Хребты безумия

Говард Филлипс Лавкрафт

I.

Я вынужден заговорить: учёные отказались последовать моему совету, пока не узнают его причин. Против своей воли я объясняю, почему возражаю против задуманного вторжения в Антарктиду — с его широкими поисками окаменелостей, бурением во множестве мест и растапливанием древних ледяных покровов. Говорить мне тем труднее, что предупреждение моё может оказаться напрасным.

В подлинности фактов, которые мне предстоит раскрыть, неизбежно усомнятся. Но если умолчать обо всём, что покажется немыслимым и неправдоподобным, рассказывать будет нечего. До сих пор я скрывал фотографии — и обычные, и сделанные с воздуха. Они говорят в мою пользу: изображения на них до жути ясны и подробны. И всё же в фотографиях усомнятся: умелую подделку можно довести до поразительного совершенства. Рисунки тушью, конечно, высмеют как явные подделки, хотя их странность и техника исполнения должны бы озадачить знатоков искусства.

В конечном счёте мне остаётся надеяться на суждение и авторитет немногих ведущих учёных. У них должно хватить независимости мысли, чтобы оценить мои свидетельства по той жуткой убедительности, какой они обладают сами по себе, или сопоставить их с древнейшими, крайне загадочными циклами мифов. И у них должно хватить влияния, чтобы удержать исследователей от опрометчивых и чрезмерно честолюбивых замыслов в краю тех хребтов безумия.

К несчастью, малоизвестным людям вроде меня и моих товарищей, связанных лишь с небольшим университетом, трудно убедить других, когда речь заходит о столь диковинных и спорных вещах.

К тому же мы, строго говоря, не были специалистами в областях, которых произошедшее коснулось прежде всего. Я геолог и, возглавляя экспедицию Мискатоникского университета, ставил перед собой одну цель: получить образцы пород и грунта с большой глубины в разных частях Антарктического материка. Для этого у нас был замечательный бур, созданный профессором Фрэнком Х. Пейбоди с нашего инженерного факультета.

Я не собирался прокладывать новые пути ни в какой иной области. Но надеялся, что с помощью нового механизма мы в разных точках уже пройденных маршрутов доберёмся до материала, прежде недоступного обычным способам сбора образцов.

Как публика уже знает из наших отчётов, установка Пейбоди отличалась необычайной лёгкостью и удобством перевозки. Она сочетала принцип обычного артезианского бурения с принципом небольшого вращательного бура для скальных пород и потому быстро проходила слои разной твёрдости.

Стальная буровая головка, составные штанги, бензиновый двигатель, разборная деревянная вышка, всё необходимое для взрывных работ, тросы, шнек для удаления выбуренной породы и секционные трубы для скважин диаметром в пять дюймов и глубиной до тысячи футов — всё это, вместе с прочими принадлежностями, могли увезти всего трое саней, запряжённых семью собаками каждые. Столь малый вес стал возможен благодаря алюминиевому сплаву, из которого изготовили большинство металлических деталей.

Четыре больших самолёта «Дорнье» были специально рассчитаны на полёты на огромной высоте над антарктическим плато. Пейбоди оснастил их устройствами для подогрева топлива и быстрого запуска двигателей. Самолёты могли доставить всю экспедицию с базы у края великого ледяного барьера в подходящие места в глубине материка, а оттуда нам помогло бы двигаться дальше необходимое число собак.

Мы намеревались обследовать как можно большую территорию за один антарктический сезон — или за более долгий срок, если бы возникла крайняя необходимость. Работать предстояло главным образом в горных цепях и на плато к югу от моря Росса, в краях, которые в той или иной мере исследовали Шеклтон, Амундсен, Скотт и Бёрд. Мы рассчитывали часто менять место стоянки, перелетая на расстояния, достаточно большие, чтобы каждый новый лагерь давал нам материал из иного с геологической точки зрения района. Так мы надеялись добыть небывалое количество образцов, особенно из докембрийских слоёв: прежде их антарктические образцы были получены лишь из немногих мест.

