Злодейка поневоле

Глава 1

Последнее, что Алиса помнила из прежней жизни, была запятая.

Одна-единственная запятая в тридцать седьмой главе, которую автор упрямо ставил перед «как», будто боялся, что без неё читатель утонет в собственных мыслях. Было три часа ночи, чай давно остыл, а дедлайн дышал в затылок. Алиса занесла курсор над проклятым знаком, подумала: «Ещё одна страница — и домой» — и мир погас, как экран с севшей батареей.

Очнулась она от запаха.

Лилии. Густые, сладкие, почти приторные, а под ними что-то холодное и сухое, словно в комнате давно остыла зола.

«Уснула прямо в редакции, — лениво решила Алиса. — Клининг опять разлил свой освежитель…»

Она открыла глаза и увидела над собой балдахин цвета выдержанного вина, расшитый серебряными нитями. Нитей было много. Они складывались в узор из роз и шипов, и узор этот был слишком дорогим, чтобы оказаться сном человека, чей бюджет в последнее время делился на аренду и кофе.

Алиса села. Шёлк простыни скользнул по коже, и это тоже было неправильно: её простыни не скользили, они кусались.

— Так, — сказала она вслух. — Спокойно.

Голос ответил не её. Низкий, бархатный, с ленивой хрипотцой — голос женщины, которой никто и никогда не смел перечить. Алиса зажала рот ладонью. Ладонь была узкой, белой, с длинными пальцами и ногтями, отполированными до блеска. На безымянном пальце горел чёрный камень, тяжёлый, как гирька.

— Миледи?

Дверь приоткрылась. На пороге стояла девушка лет семнадцати с подносом, и поднос ходил ходуном: фарфор мелко-мелко звенел, словно в чашке бушевал крошечный шторм. Веснушки, русая коса, нижняя губа, прикушенная до белизны.

— Вы… вы уже проснулись, миледи? Я принесла шоколад. Горячий, как вы любите. Я проверила, честное слово, не обжигает, я попробовала… то есть нет, не попробовала, я бы никогда…

Она осеклась и побледнела ещё сильнее. Алиса смотрела на неё, и по спине у неё медленно полз холод.

Она знала эту сцену.

В романе «Свет для Лирона» служанка появлялась в первой главе на полторы строчки: «Прислуга вздрогнула, когда леди Нотт швырнула в неё чашкой». Ни имени, ни лица, ни причины, по которой девчонка так дрожит. Декорация. Мебель, которую бьют, чтобы читатель вовремя возненавидел героиню.

— Как тебя зовут? — вырвалось у Алисы.

Поднос звякнул так, что шоколад выплеснулся на блюдце.

— Т-тильда, миледи. — Девушка втянула голову в плечи. — Вы всегда называли меня «эй, ты».

— Это было… неправильно, — выдавила Алиса. — Поставь шоколад, Тильда. И не бойся. Я не буду бросаться чашками.

Тильда опустила поднос на столик так осторожно, словно под чашкой лежала взведённая мина, и посмотрела на хозяйку взглядом человека, у которого только что отобрали привычный сценарий.

Сценарий у самой Алисы, как ни странно, был. Беда в том, что она знала его слишком хорошо.

* * *

Зеркало висело в углу: высокое, в раме из чёрного дерева. Алиса дошла до него босиком — паркет холодил ступни — и заставила себя поднять глаза.

Из зеркала на неё смотрела красавица. Красота эта была особенной и опасной, такую художники рисуют на обложках для злодеек: волосы цвета воронова крыла тяжёлой волной до талии, острые скулы, янтарные глаза с приподнятыми к вискам уголками, губы, алые без всякой помады. Лицо, созданное для того, чтобы читатель невзлюбил его с первого абзаца.

— Эльвира Нотт, — прошептала Алиса. — Двадцать четыре года. Дочь маркиза Нотта. Отравительница, интриганка и главное украшение второго акта.

Эту рукопись редактировала она сама. Это она ночами сидела над «Светом для Лирона», исправляла падежи, выловливала сюжетные дыры и писала на полях комментарии, которые автор великодушно игнорировал. Один из них Алиса помнила дословно: «Мотивация злодейки? Хоть какая-нибудь?» Автор ответил в мессенджере: «Она просто злая. Читателям так проще».

Проще, ага. И вот это «просто» смотрело на неё из зеркала и должно было закончить жизнь на плахе.

