Погасшие луны погибшего мира

— Мэй?

Девушка слегка тряхнула головой, отгоняя неприятные навязчивые мысли, стараясь сосредоточиться на вопросе, и, наконец, ответила:

— Я не знаю. Это… однажды произошло само по себе. И… всегда, каждый раз мне все равно в первый момент хочется… принять этот вин’эсаль. Но я попробую объяснить, если получится.

— Попробовать надо, — проговорила Зирайа’айт, — обязательно. Вдруг… Может, людям не так уж недоступна магия.

Почему-то Эйверин скептически покачала головой, одарив Мэй мягким одобрительным взглядом, в котором было что-то еще, что девушке было совершенно непонятно, но явно не относилось ни к чему плохому или тревожному.

— Шеол! — Эйверин’айт подняла руку, приветствуя кого-то, кто подошел к ним и оказался за спиной Мэй.

Она повернулась и чуть отступила, пропуская фэйри в их круг.

— Мир'энорэ, рэйн-а, каэлин Мэй, — проговорил он.

И после того как все вновь обменялись приветствиями, Эйверин сказала:

— Мэй, это рэйн Шеолан’эл из Двора Тени. Я говорила о нем…

Девушка заставила себя не разглядывать фэйри очень уж пристально. Ее всегда учили, что это не подобает ни ее положению благородной дамы, ни ее статусу компаньонки дочери герцога. Только фэйри до всего этого дела не было. Да и сама Мэй уже начала забывать про статус и положение, и даже о том, что Лайи — дочь герцога. Лайи — это Лайи. Близкая подруга, почти сестра. Но старые привычки перебороть было тяжело.

Двор Тени. Она уже начала привыкать к тому, что фэйри разных Дворов обычно имели какие-то особые черты. К тому же ей пока приходилось общаться всего с двумя мужчинами-фэйри близко: лже-Норвайном и файрином Альвхайденгарда, рэйном Калиад’элом. И общение с этими двоими кардинально отличалось В Айлу’эл’энди их окружали женщины.

Шеолан’эл был высок и статен, как все они. Но в отличие от Калиада и Норвайна волосы у него были короткие. Это было неожиданно и непривычно. А еще совершенно неяркая для фэйри внешность - пепельно-русые волосы и серые глаза без каких-то необычных оттенков или вкраплений. Хотя даже если сравнивать с красавцем королем-консортом Видальдом, фэйри все равно был красивее.

И вдруг в этот же момент она вспомнила, где видела его раньше. В лесу, когда на их с Лайи карету напала какая-то банда оборванцев. Именно этот фэйри со своим отрядом разогнал их и, по сути, спас тогда. А ведь все это время в ее голове прочно сидела мысль, что их спаситель — Норвайн’эл. Имя Шеолан’эла было названо уже тогда. Но память об этом сильно поблекла и почти стерлась… Лишь сейчас Мэй поняла, что в тот раз вся их благодарность и признательность достались самозванцу.

— Мы… уже встречались, — проговорила она, взглянув на фэйри Тени, — в Охранном лесу рэйн Шеолан’эл спас меня и Лайи, когда на нас напали. И мы… я… даже не поблагодарили тогда…

И осеклась под его внезапно насторожившимся взглядом.

— Каэлин Лайи — твоя подруга, та, что была с тобой в карете, каэлин Мэй? — спросил он.

— Да, — чуть помедлив ответила Мэй, — это имеет какое-то значение?

Шеолан’эл в ответ лишь покачал головой, а потом сказал:

— Каэлин Мэй, мне жаль, но каэлин Лайи пока найти не удалось. Алин’юйт не вела записей. А из тех, кто был при ней в Айлу’эл’энди, никто не помнит ни имени, ни Двора, в который забрали ее. Сама же Алин’юйт говорить отказывается. Фэйри моего Двора сейчас проверяют тех, кто оказывал Алин’юйт поддержку в последнее время.

Мэй ощутила, как похолодело внутри. Больше всего она рассчитывала, что найти Лайи будет не так уж сложно. Прошло всего несколько дней. И с ней там, в непонятном месте с незнакомцами, которым Алин’юйт отдала, преследуя какие-то свои цели, может произойти что угодно. Слишком хорошо она запомнила слова Эйверин’айт о телах девушек в подземельях под Айлу’эл’энди.

