Закон темных перемен

К сожалению, она понимала его поведение. И Жуй Ци понимал, поэтому постоянно провоцировал, ведь, даже несмотря на «позор» Ян Фана, тот не уступал ему в боевых искусствах. Оставалось только отыгрываться на том поле боя, где Жуй Ци уж точно вышел бы победителем.

– Ну да, – скорчившись, фыркнул Ян Фан. – Слишком хорошо знаешь меня. Но я уже не ребёнок, который не способен дать отпор.

– Ребёнку многое могут простить, но не мужчине.

Ян Фан столь выразительно усмехнулся, что даже птицы, прыгающие по изогнутой пагоде, почувствовали исходящую от него злобу.

– Так я ведь и не мужчина. Ладно… пойду отдохну. А то голова уже вторые сутки болит.

Во взгляде Цун Вэйси промелькнула боль, однако она ничего не ответила на едкое замечание, молча провожая Ян Фана немигающим взглядом. К сожалению, он оставался единственным, кто заставлял её искренне переживать. Вот только сейчас вся грусть разбилась со звуком хрупкого фарфора из-за нахлынувшей злости от воспоминаний, пронзивших Цун Вэйси как острый клинок, что оборвал её жизнь.

Основной причиной, из-за которой большинство мужчин в духовной школе потешались над Ян Фаном, стало то, что он был евнухом. Незаконнорождённый сын влиятельного человека, от коего понесла заклинательница духовной школы Жуйфэн. Будь это другая школа, возможно, к Ян Фану и его матери отнеслись бы более снисходительно, однако Жуйфэн состояла в тройке сильнейших и влиятельных школ, из-за чего следила за репутацией.

Связь духовного и светского всегда находилась под строжайшим запретом. Влиятельные семьи – особенно при дворе – не могли принимать к себе заклинателей, даже если те отказались бы от духовного совершенствования. Это рисковало нарушить баланс сил, а также шло вразрез с учением даосизма. Если заклинатель и хотел завести семью, то на это требовалось разрешение главы и дальнейшее продолжение духовных практик, а рождённый от такого союза ребёнок становился чуть ли не собственностью духовной школы. Во всяком случае, так обстояли дела в школе Жуйфэн.

Поэтому неудивительно, что Ян Фана постигла столь трагичная участь. Его мать в глазах Жуй Жэня и всей духовной школы совершила позорный, опасный поступок.

Убить ребёнка не позволяли законы дао, но вот уничтожить в нём угрозу для представителя светской власти, даже если эта семья разве что чудом узнает о его существовании, – это пожалуйста.

– Предпочёл не вмешиваться, а наслаждаться представлением?

– Вас примирять всё равно что носить в бамбуковой корзине воду[29], – отозвался Цзинь Нин, покинув тень небольшого прихожего помещения, отделяющего улицу от зала собраний. – Ян Фану уже давно следовало повзрослеть и игнорировать нападки Жуй Ци. Своим ядовитым языком он даёт лишние поводы для неприятных слов.

– Ты бы тоже молчал, если бы тебя всё юношество называли гунгун[30], а впоследствии гун Цзинь?

На озвученное замечание Цзинь Нин лишь тяжко выдохнул, помолчав пару мгновений, прежде чем дать ответ:

– Разумеется, этот заклинатель понимает, что Ян Фану тяжело. Но учение гласит, что небольшая потеря может уберечь от большого несчастья.

– Думаешь, что стать по-настоящему добрым человеком можно, только претерпевая неудачи и потери?

– Так гласит одно из правил дао нашей школы.

Чуть обернувшись и пристально глянув на Цзинь Нина, что смотрел перед собой в далёкую синеву небес, Цун Вэйси испытала неприятное жжение в груди, с которым закрутилась совесть. После того, как у неё перед глазами то и дело появлялись воспоминания о смерти от рук Ян Фана, жалость к нему то и дело сталкивалась с холодной обидой. Неужели он способен убить её ради божественного оружия? Даже если Жуй Жэнь намеренно использовал его недуг, чтобы создать из него идеального хозяина божественного дара…

– Ян Фан не хороший человек, – произнесла Цун Вэйси, предпочитая удержать подробности размышлений при себе. – И никогда им не станет. Это правило больше описывает положение школы, не считаешь?