Ноги вдруг отказались держать. Алиса опустилась на бархатный пуфик у туалетного столика, и в голове, как на чистом листе, сама собой выстроилась хронология. Она составляла её сама, отдельным файлом: автор путал даты, и приходилось сверять каждую.

День первый. Весенний приём в Розовой галерее. Эльвира даёт пощёчину героине, святой Сэре, на глазах у всего двора.

Дальше: отравленный бокал на балу. Подложные письма. Покушение в храмовом саду. Суд.

И глава пятьдесят восьмая. Эшафот. Ровно через девяносто дней после первого появления злодейки: эту цифру Алиса когда-то сама подчёркивала жёлтым маркером.

Автор, помнится, очень любил топор.

— Девяносто дней, — сказала она отражению. Отражение побледнело, и красота его от этого стала только злее. — У меня есть девяносто дней и ни одного шанса на повторную вычитку.

— Тильда, — позвала она, не отрывая взгляда от стекла. — Какое сегодня число?

— Двенадцатое, миледи. Месяц Первоцвета. — Служанка помедлила. — Через три часа начинается приём в Розовой галерее. Вы велели разбудить вас пораньше, чтобы выбрать платье.

Конечно, велела. По тексту именно в этом платье она должна была ударить Сэру по лицу.

* * *

Алиса встала, подошла к окну и распахнула тяжёлые створки. В лицо ударил прохладный воздух, пахнущий мокрой землёй и вишнёвым цветом. Внизу раскинулся сад: белые дорожки, подстриженные кусты, цветущие деревья. Мир был пугающе настоящим. В романе автор ограничился бы фразой «весенний сад», а здесь шелестели листья, где-то в глубине звенела невидимая птица, и садовник у ограды вполголоса ругался на упрямую лейку.

А над садом висели нити.

Алиса моргнула, не веря глазам. Тонкие, как паутинки, серебристые, они тянулись от садовника, от двух стражников у ворот, от далёкой фигурки на балконе противоположного крыла и уходили вверх, в бледное небо, где терялись среди облаков. Казалось, что кто-то огромный держит их все в одной руке.

Нити судьбы. В прологе автор посвятил им один абзац и ни разу не объяснил, как они работают. Алиса тогда пометила на полях: «Красиво, но зачем?»

Теперь, кажется, ей предстояло это выяснить.

В дверь коротко постучали. Тильда выскользнула в коридор, а через минуту вернулась и держала на ладони конверт так, будто тот мог укусить.

— Миледи… Это принесли на рассвете. Посыльный сказал, что от его светлости канцлера.

— От кого?

— От герцога Аверна, миледи.

Алиса медленно повернулась.

Каэль Аверн. Герцог, канцлер, «ледяной лорд» всех романтических сцен. По тексту они с Эльвирой не обменивались ни единым словом до самого приёма, а за всю книгу произносят друг другу всего три фразы, и все три — приговор.

Конверт был из плотной серой бумаги и запечатан простым чёрным воском, без герба. Алиса сломала печать. Почерк оказался острым и торопливым, как у человека, привыкшего подписывать приказы, а не писать письма:

«Леди Нотт. Малая оранжерея, за час до приёма. Приходите одна и никому не говорите. К. А.»

Ни приветствия, ни просьбы, ни одного лишнего слова. Алиса перечитала записку трижды, и с каждым разом та нравилась ей всё меньше.

Этой сцены в романе не было. Не было ни оранжереи, ни записки, ни даже намёка на то, что герцог знает об Эльвире Нотт больше, чем положено канцлеру знать о придворной даме. Сюжет, который Алиса помнила наизусть, дал трещину ещё до завтрака.

Она машинально потёрла запястье и замерла.

На коже, у самой косточки, висела нить. Тонкая, серебристая, как те, что тянулись над садом. Но, в отличие от них, эта нить никуда не вела: оборванный конец трепетал на сквозняке, не привязанный ни к чему на свете.

— Миледи? — тихо спросила Тильда. — Что-то случилось?

Алиса подняла глаза на служанку. Над головой девушки нить уходила вверх: ровная, чёткая, послушная, как строчка в тексте. Над самой Алисой не было ничего.

Значит, сюжет больше не держит её. Вопрос лишь в том, кто захочет подобрать этот оборванный конец первым и что из этого выйдет.

— Всё хорошо, Тильда, — ответила она и сама удивилась, как спокойно прозвучал голос Эльвиры. — Неси платье. Не чёрное. Любое другое.

Она помедлила и добавила:

— И запомни: сегодня у нас с тобой очень длинный день.