— Отказывается? — в голосе Эйверин’айт зазвучали угрожающие нотки. — А она вообще понимает, о чем идет речь? И что же Калиад? Позволит ей молчать?

— Я предложил рэйну Калиад’элу… — Шеолан’эл бросил взгляд на Мэй и продолжил так, словно ему приходилось подбирать слова, — разные способы, способные заставить ее говорить. Он…

— Пока не готов подвергнуть пыткам собственную сестру! — недовольно закончила за него Эйверин. — Увы, я его понимаю.

— И вернуть Черную эпоху… Прежде чем принимать подобное решение, он все же хочет переговорить с рэйном Арлайн’элом. — заключил Шеолан’эл, и тут же обратился к девушке: — каэлин Мэй, я сделаю все, чтобы найти каэлин Лайи. С приказом файрина или без. Мы начнем с тех, в чьи Дворы вошли каэлин, прибывшие пять лет назад. Выясним причины, чем так привлекательно получить в свой Двор каэлин. И найдутся зацепки. Если только ты не вспомнила имя…

Мэй покачала головой. Она не помнила ни имени, ни Двора. Только то ощущение неправильности происходящего и лже-Норвайна с Лайи в оранжерее. Ей до сих пор было неприятно и страшно об этом вспоминать, и она так никому ничего не рассказала о том, что тогда видела.

— Причины… — медленно проговорила она, — зачем рэйн Нарад’эл, файрин Двора Лета, опаивал и обманывал дев-фэйри? Могут причины… быть похожи.

— Каэлин Мэй так хорошо осведомлена об истории Черной эпохи? — удивилась фэйри Цветения.

Эйверин задумчиво склонила голову набок, а Шеолан’эл спокойно ответил:

— Эйверин’айт уже говорила мне об этом. Я проверю эту мысль, каэлин Мэй, благодарю тебя. Но, возможно, разговор с файрином Двора Осени даст однозначный ответ и на этот вопрос.

В этот момент Мэй показалось, если сам Шеолан’эл ответа не знает, то уверен, что фэйри, о котором идет речь, как раз осведомлен или догадывается о планах Алин’юйт. Выражение лица Эйверин’айт также красноречиво на это намекало.

— Я прошу прощения, рэйн-а, каэлин… Рэйн Калиад’эл ждет меня.

Как только фэйри Тени покинул их, Мэй, расстроенная почти до слез, тоже попросила прощения и ушла к себе, хоть и не знала, что ей делать одной в отведенных ей покоях. Не хотелось ни читать, ни заниматься чем-то еще.

Мысли перескакивали с одного на другое. А правда, могла ли она научить кого-нибудь, ту же Лайи, закрываться от вин’эсаль? И сразу же пришло едкое чувство вины: так почему не попробовала? Не поговорила? Не попыталась показать?

Но что было бы, если бы и Лайи тоже могла не поддаваться этой магии? Не оказались бы они вместе там же, где и их предшественницы — мертвые в подземелье?

Мэй спас Калиад’эл. Какая-то невероятная случайность привела его в Айлу’эл’энди в ту ночь. Случись это раньше, повезло бы им так же?

Она содрогнулась, вспомнив, как Эйверин’айт и Шеолан’эл обсуждали пытки. И поняла, что совершенно бы не хотела, чтобы Калиад’эл принял подобное решение. Алин’юйт, кажется, по меркам фэйри провинилась достаточно, чтобы рассматривать такой вариант, который принудит ее говорить. Но сможет ли брат заставить сестру пройти через такое?