Мы хотели также собрать как можно более разнообразные образцы вышележащих пород, содержащих окаменелости. История древнейшей жизни в этом суровом царстве льда и смерти чрезвычайно важна для понимания прошлого Земли. Общеизвестно, что когда-то Антарктида была краем умеренного и даже тропического климата, изобиловавшим растениями и животными. От той жизни на её северных окраинах сохранились лишь лишайники, морские животные, паукообразные и пингвины. Мы надеялись дополнить эти сведения, сделать их точнее и подробнее. Если обычная скважина обнаруживала признаки окаменелостей, мы собирались расширять её взрывом, чтобы извлечь образцы подходящего размера и в хорошем состоянии.

Глубина каждой скважины зависела бы от того, насколько многообещающими выглядели верхние слои грунта или породы. Бурить мы намеревались лишь там, где поверхность земли обнажена или почти обнажена, — неизбежно на склонах и гребнях, поскольку участки пониже покрывает сплошной лёд толщиной в одну, а то и две мили.

Мы не могли тратить возможности бура на прохождение сколько-нибудь значительной толщи льда. Правда, Пейбоди разработал способ опускать медные электроды в группы близко расположенных скважин и током от бензинового генератора растапливать лёд на небольших участках.

Именно этот способ, который в экспедиции вроде нашей можно было применить лишь в порядке опыта, намерена использовать предстоящая экспедиция Старквезера — Мура, несмотря на предупреждения, с которыми я выступаю с самого нашего возвращения из Антарктиды.

Публика знает об экспедиции Мискатоникского университета по нашим частым радиосообщениям для газеты «Аркхем адвертайзер» и агентства «Ассошиэйтед Пресс», а также по статьям, позднее написанным Пейбоди и мной. От университета в экспедиции участвовали четверо: Пейбоди; Лейк с биологического факультета; Этвуд, физик и вместе с тем метеоролог; и я, геолог и формальный руководитель. С нами отправились шестнадцать помощников: семеро аспирантов Мискатоникского университета и девять опытных механиков.

Двенадцать из этих шестнадцати были подготовленными пилотами, и все, кроме двоих из этих двенадцати, умели работать радистами. Восемь помощников умели ориентироваться по компасу и секстанту; это умели также Пейбоди, Этвуд и я. Оба наших корабля — деревянные бывшие китобойные суда, укреплённые для плавания во льдах и оснащённые вспомогательными паровыми машинами, — разумеется, имели полные экипажи.

Экспедицию финансировал Фонд Натаниэля Дерби Пикмана при поддержке нескольких дополнительных пожертвований. Поэтому, несмотря на отсутствие широкой огласки, подготовились мы чрезвычайно основательно.

Собак, сани, машины, походное снаряжение и детали пяти разобранных самолётов доставили в Бостон, где мы погрузили всё на корабли.

Для наших целей мы были оснащены превосходно. Во всём, что касалось запасов, распорядка, перевозок и устройства лагерей, мы следовали примеру многих наших недавних предшественников, чьи достижения были поистине выдающимися. Их было так много, и имена их были так известны, что наша собственная экспедиция, несмотря на её размах, почти не привлекла внимания широкой публики.

Как сообщали газеты, второго сентября 1930 года мы вышли из Бостонской гавани. Не торопясь, шли вдоль побережья, затем прошли Панамским каналом, останавливались на Самоа и в Хобарте на Тасмании. В Хобарте мы приняли на борт последние припасы.

Никто из нашей исследовательской группы прежде не бывал в полярных широтах, и потому мы во многом полагались на капитанов наших судов: Джей Би Дугласа, командовавшего бригом «Аркхем» и возглавлявшего морскую часть экспедиции, и Георга Торфиннссена, капитана барка «Мискатоник». Оба были опытными китобоями, не раз ходившими в антарктических водах.

Обитаемый мир оставался позади, а солнце на севере с каждым днём поднималось всё ниже и всё дольше не заходило за горизонт. Примерно на шестьдесят втором градусе южной широты мы увидели первые айсберги — плоские, как столы, с отвесными боками. Незадолго до того, как двадцатого октября мы пересекли Южный полярный круг, отметив это событие причудливой церемонией, нам доставили немало хлопот поля плавучего льда.

После долгого плавания через тропики нарастающий холод заметно донимал меня, но я старался приготовиться к куда более суровым испытаниям. Необычные атмосферные явления нередко приводили меня в восторг. Однажды я увидел поразительно отчётливый мираж — первый в жизни: далёкие айсберги превратились в зубчатые стены невообразимых космических замков.