Глава 2. Герцог, который не верит в совпадения

Платье нашлось быстро.

Тильда принесла три: чёрное, винно-красное и светло-зелёное, цвета молодой листвы. Чёрное Алиса узнала сразу. Бархат, серебряное шитьё по вороту, рукава с узким раструбом: именно в нём, по тексту, Эльвира входила в Розовую галерею. Автор потратил на это платье целый абзац и ни одной строчки на то, зачем злодейка надела траур на весенний приём.

— Это, — сказала Алиса и ткнула пальцем в зелёное.

Тильда округлила глаза.

— Но, миледи… Вы же велели его сжечь. Вы сказали, что в нём похожи на невинную девицу.

— Именно поэтому, — ответила Алиса, — оно мне и нужно.

Тильда затягивала шнуровку с осторожностью сапёра. Алиса, которая в прошлой жизни носила только джинсы и растянутые свитера, выдохнула, когда корсет сжал рёбра, и подумала, что женщины Лирона заслуживают медалей за выдержку.

— Тильда, — сказала она, глядя в потолок, — расскажи мне про леди Сэру.

Пальцы служанки на мгновение замерли.

— Про святую, миледи? — Голос стал очень ровным, как у человека, идущего по тонкому льду. — Что именно?

— Что угодно. Какая она?

— Добрая, — осторожно ответила Тильда. — Так говорят. Она лечит прикосновением, и в храме её называют Светом Лирона. — Девушка помолчала и вдруг добавила тише: — Она единственная из знатных дам, кто спросил, как меня зовут. Один раз, на лестнице. Я так растерялась, что забыла ответить.

Алиса скосила глаза на отражение. Эльвира Нотт, которая, по версии автора, ненавидела Сэру за «приторную чистоту», стояла бледная и очень внимательная.

Святая, знающая по именам прислугу. В романе это называли «обаянием героини», и Алиса когда-то вычеркнула фразу как штамп. Сейчас она отметила её и убрала в дальний ящик памяти. Ящик, судя по всему, предстояло разбирать очень скоро.

* * *

Дорогу в оранжерею Алиса знала лучше, чем собственный район. Западное крыло, длинная галерея с портретами, лестница на два пролёта вниз, потом налево, мимо мраморной нимфы с отбитым носом. Автор описывал этот маршрут в главе одиннадцатой, когда героиня подкармливала там раненых птиц и вела душеспасительные беседы с садовником. Птицы вышли картонными, зато маршрут получился подробным.

Идти пришлось через галерею, полную людей, и очень скоро Алиса поняла, что это испытание.

Придворные расступались. Не демонстративно, а вежливо, с лёгким поклоном, но так, как расступаются перед змеёй, которая пока не кусается. Дама в жемчугах отвернулась к окну так резко, что едва не выронила веер. Щеголь в лиловом камзоле побледнел, поклонился и торопливо обнаружил в углу невероятно интересную картину.

«Прекрасно, — подумала Алиса. — У меня репутация чумы с хорошим гардеробом».

И всё это время она видела нити.

Они тянулись над головами, тонкие и серебристые, и если приглядеться, каждая слегка натягивалась, поворачивая человека не туда, куда он собирался идти. Дама в жемчугах шла к окну, но нить тащила её к выходу. Щеголь стоял перед картиной, а нить упрямо волокла его вдоль галереи, туда, где как раз появился какой-то лорд. Люди казались куклами, которые только думают, что шагают сами.

Алиса поспешила отвести взгляд. Ничего хорошего эта мысль не обещала.

* * *

Малая оранжерея оказалась стеклянным чудом: высокий купол, влажное тепло, запах земли и цитрусов. Апельсиновые деревья в кадках стояли ровными рядами, словно караул, а между ними вились дорожки из белого гравия. Сквозь прозрачную стену виднелась терраса, а за ней розовело здание галереи, где через час начнётся приём.

Герцог стоял в центре, спиной ко входу, и разглядывал белую лилию в глиняном горшке. Лилия увяла: лепестки побурели, стебель безвольно повис.

— Вы пришли на семь минут раньше, — сказал он, не оборачиваясь. — Эльвира Нотт ни разу за все наши годы при дворе не появлялась раньше назначенного.

Тело, к счастью, помнило реверанс лучше, чем она.

— Ваша светлость. Вы просили прийти одну. Я решила, что опоздание вам не понравится.

— Мне не нравится многое. — Он наконец повернулся.

