, прочность старых пластин и отклик на направляющие сигналы. После проверки сам разрешил рейс.

— До этого всё нормально, — произнёс Тимофей.

Дальше шла пустая дорожка отсутствующей записи: часть приборов была связана только с потерянным служебным блоком. Общая сеть сохраняла складывание, выход, затем резкое смещение нагрузки. Никакого объяснения между ними не было.

Алёна успела сказать:

— Подожди, передняя идёт вместе с…

Запись перескочила на другую камеру. По коридору летел белый ящик. Человек возле двери втянул голову в плечи, будто мог таким образом стать меньше. Потом исчез и этот кадр.

Тимофей выключил звук.

Лада некоторое время смотрела на неподвижную строку времени.

— Мы вчера сделали почти то же самое.

— Препарат не вводили.

— Это ты считаешь причиной?

Он посмотрел на запертую ампулу у стены. Ему очень хотелось считать её причиной. Тогда различие уже существовало, и можно было сказать себе, что «Нарта» осталась целой благодаря правильному решению.

— Пока нет. У «Тавры» сетка появилась раньше. Может быть, у неё само изменение зашло дальше. Может быть, крепления иначе держали. Нужно сравнить.

— Сравнивай. Но не обещай мне, что наша не сделает того же.

Тимофей повернулся к капитану.

— Я не обещаю.

— Хорошо. Тогда будем готовить то, что можем подготовить.

Она вызвала Никона и Марту. Нужно было проверить, какие части человеческого дома смогут отделиться самостоятельно, если живая спина перестанет их держать.

* * *

Тимофей уснул на сорок минут и проснулся от собственного голода.

В лечебном блоке горел дежурный свет. Филипп, наконец переставший ждать объяснения по каждому поводу, сравнивал две пробы. На экране рядом лежали белая сетка «Нарты» и сухой обрывок с «Тавры». При одинаковом увеличении они были похожи, но у чужой ткани мешочки вытянулись в узкие связки.

— Они не растут сверху, — сказал Филипп, увидев, что врач открыл глаза. — По крайней мере здесь. Смотрите на край среза.

Тимофей закрепился возле него. Помощник показал место, где белая нить уходила в тёмный слой и терялась между его волокнами.

— Или проникли внутрь, — сказал Тимофей.

— Да. Но я не вижу, откуда.

Они повторили сравнение при другом свете. Тимофей проверил состав оболочки, затем начал искать похожие описания в местной библиотеке. Привычные наружные заселения находились быстро. У каждого была фотография, список проявлений, несколько случаев удачного лечения и несколько неудачных. Их проба не укладывалась ни в один ряд целиком.

Одна старая статья описывала слоистое отделение у ходока, погибшего возле рудной станции. Другая — потерю контакта с животным после длительного перехода. В третьей молодой врач предполагал возрастное изменение опорной ткани и честно признавал, что получил образцы только после аварии. Ни один из авторов не видел того, что происходило с живой «Нартой» сейчас.

Тимофей сохранил три работы для чтения, но закрыл обзор. Он уже ловил себя на том, что ищет в каждом абзаце слово, которое позволит назвать происходящее знакомым.

— Есть кому отправить? — спросил Филипп.

— Еве Корбут. Если встретим почту на шестой.

— Это которая писала про наружный обмен?

— Та самая. И которая однажды вытащила меня из питательного мешка.

Помощник оживился.

— Как вы туда попали?

— Очень профессионально. Головой вперёд.

— Зачем?

— Вот это был правильный вопрос. Ева его тоже задала.

Филипп рассмеялся. Тимофей вспомнил, как Ева взяла его за щиколотки и велела перестать дёргаться. Она говорила негромко; он услышал её сквозь ткань мешка и собственную ругань.

Зоя вызвала их через несколько минут.

— Правый бок сводит. После кормления. Движение держу, но она всё время убирает лопасть.

Тимофей открыл наружные показатели и сразу увидел разницу. Новая двойная волна шла спереди, как раньше. А справа, возле места касания обломка после выхода, ткань сокращалась коротко и резко. Каждое сокращение тянуло следующий слой. Здесь была боль или то, что они по привычке называли болью у существа без человеческого лица.

— Мы туда смотрели после касания?

— Камерой. Пробоины не было.

— Будем смотреть ближе.

На этот раз Филипп остался внутри. Тимофей вышел с Никоном. Техник молча подал ему страховку, проверил соединение и первым шагнул на ферму.