Пробившись сквозь лёд, который, к счастью, не простирался слишком далеко и не был плотно сомкнут, мы вновь вышли на открытую воду у шестидесяти семи градусов южной широты и ста семидесяти пяти градусов восточной долготы. Утром двадцать шестого октября к югу над горизонтом появился яркий отсвет суши. Ещё до полудня мы с волнением увидели огромную цепь высоких заснеженных гор, заполнившую всё пространство впереди. Наконец перед нами открылся край великого неведомого материка, его таинственного мира ледяной смерти.

Это, несомненно, были горы Адмиралтейства, открытые Россом. Теперь нам предстояло обогнуть мыс Адэр и идти вдоль восточного берега Земли Виктории к месту намеченной базы — на берегу пролива Мак-Мердо, у подножия вулкана Эребус, на широте семьдесят семь градусов девять минут к югу.

Последний отрезок плавания был полон зрелищ, будораживших воображение. На западе один за другим возникали огромные голые пики, таившие в себе загадку. Полуденное солнце низко стояло на севере; в полночь оно опускалось ещё ниже, к южному горизонту. Его дымчатые красноватые лучи ложились на белый снег, синеватый лёд, полосы открытой воды и чёрные участки обнажённых гранитных склонов.

Между пустынными вершинами проносились яростные порывы страшного антарктического ветра. В его прерывистом вое порой слышался дикий, почти осмысленный свист, то высокий, то низкий. По какой-то неясной связи с памятью эти звуки тревожили меня и даже внушали смутный ужас.

Этот пейзаж напоминал мне странные, тревожные картины Николая Рериха на азиатские сюжеты и ещё более странные описания плато Ленг, о котором ходили зловещие предания. Я читал о нём в жутком Некрономиконе безумного араба Абдула Альхазреда. Позднее я не раз жалел, что вообще открыл эту чудовищную книгу в университетской библиотеке.

Седьмого ноября горная цепь на западе временно скрылась из виду, и мы миновали остров Франклина. На следующий день впереди показались конусы Эребуса и Террора на острове Росса, а за ними — длинная гряда гор Парри. К востоку тянулась низкая белая линия великого ледяного барьера. Он вздымался отвесно на двести футов, словно скалистые утёсы Квебека, и преграждал дальнейший путь на юг морем.

После полудня мы вошли в пролив Мак-Мердо и держались у берега под защитой дымящегося Эребуса. Его шлаковая вершина поднималась примерно на двенадцать тысяч семьсот футов на фоне восточного неба и напоминала священную Фудзияму с японской гравюры. За нею высилась белая, призрачная гора Террор — высотой в десять тысяч девятьсот футов. Её вулкан уже угас.

Эребус время от времени выбрасывал клубы дыма. Один из наших ассистентов-аспирантов, блестящий молодой человек по имени Данфорт, указал на нечто похожее на лаву на снежном склоне. Он заметил, что именно эта гора, открытая в тысяча восемьсот сороковом году, несомненно, подсказала По строки, написанные семь лет спустя:

«— лавы, что без устали катят Свои серные потоки вниз по Яанеку В дальних полярных краях; Что стонут, стекая с горы Яанек Во владениях северного полюса».

Данфорт много читал необычной литературы и часто говорил о По. Меня это тоже занимало — прежде всего из-за антарктических картин в единственной большой повести По, тревожном и загадочном Артуре Гордоне Пиме. На голом берегу и на высоком ледяном барьере позади него кричали и хлопали плавниками бесчисленные причудливые пингвины. В воде виднелось множество жирных тюленей: одни плыли, другие лежали на больших, медленно дрейфующих льдинах.

Вскоре после полуночи, уже утром девятого ноября, мы с трудом высадились на остров Росса на небольших шлюпках. С каждого судна протянули по тросу и приготовились выгружать припасы с помощью подвесной люльки.

Когда мы впервые ступили на антарктическую землю, чувства наши были остры и сложны, хотя именно здесь до нас уже побывали экспедиции Скотта и Шеклтона.

Лагерь на промёрзшем берегу под склоном вулкана был временным: штаб экспедиции оставался на борту «Аркхема». Мы выгрузили всё буровое оборудование, собак, сани, палатки, продовольствие, баки с бензином, опытную установку для плавления льда, обычные камеры и камеры для аэросъёмки, части самолётов и прочее снаряжение. Среди него были три небольшие переносные радиостанции — помимо тех, что стояли в самолётах. С их помощью мы могли связаться с мощной станцией «Аркхема» из любой части антарктического материка, куда рассчитывали добраться.