Высокий, широкоплечий, но двигался с той сдержанной экономией, которая бывает у людей, не привыкших тратить лишнее. Тёмные волосы острижены коротко, на плечах серебряная цепь канцлера. Алиса, вычитавшая восемьсот страниц его описаний, считала, что автор не соврал: он был красив так, как бывают красивы хорошие ножи, без единой лишней линии. Глаза серые, как зимняя вода, и такие же приветливые.

«Не думать о том, что в главе тридцать девятой он выносит героиню из горящей библиотеки, — строго приказала себе Алиса. — Сейчас это не помогает».

— Меня просили прийти многие, — продолжил герцог. — Послушались единицы. Вы — впервые.

— Я решила, что канцлер, зовущий даму без свидетелей, либо влюблён, либо собирается арестовать, — выпалила Алиса. — Второе интереснее.

Мысленно она закрыла лицо ладонью. Это сказала не Эльвира. Это сказала редакторша после трёх бессонных ночей, у которой язык всегда работал быстрее инстинкта самосохранения.

Герцог посмотрел на неё долгим, неподвижным взглядом.

— Ни то, ни другое, — наконец произнёс он. — Пока.

Это «пока» прозвучало так спокойно, что у Алисы по спине пробежал холодок.

— Раньше вы по утрам говорили иначе, — заметил он, медленно обходя кадку с апельсиновым деревом. — Громче. И с большим количеством посуды.

— Я сегодня плохо спала.

— Вы сегодня вообще не спали, леди Нотт. Вы проснулись другим человеком. — Он остановился в трёх шагах от неё. — На рассвете в этом дворце оборвалась нить. Одна. За те годы, что я их вижу, такого не случалось ни разу.

Сердце ухнуло куда-то в корсет.

— Какие нити, ваша светлость?

— Те, на которые вы смотрели с тех пор, как вошли. — Он говорил ровно, без нажима, как человек, зачитывающий протокол. — Вы поднимали глаза к куполу, туда, где они уходят вверх. Эльвира Нотт никогда не смотрела выше чужих плеч.

«Мои плечи устали», — чуть не сказала Алиса и вовремя прикусила язык.

— Допустим, я не понимаю, о чём вы, — вместо этого сказала она. — Что дальше? Арест за порванную нить?

— Нити не рвутся сами. Либо их режут, либо человек поступает так, как нить не предусматривала. Ни того, ни другого прежде не бывало. — Он слегка наклонил голову. — Вчера по вашей нити я знал, куда вы идёте. Она вела вас по одной дороге, как по натоптанной тропе. Сегодня она оборвана, а оборванное не ведёт никуда. Вы единственный человек в королевстве, чьё завтра я не могу назвать.

В горле пересохло. Алиса вдруг очень ясно представила, как этот самый человек в главе пятьдесят восьмой подписывает приговор. Ровно, красиво, не дрогнув.

— И что вы хотите от меня? — спросила она.

— Увидеть, что вы сделаете. В Розовой галерее все ждут, что вы ударите леди Сэру. Вы мечтали об этом месяц.

— Как зрелище?

— Как свидетельство.

— А если я не оправдаю ожиданий?

— Тогда я задам следующий вопрос.

— А если оправдаю?

— Тогда я пойму, что ошибся. — Серые глаза не дрогнули. — И вопросов больше не будет.

«Не будет, — мрачно подумала Алиса. — Будет топор».

— Я бы вас успокоил, — добавил герцог, будто услышал её мысли, — но не умею. Скажу иначе: пока я смотрю, вас не тронут. Не принимайте это за доброту, леди Нотт. Это любопытство. Оно дольше живёт, чем доброта.

Он прошёл мимо неё к выходу и на ходу поправил манжету. Алиса не удержалась и скосила глаза.

Над его запястьем висела нить. Целая, не оборванная, но совсем не такая, как у других. Она была намотана на руку несколькими тугими витками и истёрта до прозрачности, как верёвка, за которую слишком долго и слишком сильно дёргали.

— Не смотрите, — тихо сказал герцог, не поворачивая головы.

Алиса отвела взгляд так быстро, что хрустнула шея.

Когда его шаги стихли, она осталась одна среди апельсиновых деревьев. Лилия в горшке по-прежнему пахла увяданием, а в стеклянной стене отражалась бледная девушка в зелёном платье. Алиса выдохнула и принялась загибать пальцы, как делала всегда, когда сюжет трещал по швам.

Правило первое: не бить Сэру.