У самой Мэй было трое братьев. С двумя старшими была слишком большая разница в возрасте, они не были близки, как обычно, становятся в детских играх. Но был Фабиан… И одно время он даже водил ее на луг и показал ей забаву, доступную лишь им двоим: долго вглядываться в травы и листву, до тех пор, пока не проявятся на всем живом и неживом тонкие золотые нити, сплетающиеся в прекрасные узоры. Потом сам же Фабиан сказал ей забыть об этом перед тем как ее отправили в Эритию. Смог бы он причинить ей боль, если бы считал, что она должна сказать какую-то нужную ему правду? Она бы сама ни за что не смогла бы…

А Калиад’элу, возможно, придется принять такое решение. И она ему не желала пережить подобное. Словно что-то давало ей почувствовать его смятение, понимание необходимости, но и невозможность заставить себя переступить эту черту. Странно… эти чувства пришли, как горное эхо, стоило ей задуматься обо всем.

Из окна пахнуло влагой, как будто солнце пригрело намокшую после дождя землю. В комнате появился странный запах то ли мокрой пыли, то ли стоялой воды. Кто-то довольно громко хмыкнул за спиной Мэй. Девушка от неожиданности вскрикнула и резко повернулась и отпрянула, увидев сидящую на подоконнике фигуру, но не сразу узнав ее.

— А ты… не совсем фэйри, но похожа на них, — протянул кельпи.

Он сидел, свесив вниз босые ноги, с которых прямо на мраморный пол капала вода.

— Норамсар, — с некоторым облегчением проговорила Мэй, хоть и ощутила сразу неловкость.

Кельпи, конечно, водный дух. Но все же форму он принимал вполне мужскую. Юной деве быть с мужчиной наедине одной в комнате не подобает — тут же вспомнила она наставления домны Сердженции. Правда, напрочь позабыв о том, что уже осталась наедине в своей комнате с файрином Альвхайденгарда, и гуляла с ним же в закрытом саду.

Как и в трапезной, кельпи был в образе, близком к фэйри, с серебристыми волосами чуть-чуть отливающими голубизной, очень бледной даже для фэйри кожей и черными глубокими глазами без белков, босой и в верхнем одеянии с распахнутым воротом, как будто оно было накинуто на голое тело. Это смущало еще сильнее.

— Я не фэйри, — проговорила Мэй.

— В чем-то — совсем не фэйри. Но чем ты от них в сущности отличаешься?

Кельпи говорил странно, как будто в его понимании быть фэйри — это что-то плохое. И Мэй не нашлась что сказать. Она ведь уже успела столкнуться с неприятной стороной Альвхайденгарда. Это не то чтобы заставило ее совсем разочароваться, но научило смотреть на все с большим реализмом. Может быть, кельпи знает еще больше? Или же имел дело с чем-то совсем неприятным?

— Ну? — нетерпеливо спросил он. И девушка поняла, что вопрос вовсе не риторический. Он ждал от нее ответа.

— Я… не так красива, как фэйри, — сказала она первое, что пришло в голову.

— Чушь. Это сравнение существует лишь в твоей голове, каэлин Мэй. У тебя два глаза, один нос, руки и ноги на месте. В физическом плане ты не хуже и не лучше любого из них.

— У меня нет магии, — развела она руками. На это уж точно сказать нечего. Этим любой человек от фэйри отличается.

Кельпи на мгновение замер, глядя на нее, а затем разразился громким смехом, словно она сморозила какую-то глупость.

— Смешно, — заключил он, резко прекратив смеяться. — А ты пробовала?

— Что?

— Плести магию.

И снова она не нашлась с ответом. Как можно вообще пробовать то, о чем не имеешь ни малейшего понятия и даже не понимаешь, как оно выглядит и как именно надо “плести”, если это слово вообще означает то же самое, что представляет себе она, когда его слышит.

Раздался негромкий стук, и послышался голос Эйверин’айт.

— Мэй, могу я войти?

Кельпи оскалился, обнажив два ряда острых зубов, прошипел что-то такое, что было совсем не похоже на люмьери, язык фэйри, но очень походило на ругательство, взметнулся вверх водяным вихрем и сбежал так же, как и вошел — через окно.

Это заняло всего мгновение, и Мэй, не привыкшая к тому, что такое вообще возможно, еще несколько секунд пораженно глядела на колышущуюся занавеску.

Стук повторился.