– Опасно говорить о подобном. Особенно с личным учеником главы Жуя.

– Порой мне кажется, что ты куда старше, чем пытаешься выглядеть, шисюн Цзинь.

– А кто говорил, что я ваш ровесник? – снисходительно улыбнувшись, переспросил он.

– Тогда у меня возникает ещё больше вопросов, – под стать ему улыбнулась Цун Вэйси, на что собеседник только хмыкнул и добавил:

– И твой шисюн рад, что ты держишь их при себе. Порой твоя мудрость заставляет меня опасаться тебя всерьёз, Цун Вэйси.

Несмотря на улыбку, которая выглядела вполне искренней, Цун Вэйси поддалась инстинкту самосохранения и, хохотнув, невинно произнесла:

– Не говори странностей, шисюн Цзинь. Моё немногое достоинство заключается в том, чтобы просто молчать и не смешить глупостями знающих господ. – Накрыв правой рукой левый кулак, Цун Вэйси поклонилась собеседнику и, собираясь уходить, произнесла: – Этой заклинательнице нужно собираться в дорогу. Не будем задерживать друг друга пустыми разговорами.

Несмотря на старательную сдержанность, Цун Вэйси казалось, что она спасалась бегством от Цзинь Нина. Порой у неё возникало стойкое чувство, что он видел её насквозь, знал о любом помысле, скрывающимся за ласковой улыбкой и добрым словом. Для молодого мужчины он выглядел слишком проницательным и мудрым, порой у неё вообще возникали мысли, что Цзинь Нин далеко не просто ученик Жуй Жэня. Хотя таким и должен быть избранный герой, в отличие от неё, чья сила не решала ровным счётом ничего в этом мире.

Сборы прошли довольно быстро, в отличие от предыдущего раза, когда Цун Вэйси не знала, что ей могло пригодиться в путешествии и по месту прибытия. Сейчас она запаслась целебными пилюлями, пилюлями восстановления духа, собрала все артефакты и талисманы, спрятав в мешочке цянькунь[31]. Лишь крохотную часть составляли предметы обихода и ухода за собой. Такая мелочь ей уже не понадобится, когда начнётся испытание Великого предка.

Сидя в своих покоях посреди комнаты с закрытыми окнами, вдыхая воздух, наполненный запахом терпких благовоний, Цун Вэйси старалась успокоить мысли. Испытание Великого предка являлось судьбоносным событием для многих заклинателей. И в основном потому, что в девяносто пяти процентах случаев оно несло погибель. Соблазн заполучить божественное оружие манил пылкие сердца, и Цун Вэйси соврала бы, что не хотела заполучить его.

Несмотря на великий замысел Жунь Жэня, Цун Вэйси, как и Жуй Ци, эгоистично стремились в первую очередь заполучить желанный артефакт в свои руки. Только в отличие от самоуверенного Жуй Ци она не могла себе позволить столь дерзкие речи. Из него публичное выражение такого стремления делало амбициозного, сильного и целеустремлённого мужа. А из Цун Вэйси подобные слова сделали бы предательницу и неблагодарную тварь. Поэтому она старательно прятала свои мысли, даже от себя самой, чтобы наносить точные неожиданные удары подобно змее, выпрыгивающей из кустов.

Медленно выдохнув, Цун Вэйси опустила взгляд на колени, на которых покоился тонкий лёгкий меч в ножнах лунного цвета.

«Не сомневайся. Делай всё, чтобы победить».