Судовая радиостанция поддерживала связь с внешним миром и должна была передавать сообщения для печати на мощную станцию газеты «Аркхем адвертайзер» на мысе Кингспорт-Хед в Массачусетсе. Мы надеялись закончить работу за одно антарктическое лето. Если бы это не удалось, мы собирались зимовать на «Аркхеме», а «Мискатоник» отправить на север за припасами для следующего лета, прежде чем море скуёт лёд.

Мне незачем повторять то, что газеты уже сообщили о начале нашей работы: о восхождении на Эребус; об успешном бурении скважин для отбора минеральных проб в нескольких местах острова Росса и удивительной скорости, с которой установка Пейбоди проходила даже сплошные скальные пласты; о предварительном испытании небольшой установки для плавления льда; об опасном подъёме на великий барьер с санями и грузом; наконец, о сборке пяти больших самолётов в лагере на его поверхности.

Здоровье участников наземной группы — двадцати человек и пятидесяти пяти аляскинских ездовых собак — было на редкость крепким, хотя по-настоящему губительных морозов и бурь мы пока не встретили.

Температура обычно держалась между нулём и двадцатью — двадцатью пятью градусами выше нуля по Фаренгейту, а зимы Новой Англии приучили нас к таким холодам. Лагерь на барьере мы устроили с расчётом на долгий срок: там находился склад бензина, продовольствия, динамита и других припасов.

Для перевозки исследовательского снаряжения хватало четырёх самолётов. Пятый мы оставили у склада с пилотом и двумя людьми из судовых команд: если бы мы потеряли все самолёты в пути, на нём к нам можно было бы добраться с «Аркхема».

Позднее, когда остальные самолёты освободятся от перевозки оборудования, мы собирались использовать один или два из них для челночных рейсов между этим складом и другой постоянной базой на великом плато, в шестистах — семистах милях к югу, за ледником Бирдмора.

Почти все сообщения сходились в том, что с плато обрушиваются страшные ветры и бури. И всё же мы решили обойтись без промежуточных баз и рискнуть ради экономии и, возможно, большей эффективности.

В радиосводках уже рассказывалось о захватывающем четырёхчасовом беспосадочном перелёте нашей эскадрильи двадцать первого ноября над высоким шельфовым ледником. К западу поднимались огромные вершины, а гул моторов нарушал безмерную тишину.

Ветер мешал нам не слишком сильно, а радиокомпасы помогли пройти сквозь единственный встретившийся нам плотный туман. Когда впереди, между восемьдесят третьей и восемьдесят четвёртой параллелями, вырос громадный подъём, мы поняли, что достигли ледника Бирдмора — крупнейшего долинного ледника в мире — и что застывшее море уступает место суровому гористому побережью.

Наконец мы по-настоящему вступали в белый мир крайнего юга, мёртвый уже целые геологические эпохи. В тот же миг вдали на востоке мы увидели гору Нансен, вздымавшуюся почти на пятнадцать тысяч футов.

О том, как мы успешно устроили южную базу над ледником, на 86° 7´ южной широты и 174° 23´ восточной долготы, как быстро и с поразительным результатом бурили и взрывали породу в разных точках, куда добирались на санях и короткими перелётами, уже известно. Известно и о трудном, но успешном восхождении Пейбоди и двух аспирантов, Гедни и Кэрролла, на гору Нансен с тринадцатого по пятнадцатое декабря.

Мы находились примерно в восьми тысячах пятистах футов над уровнем моря. Пробное бурение показало, что кое-где твёрдая порода залегает всего в двенадцати футах под снегом и льдом. Мы широко применяли небольшую установку для растапливания льда, бурили скважины и закладывали динамит там, где прежним исследователям даже не приходило в голову искать образцы минералов.

Добытые таким образом докембрийские граниты и песчаники формации Бикон подтвердили наше убеждение: плато по своему строению составляет единое целое с большей частью материка к западу. При этом оно несколько отличалось от земель к востоку, расположенных южнее Южной Америки. Тогда мы полагали, что они образуют отдельный, меньший материк, отделённый от большого ледяной перемычкой между морями Росса и Уэдделла, хотя позднее Бёрд опроверг это предположение.