— Да… Да, рэйн Эйверин’айт. Заходи…

Фэйри Дня почти сразу заметила и раскрытое окно, и мокрые следы на полу под подоконником, да и запах в комнате все еще стоял тот же — мокрая пыль и вода с тиной, покачала головой.

— Чего этот он привязался к тебе? — спросила она, кажется, даже не думая, что получит ответ.

— Кельпи… Норамсар? Он… мне кажется, ему скучно. Это правда, что он последний из своего народа?

— Он единственный, Мэй, — ответила фэйри так, словно это должно было все пояснить, — не знаю, стоит ли тебе привечать его.

— Ты считаешь, он опасен?

— Кельпи своевольны и безрассудны. И рассуждают иначе. Никогда не поймешь, что у них на уме, — пожала она плечами, а потом сказал, сменив тему: — нас ждет рэйн Калиад’эл. И Двор Осени.

— Я… достаточно подобающе одета? — Мэй вспомнила, что и причесывалась, и одевалась наспех, торопясь на встречу в саду, метнулась к зеркалу, чтобы хоть мельком посмотреть на себя.

Позади нее возникло отражение Эйверин’айт. Сейчас на Мэй было светлое платье Двора Дня…

— Белое с золотом… — губы фэйри тронула легкая улыбка, — не думала о том, чтобы насовсем надеть эти цвета?

— Что? — Мэй чуть удивленно воззрилась на Эйверин.

— Войти в Двор Дня, — спокойно пояснила та, — стать его часть. Пусть весь Двор и состоит из одной меня.

— А это… может быть позволено? — спросила Мэй. — Разве нас сюда отправили не затем, чтобы нас взяли… — она осеклась. На люмьери не было слов “замуж”, “жена”, “муж”. И ей снова пришлось придумывать, как объяснить. — Войти в какой-то Двор разве можно как-то… иначе, чем если меня выберет какой-нибудь мужчина-фэйри?

Эйверин слегка приподняла одну бровь.

— Как фэйри Двора Дня ты сама сможешь решать, отвечать ли на чей-либо… хм… выбор. Или нет. У тебя это вполне получается. Не говори сейчас. Подумай. Никто ни к чему не будет тебя принуждать. Идем.

Мэй двинулась следом за Эйверин, озадаченная ее предложением и вместе с тем тут же понявшая, что ведь и в самом деле для нее сейчас это было бы лучшим решением. К тому же она вдруг с некоторым запозданием осознала, что фэйри, те фэйри, которые окружают ее сейчас, считают ненормальным то, как девушки оказались в Альвхайденгарде. И явно Эйверин’айт не видит никакой необходимости, чтобы Мэй вошла в какой-то Двор тем способом, к которому их готовили. Ох… еще бы найти подходящие для этого слова… Словно их вообще нет на люмьери. Есть мать, отец, дочь и сын. Даже обозначения для всяких троюродных родственников, принадлежащих разным Дворам, у фэйри были. Все, что угодно, кроме слов “муж”, “жена”, “брак”, “супруги”...

Они проходили по открытой галерее, через распахнутые высокие окна которой был видел сад. Мэй засмотрелась на яблони, самые обыкновенные, с розовеющими на них, еще не спелыми, но уже такими аппетитными плодами, и вдруг вспомнила. Сегодня же первый день Тсам-Храйдс… Немного жаель, что фэйри не празднуют Середину Лета.

Мэй. Глава 8, в которой рассказывается о том, как сложно бывает принять то, о чем даже не смел мечтать, и как легко вновь потерять это

В окно, выходящее в сад, было очень хорошо видно всех четверых собеседников: Эйверин’айт и фэйри Цветения, которая теперь занималась Айлу’эл’энди, Шеолан’эла и каэлин Мэй. С такого расстояния Калиад не мог расслышать, о чем они говорили. Да он и не собирался подслушивать, хоть никто из них не озаботился сплести полог, а ему ничего не стоило создать чары, что усилили бы звук голосов чисто для него. Но зачем, если он примерно представлял, о чем пойдет речь, что делает здесь Зирайа’айт и почему Шеол сначала зашел в сад по просьбе Эйверин’айт, а не пришел прямо к нему, как они договаривались.