Чуть прищурившись, Цун Вэйси медленно обнажила меч, разнося звук вибрирующей стали по пустой комнате. Мягкий свет, пробивающийся сквозь окна, отразился на идеально отполированном лезвии цзяня. В этом клинке сосредотачивалась вся её скрытая уверенность и воля, жажда отбросить напускную маску притворства. Чанлуань – частица её души, взращённая в мече, но так и не раскрывшая свой истинный потенциал. Словно меч также носил перед ней маску, как и она перед всем миром, чтобы добиться желаемого. Песнь алого феникса таила в себе не одну тайну[32].

Проведя пальцами по тонкому лезвию, Цун Вэйси тихо прошептала:

– А ты стал каким-то чересчур разговорчивым. Аж два предложения за целый день.

«Раньше кое-кто не возвращался из мёртвых».

Цун Вэйси нахмурилась. Получается, Чанлуань почувствовал, что с её душой что-то не так? Или же он, будучи частицей её души и сознания, переместился вместе с ней в прошлое? Возможность подобного феномена вызывала у Цун Вэйси сильные сомнения, и тем не менее факты говорили сами за себя.

– Ты будешь помогать мне или же, наоборот, постараешься подставить? – холодно поинтересовалась она.

По лезвию пробежала едва уловимая вибрация, напоминающая мурлыканье приласканного кота. Вот ведь странное поведение. С одной стороны, Чанлуань должен быть огорчён тем фактом, что она стремилась заполучить – и однажды заполучила – божественное оружие. Ведь тогда непонятно, что могло бы стать с ним. Духовное оружие реагировало по-разному в зависимости от заклинателя. Однако одно оставалось абсолютно точным – умрёт заклинатель, исчезнет и оружие, так что последние становились невольными заложниками, когда речь заходила о получении божественного оружия. Только сильнейшим клинкам удавалось погрузиться в подобие сна до встречи со следующим хозяином.

«Если, конечно, следующий хозяин найдётся».

Цун Вэйси читала немало трактатов об испытании Великого предка, а также о тех, кто его прошёл и заполучил заветный артефакт. В основном эти мастера использовали только божественное оружие в дальнейшей жизни, лишь единицы носили с собой два меча.

Особенно обидно, наверное, становилось тем, кто провалил испытание. Ведь они лишались не только возможности заполучить божественное оружие, но и фактически предавали своё собственное. Так что некоторые даосы предпочитали и вовсе не взращивать осознанную душу в своём клинке.

– Неужели наша маленькая ссора так задела мою А-Си? – раздался позади улыбающийся, наигранно обиженный голос.

Цун Вэйси не услышала ни открывающейся двери, ни скрипа половиц. Ян Фан дал знать о себе, лишь когда сам того захотел, продолжая прятать духовное присутствие. Подкравшись к заклинательнице, он бесшумно опустился позади неё на колени и накрыл её плечи ладонями.

– Этот скромный заклинатель надеялся, что его А-Си придёт к нему извиниться. Но она, как всегда, заставила его первым искать примирения. А ведь у него так болела голова…

Прикрыв глаза и с трудом сдержав бессильный вздох, Цун Вэйси опустила меч на колени, не став убирать его в ножны. После пережитого предательства из прошлой жизни ей вдруг стало некомфортно оставаться с Ян Фаном наедине, а его способность подкрадываться без демонстрации присутствия подобно охотящейся кошке теперь заставляла напрячься. В груди возникла неприятная тяжесть, побудившая Цун Вэйси крепче обхватить рукоять цзяня.

– Неприлично вторгаться в покои незамужней девушки, уж тем более без её дозволения.

– Словно это меня когда-то останавливало, – усмехнулся Ян Фан.

Аккуратным движением подхватив её волосы, он убрал их с одного плеча на другое, легонько касаясь кончиками пальцев обнажённой шеи. Прикосновение вызвало рой мелких мурашек, заставив Цун Вэйси затаить дыхание. Подавшись ближе, Ян Фан прошептал, касаясь мягкими губами её уха:

– Я признаю, что был неправ. А-Си, не сердись.

Борясь с удовольствием, вызванным столь тривиальной близостью, Цун Вэйси тяжко вздохнула, пряча переживания за видимым осуждением.