Правило второе: выжить рядом с человеком, который однажды подпишет её приговор.

Правило третье: выяснить, что это за нити и почему у канцлера королевства нить выглядит так, будто он всю жизнь пытается её порвать.

Она подняла глаза и сквозь стеклянную стену увидела террасу. Там, среди придворных дам в пастельных платьях, стояла девушка в белом. Золотистые волосы, мягкий свет, лицо, которое художники рисуют на иконах. Леди Сэра.

Словно почувствовав взгляд, святая повернула голову и посмотрела прямо на оранжерею. На губах её цвела безупречная улыбка.

Но на долю секунды улыбка дрогнула.

Так смотрит корректор на опечатку, которой не было в рукописи.

До приёма оставался час.

Глава 3. Пощёчина, которой не было

Глашатай объявил её имя так, будто зачитывал диагноз.

— Леди Эльвира Нотт, дочь маркиза Нотта!

Двери Розовой галереи распахнулись, и разговоры стихли не разом, а волной, от входа вглубь, как рябь по воде. Алиса остановилась на пороге и позволила себе секунду рассмотреть зал, прежде чем сделать шаг.

Автор не пожалел красок. Стены из розового мрамора с прожилками цвета топлёного молока, высокие окна, хрустальные люстры, в которых дробилось весеннее солнце. Вдоль стен стояли вазы с розами, и роз было так много, что воздух казался густым, как сироп. В глубине зала, на помосте под балдахином, сидел король Ориан Третий: седой, тонкий, закутанный в горностай, несмотря на тёплый день. Рядом с помостом, плечом к колонне, стоял герцог Аверн. Он на неё не смотрел. Это было заметно по тому, как старательно он не смотрел.

— На ней зелёное, — прошелестело справа.

— Она же всегда в чёрном.

— Может, заболела?

— Или задумала что-то похуже.

«Дамы, — подумала Алиса, — вы только что вслух зачитали мою пояснительную записку».

Она двинулась вперёд. Толпа расступалась. Алиса шла по розовому мрамору ровно, с высоко поднятой головой, и пыталась вспомнить, что делать с руками. Эльвира держала их так, словно в каждой был веер из ножей. Алиса сложила ладони перед собой, как на церемонии вручения премии, когда ужасно хочется, чтобы всё поскорее закончилось.

За двадцать шагов до помоста она увидела Сэру.

Святая стояла у окна в ореоле света, и казалось, что лучи падают на неё нарочно. Белое платье, простое, без единой драгоценности. Золотые волосы, свободно заплетённые и перевитые лентой. Глаза оказались голубыми, огромными, с ресницами, на которые автор потратил целых два абзаца. В руках она держала белую лилию.

И нить над ней была другой.

У всех в зале нити были серебряными и тонкими. У Сэры она была золотой и толщиной с канат. Нить уходила вверх и сияла так ярко, что у Алисы заслезились глаза.

«Главная героиня, — мрачно подумала она. — Конечно. У неё премиум-тариф».

Сэра шагнула навстречу. Толпа затаила дыхание. Алиса почти слышала, как сотня человек одновременно подумала об одном и том же: сейчас.

— Леди Эльвира, — голос у святой был тёплый, чуть смущённый, будто она извинялась за сам факт своего существования. — Я так надеялась вас увидеть. После нашей последней размолвки я не находила себе места. Я хочу, чтобы между нами был мир. Примите это от чистого сердца.

И она протянула лилию.

Вот она, эта сцена. Алиса вычитывала её восемь раз: в рукописи, в первой правке, во второй, в корректуре, на вёрстке, а потом ещё раз, потому что автор в последний момент дописал «важную деталь». Деталь заключалась в том, что Эльвира выбивает цветок из рук Сэры, затем бьёт её по щеке так, что та падает на колени, а лилия, коснувшись мрамора, мгновенно вянет.

И тут Алиса поняла сразу две вещи.

Первая: её рука уже поднята.

Не по её воле. Правая ладонь, чужая, красивая и очень быстрая, взлетела сама, повинуясь инстинкту тела, которое целый месяц мечтало об этом моменте. По залу прокатился вздох. Пальцы напряглись, рука набрала замах…

Вторая: серебряные нити придворных натянулись все разом. Они дрожали, как струны, и тянули людей ближе, к краю воображаемой сцены. Казалось, сам воздух подталкивал её: давай, ну же, твой выход.

«Нет, — подумала Алиса. — Не по этому тексту».