Взгляд то и дело останавливался на каэлин Мэй. Догадка, в которую было странно верить, осознание того, на что он и не смел надеяться, раз за разом возвращала его мысли к недавней ночи, а потом в тот роковой день, к произошедшему так много лет назад, в другом мире.

Понять и осознать — не то же самое, что принять. И говорить об этом он не должен, не имеет права, ни с Эйверин, ни тем более с самой Мэй. Фэйри, отдающие дар последнего плетения своим умершим, верящие, что души их возвращаются, чтобы прожить новую жизнь, никогда не говорили вслух о своих догадках по поводу того, чью душу вернул Исток в том или ином из них. Нельзя сваливать груз прошлых дел, ошибок и связей на того, кто живет сейчас… Нельзя.

А если вдруг связь все же жива?

Умирающая каэлин позвала на помощь. Каким образом? Какую магию могла использовать та, которой по всеобщему убеждению магия была неподвластна? Или она позвала единственного, кто мог услышать ее зов и кто однажды его не услышал.

И это разрушило наложенное на него плетение. Сон памяти, вплетенный в его собственный узор, постепенно погружающий его в его же прошлое, чтобы оно поглотило его.

Как давно это случилось? Как давно он не ощущал настоящую ясность ума, как сейчас, и такую же ясность чувств? Когда пришли сны, терзающие его память и вызывающие это всепоглощающее чувство вины?

Вина никогда не исчезала из его души. Калиад хорошо помнил, как ждал еще в Эльлисаре, что однажды ивэль, которым он и Айрин’айт соединили свои души, призовет его следом за ней. Его начнут покидать силы, пока он сам не станет собственной тенью и не уйдет в поля Забвения. Но время шло, а Исток не торопился, лишь раз намекнув ему на то, что ивэль все же был, когда Калиад смог открыть путь из Эльлисара в этот мир, нарисованный мальчишкой, непонятно в каких снах его увидевшим.

Был Исход. Потом они строили Альвхайденгард на холодных островах и Бесплодном Бреге, как называли эти края люди. Искали общий язык с соседями, едва снова не вступили в конфликт после убийства послов… Тогда ему удалось остановить гнев фэйри, направленный против людей одним своим словом: фэйри не будут воевать в новом мире!

Дела, дела, дела… Он нужен был Альвхайденгарду, тем, для кого нашел спасение, своему Двору, всем, кто согласился стать его прямыми вассалами. И он жил…

А вера в то, что когда-то ивэль был сплетен, соединив души его и Айрин’айт на много-много жизней вперед, начала меркнуть.

Какой странный узор сплел Исток, отобрав отведенные им крохи времени в Эльлисаре, но вдруг, словно усовестившись, вернул ее, при этом все же насмехаясь над тем, кто стал файрином для всех фэйри Альвхайденгарда.

А Алин’юйт? Зря Шеолан’эл думает, что Калиад жалеет свою сестру, а потому не может заставить ее говорить. Нет. Он когда-то совершил ошибку, не обращая внимания на то, как и чем она живет, считая, что ни один член его семьи, ни один фэйри Двора Ночи не может быть настолько вероломен и… жалок в этом своем вероломстве. И в следующий раз он войдет в “железную комнату” и заставит свою сестру говорить, хоть и знает большую часть того, что услышит.

И все равно, оставался вопрос: как давно?

Семь лет назад некто, фэйри, обладающий как минимум одним талантом Двора Сумерек, убил Норвайн’эла и занял его место при Алин в Айлу’эл’энди.

Семь лет назад Линта’эл, вернувшись в Альвхайденгард, попытался в чем-то обвинить Алин’юйт, требовал разговора под нитью правды, говорил, что она делает нечто способное навсегда разрушить отношения с людским королевством.

Она согласилась отвечать, но если вопросы будет задавать Калиад. А дальше… он очень смутно помнил, о чем говорил с ней, почему решил, будто младший брат пытался ее оклеветать, и как в голове засела мысль, что Линта’эл сбежал, опасаясь… чего?