– Я не могу сердиться на тебя, Ян Фан. Я беспокоюсь.

– После того, как этот достопочтенный завладеет божественным оружием, тебе не придётся беспокоиться. Мы просто уйдём отсюда, я заберу тебя далеко-далеко, и никто не будет в силах помешать этому.

Прикосновения даровали наслаждение, а слова дразнили воображение, но, несмотря на красоту момента, в перспективе обещания Ян Фана напоминали не менее крепкую клетку. Порой Цун Вэйси казалось, что Ян Фан одержим ею, как единственным сосредоточением хорошего, тем тусклым лучиком солнца, пробивающимся сквозь тяжёлые тучи нелёгкой жизни. Могла ли она сказать, что испытывала то же самое? Отчасти – да. Как только погибла мать Ян Фана, Цун Вэйси стала единственной, кто заботился о нём… хотя порой казалось, что его мать куда сильнее любила её, нежели родного сына.

Ян Фан стал для всех бременем, угрозой и в то же время оружием, о чём Цун Вэйси предпочитала не так часто задумываться. Она приучала себя видеть в нём человека, а не вещь, и, несмотря на то, что сама являлась такой же сиротой, не могла его бросить. Даже когда Ян Фан стал подвергаться насмешкам, едва дети узнали о его травме, Цун Вэйси не покинула его, отчего издевались и над ней тоже.

Они всегда были вместе. И трудно сказать, когда баловство Ян Фана переросло в попытки обольщения, с которыми оказалось довольно проблематично бороться, учитывая его особенную красоту. Ласковые губы целовали её шею, заставляя расслабляться и наслаждаться. Тепло чужого тела окутывало Цун Вэйси, даруя уют. Ложный уют. Они никогда не заходили дальше поцелуев, и не только потому, что у Ян Фана имелись явные проблемы с потенцией. Просто таким образом он удерживал её, играл с ней, проявлял заботу и некую нужду в том, чтобы оставить подле себя. Возможно, это любовь и привязанность, но после того, как Цун Вэйси увидела, на что он способен в приступе ярости, сомнения переросли в уверенность.

Острые зубы прикусили нежную кожу, заставив Цун Вэйси вздрогнуть. Пройдясь по месту укуса языком, Ян Фан тихо усмехнулся и явно собирался продолжить развлечение, но его остановило острое лезвие, осторожно прикоснувшееся к румяной щеке.

– И почему постоянно приходится напоминать тебе о приличиях? – сдержанно поинтересовалась Цун Вэйси, развернув меч назад в угрожающем жесте.

Ян Фан удовлетворённо хохотнул.

– Ведь иначе было бы не так интересно, – оправдался Ян Фан, бегло чмокнув собеседницу в висок и отстранившись. – Как только мы покинем школу, уже может не представиться возможности понежиться с моей А-Си.

– Твои действия больше напоминают не нежности, а бесстыжие приставания, – убирая Чанлуаня в ножны, отозвалась она и обернулась, встретившись с хитрым взглядом собеседника. – Будь более серьёзен, Ян Фан. Мы можем и не пережить испытание Великого предка.

– Не переживай, я не дам тебя в обиду, А-Си. И во что бы то ни стало заполучу божественное оружие. Но не ради школы, а ради тебя. Ради нас.

Ради них – какое бессмысленное и лживое обещание. Ян Фан будто и сам не понимал, на что был способен в момент отчаяния. Для него не существовало большей любви, чем он сам; жизнь оставила на его сердце столько глубоких ран, что ни одному лекарю и никакой любви их не исцелить. Он спускал все слёзы в живот[33], наполняя душу бездонным океаном боли и пряча его за улыбкой.

Улыбка – их единственная защита и оружие. Броня, за которой прятались настоящие переживания и намерения, поэтому Цун Вэйси ничего не оставалось, как мягко улыбнуться и с нежностью, подобной персиковым лепесткам, произнести:

– Я верю тебе, Ян Фан. Давай пройдём это испытание не ради школы, а ради нас.

Примечания