Она сделала то единственное, на что хватило секунды: превратила замах в изящный жест и взяла лилию из рук Сэры двумя пальцами, как берут бокал на приёме.

В зале стало так тихо, что было слышно, как где-то в углу звякнула упавшая шпилька.

Алиса поднесла цветок к лицу и вдохнула. Лилии она терпеть не могла: слишком сладкие, слишком торжественные, как свадьба и похороны одновременно. Но лицо при этом сохранила идеальное.

— Какая прелесть, — громко произнесла она. — Белые лилии. Мои любимые.

Улыбка Сэры замерла, словно её приклеили. Придворные переглядывались. Кто-то уронил бокал. Нити над головами, только что натянутые, как поводья, обмякли и повисли, будто у кукол, у которых вдруг исчез кукловод.

— Леди Сэра, — продолжила Алиса, чуть понизив голос до приличия, — я признаю, что прошлой весной была неправа. Предупреждаю: извиняться я умею плохо, поэтому делаю это один раз. Давайте считать, что мы начали заново.

Тишина дрогнула. Сначала медленно, нерешительно захлопал кто-то у колонны. Потом ещё. Наконец король Ориан слабо улыбнулся и сам коснулся ладонью о ладонь.

— Давно мы не видели в этих стенах примирения, — проскрипел он. — Пусть так и будет.

Зал выдохнул и зааплодировал. Громко, облегчённо, как публика, которая ждала драки, а получила антракт.

Сэра шагнула ближе. Придворные дамы умилённо следили за тем, как святая обнимает недавнюю соперницу: лёгкое прикосновение щеки к щеке, как велит этикет. Но в этот миг, закрытая от зала золотыми волосами, она прошептала так тихо, что услышала только Алиса:

— Ты должна была ударить.

Алиса замерла.

Не «вы». Не «леди Нотт». Не растерянное «что с вами?». А ровное, холодное, знающее: должна была.

Она так же тихо ответила, не меняя улыбки:

— Мне не понравилась эта сцена. Я её вычёркиваю.

— Ты не можешь, — шёпот был спокойным, почти ласковым. — Это уже написано.

— Тогда разберёмся, что написано, а что нет.

Сэра чуть отстранилась, и голубые глаза встретились с янтарными. Ни капли святости в них не было. Только внимательная, расчётливая ясность человека, который долго и терпеливо ждал, а теперь увидел, как рушится план.

— Зря, — одними губами сказала она. — Мне нравится финал.

И в ту же секунду снова расцвела, повернулась к залу и звонко, на весь зал, произнесла:

— Леди Эльвира так добра!

Придворные снова захлопали. Золотая нить за спиной Сэры сияла ровно, безмятежно, словно ничего не случилось.

Алиса стояла посреди розового зала с белой лилией в руке и чувствовала, как к горлу подступает ледяная волна понимания.

Она не спросила, о каком финале речь.

Потому что Сэра знала его не хуже неё самой.

* * *

Когда толпа рассеялась по залу, а музыканты завели что-то лёгкое и бессмысленное, у колонны, возле которой она оказалась, остановилась тень.

— Вы не ударили её, — сказал герцог Аверн.

Он по-прежнему смотрел не на Алису, а на зал, на придворных, на помост. Но говорил именно с ней.

— Я передумала.

— Нити не любят, когда передумывают.

Алиса осторожно скосила глаза вверх. Серебряные паутинки над головами всё ещё чуть подрагивали, словно зал не мог решить, что делать с несостоявшейся пощёчиной. Они то вытягивались вслед за Алисой, то пытались вернуться в прежние линии, то снова вяло опадали.

— А вы? — спросила она. — Вы тоже не любите?

Каэль наконец посмотрел на неё. Серые глаза не потеплели, но в них мелькнуло то, чего не было в оранжерее. Не доверие и не интерес. Скорее то выражение, с которым учёный смотрит на явление, которое не помещается в его таблицы.

— Я не люблю, когда не понимаю, — ответил он. — Сегодня вы дали мне два повода для недовольства.

— Только два?

— Пока два.

Он слегка склонил голову, развернулся и пошёл прочь. Алиса следила за ним взглядом, пока не почувствовала в ладони что-то странное.

Она опустила глаза.

Лилия вяла.

Лепестки темнели прямо на глазах, скручивались, расползались бурыми пятнами; стебель обмяк, голова цветка безвольно упала на её запястье. Всё это случилось за какие-то три вздоха, словно сам воздух высасывал из цветка жизнь.