Линта’эл, отправившийся ко Двору Осени, чтобы договориться, и спокойно принявший наказание за то, что сделал, проведший отряд в погибающий Аурелис и сам прошедший весь путь с Вальтар’элом и воинами Двора Мглы, сбежал, чего-то испугавшись?

Калиад чувствовал ярость лишь оттого, что ни разу не задумался, насколько подобное нелогично и невозможно. И потому что понял это даже не сразу после того, как плетение сна памяти было разрушено.

Он снова посмотрел на сад. Каэлин Мэй шла к входу в Сиян’эл’энди, к лестнице, что вела к ее покоям, а за ней, не сильно прячась, шурша листвой и оставляя мокрый след на дорожке, следовал кельпи, которого она, по всей видимости, не замечала.

Никто не должен внезапно получить груз ответственности из жизни, которую он даже не помнит. А что насчет благодарности в этой жизни? За то, что ее крик о помощи разбудил его, вырвав из болезненного убивающего сна, и за то, что вернула ему его самого, совершенно не понимая, как спасла его.

— Рэйн Калиад’эл…

Голос фэйри Тени отвлек его от мыслей.

— Проходи, — проговорил Калиад, поворачиваясь, — насколько я понимаю, докладывать тебе пока не о чем.

Он вызвал Шеола к себе сам, желая переговорить перед тем, как отправится в Эншел’энсан к Двору Осени. Пусть Калиад и не собирался отсутствовать долго. Кое-что надо было обсудить сейчас.

— Мы пока не нашли никаких следов фэйри, притворявшегося Норвайн’элом, — сухо ответил Шеол, — фэйри Мглы сообщили об исчезновении Кэрис’эла. Но оказалось, что рэйн Дион’эл отослал его с заданием по каким-то делам Двора Мглы. Тень и Мгла будут дальше следить за всеми сообщениями и происходящим. Нужно, чтобы он… сделал что-то… как-то выдал себя. Пока рэйн Алин’юйт не желает говорить.

Калиад спокойно выслушал и согласился, хотя внутри все скручивалось в тугой, холодный клубок. Понять, осознать и принять — три разные вещи. Винить себя в том, что не проявил достаточно внимания к этому делу тогда, когда казалось, все и так хуже некуда, а Алин, если о чем-то и догадывалась, то точно не могла желать Айрин’айт смерти. И сон памяти сплел фэйри Льда, взявший на себя всю вину перед смертью… Был ли он на самом деле виновен? Жаль, но Калиад даже имени его вспомнить не мог.

— Я вернусь из Эншел’энсана сегодня вечером или завтра утром, и Алин’юйт ответит на все вопросы под нитью правды, желает она сама этого или нет, — спокойно произнес Калиад. — Сейчас мне нужно от тебя иное. Расскажи мне про сон памяти.

Фэйри Тени едва заметно дернул одним уголком губ, никак больше не выдав, что тема ему неприятна.

— Что именно ты хочешь услышать, рэйн Калиад’эл?

— Насколько действие этого плетения способно исказить действительную реальность? Не сон.

Сны под ним реалистичны до безумия. Приходящее в нем воспоминание не было искажено. Иногда он думал, что был бы рад, если бы хоть раз во сне все пошло не так, как случилось в прошлом… Хотя о чем он?

— Способно, — Шеол проговорил, и явно ему этот разговор удовольствия не доставлял, хоть эмоций фэйри Тени не выказывал, — но искажение должно оставаться в каких-то допустимых для тебя самого рамках… — на лице промелькнула досада, — иначе плетение будет отторгаться. Правда, это может привести к смерти, если не будет рядом того, кто может помочь избавиться от чар и восстановить узор…

— Насколько тяжело определить наличие этого плетения в узоре?

— Почти невозможно. Ты знаешь, что произошло тогда, тебе говорили, рэйн Калиад’эл. Меня вычислили только по странностям поведения и тому, что я не мог создать плетение своего же Двора.

“Говорили”, “вычислили”... Калиад знал, о ком и о чем идет речь. И знал, почему Шеол не произносит имени. Он помнил и осознавал происходящее все эти семь лет. И плел иллюзию раз за разом, желая еще раз увидеть лицо той, которую потерял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.