У правого края было темнее, чем спереди. Свет звезды попадал сюда косо, оставляя широкие промежутки между человеческими фонарями. Внизу, за решёткой, лопасть медленно сгибалась и распрямлялась. Она казалась мягкой, но Тимофей знал, какой силой обладает каждый её край.

Повреждение нашлось в узкой борозде между двумя пластинами. Обломок не пробил покров, зато вдавил внутрь маленький защитный язычок. Тот касался чувствительной ткани при каждом движении. Под ним скопилась густая тёмная жидкость.

Никон направил фонарь.

— Достану?

— Пока нет. Сначала снимем местный спазм.

Тимофей достал ампулу того самого препарата, на который они с Ладой смотрели час назад. Подержал её в руке чуть дольше, чем требовалось, и установил в местный ввод.

— Малый участок, — сказал он в общий канал. — Не в общий поток. Зоя, никаких поправок две минуты.

Никон закрепил инструмент. Филипп следил за распространением состава по датчикам. Здесь сеть поверхностных каналов была изучена хорошо; врач видел, где заканчивается обработанный участок, и мог перекрыть подачу прежде, чем средство уйдёт дальше.

Сокращение ослабло. Чёрная щель между пластинами раскрылась немного шире. Тимофей провёл мягким зондом по краю, Никон поднял вдавленный язычок и закрепил его снаружи.

Из борозды вышла ещё одна капля тёмной жидкости. В вакууме её поверхность сразу изменилась; Тимофей поймал каплю приёмным колпачком, не позволив ей уйти в чувствительную складку. Там, где ещё минуту назад ткань билась короткими судорогами, движение стало плавным.

— Отпускает, — сказала Зоя.

Тимофей не отвечал. Он следил за передней областью. Двойная волна осталась. Белая сетка не исчезла.

Два разных процесса шли в одном организме, и только один нуждался в том лечении, которое у них было готово.

Никон убрал инструмент в держатель.

— Теперь можно спать?

— Ей — да.

— Я про себя спрашивал.

Тимофей посмотрел на него и впервые за утро рассмеялся без усилия.

* * *

Глеб Ракитин сам попросил разговора после обеда. Ульяна разрешила десять минут и предупредила, что разрешение относится к разговору, а не к допросу.

Капитан «Тавры» сидел в маленькой комнате возле медицинского отсека. На столе перед ним стояла чашка. Рядом лежал тот же обломок ручки. Он заметил взгляд Тимофея и убрал пластмасску в карман.

— Не знаю, зачем держу, — сказал он.

Тимофей сел напротив. Здесь был небольшой вес; ноги наконец-то можно было поставить под стол и забыть о них.

— Я посмотрел запись.

— И?

— Антон действовал разумно. По тому, что у него было.

Ракитин сжал губы.

— Я не обвиняю Антона, — произнёс Ракитин. — Я спрашивал его, выдержит ли. Он сказал, что выдержит. Я бы тоже так сказал на его месте. Снимки были чистые.

— Вы помните, что произошло после выхода?

Капитан долго смотрел в чашку.

— Она свернулась ещё раз. Уже здесь. Мы вышли, лопасти пошли наружу, а потом передняя пара снова поднялась. Не до конца. Как будто хотела что-то скинуть с боков. Алёна сказала, что ушла передняя опора. Я подумал, датчик. На такие слова всегда сначала думаешь: датчик.

Тимофей молчал.

— Потом меня ударило. Я оказался у стены. Видел пол, хотя лежал на потолке. После этого Неля сказала, что надо закрывать переход. Я ещё хотел позвать Антона. Всё думал: если закрыть, он не пройдёт.

Ракитин провёл ладонью по лицу, осторожно обходя повязку на лбу.

— Вы видели отделение наружного слоя? — спросил Тимофей.

— Я видел, как мой дом улетает от своего корабля. Вам этого мало?

— Я пытаюсь понять, где началось.

— Оно началось раньше. Когда мы решили, что можно привинтить к ней всё, что захотим. Она же не подписывала договор.

Капитан усмехнулся, и от этой короткой усмешки Тимофею стало неловко. Он приготовился услышать ненависть к животному, а услышал то, о чём сам думал ещё в челноке.

— Тридцать лет на ходоках, — сказал Ракитин. — Я до Земли ни разу не добрался. Всё было незачем. Здесь работа, люди, комнаты свои. Мы с женой даже окна переставили в каюте. Она сейчас на двенадцатой, у сестры. Я должен был забрать её после следующего оборота.