В некоторых песчаниках, которые мы после пробного бурения раскалывали взрывами и зубилами, обнаружились чрезвычайно любопытные ископаемые отпечатки и остатки: папоротники, водоросли, трилобиты, морские лилии и такие моллюски, как лингуэллы и брюхоногие. Всё это, по-видимому, имело большое значение для понимания древнейшей истории края. Нашёлся и странный треугольный след с бороздками, около фута в самом широком месте. Лейк восстановил его по трём обломкам сланца, извлечённым из глубокой выемки, пробитой взрывом.

Обломки происходили из места к западу, неподалёку от хребта королевы Александры. Лейка как биолога этот необычный след, казалось, особенно озадачил и заинтересовал, хотя мне, геологу, он напоминал следы ряби, довольно обычные для осадочных пород.

Сланец — метаморфическая порода, образующаяся при сжатии осадочного пласта; само же давление может причудливо исказить любые следы, оставшиеся в породе. Поэтому я не видел причин чрезмерно удивляться этому углублению с бороздками.

Шестого января 1931 года Лейк, Пейбоди, Дэниелс, все шестеро студентов, четверо механиков и я пролетели на двух больших самолётах прямо над Южным полюсом. Внезапный сильный ветер вынудил нас однажды совершить посадку, но, к счастью, не перерос в обычную для этих мест бурю. Как сообщали газеты, это был один из нескольких наблюдательных полётов. Во время других мы пытались обнаружить неизвестные особенности рельефа в районах, куда прежние исследователи не добирались.

Поначалу эти полёты не принесли желанных открытий, зато мы вдоволь насмотрелись на великолепные, причудливые и обманчивые полярные миражи. Первые их подобия мы мельком видели ещё во время плавания.

Далёкие горы парили в небе, словно зачарованные города, и нередко весь белый мир под колдовским светом низкого полуночного солнца превращался в золотую, серебряную и алую страну грёз Дансени, сулившую приключения.

В пасмурные дни летать было трудно: снежная земля и небо сливались в таинственную перламутровую пустоту, а линия горизонта, по которой можно было бы различить одно от другого, исчезала.

В конце концов мы решили осуществить первоначальный замысел: на всех четырёх разведывательных самолётах пролететь пятьсот миль к востоку и устроить новую промежуточную базу там, где, согласно нашему ошибочному представлению, должен был лежать меньший материк. Образцы пород оттуда пригодились бы для сравнения.

До сих пор здоровье у всех оставалось превосходным: сок лайма помогал переносить постоянный рацион из консервов и солонины, а температура, как правило, держалась выше нуля по Фаренгейту, так что самые тёплые меховые одежды нам не требовались.

Теперь стояла середина лета. Если действовать быстро и осмотрительно, мы могли закончить работу к марту и избежать тягостной зимовки во время долгой антарктической ночи. Несколько раз с запада на нас налетали свирепые бури, но мы обошлись без потерь благодаря Этвуду: он придумал простые укрытия для самолётов и ветрозащитные стены из тяжёлых снежных блоков, а также укрепил снегом главные постройки лагеря. Наша удача и слаженность работы и впрямь казались почти противоестественными.

Внешний мир, конечно, знал о нашей программе. Стало известно и о странной настойчивости Лейка: прежде чем мы резко сменим район работ и переберёмся на новую базу, он требовал провести поисковую вылазку на запад — вернее, на северо-запад.

По-видимому, он долго размышлял о треугольном следе с бороздками на сланце и приходил к необычайно смелым, даже пугающим выводам. Он усматривал в находке противоречие между характером следа и геологическим возрастом породы. Это до предела разожгло его любопытство: Лейк рвался продолжить бурение и взрывные работы в толще пород, простиравшейся к западу, откуда, судя по всему, и происходили найденные обломки.

Он был странным образом убеждён, что след оставил некий крупный, неизвестный организм, далеко продвинувшийся в своём развитии и не укладывавшийся ни в какую классификацию. И это несмотря на невероятную древность породы с отпечатком — кембрийскую, если не докембрийскую. В ту эпоху вряд ли могли существовать не только высокоразвитые существа, но и вообще какая-либо жизнь сложнее одноклеточных или, самое большее, трилобитов. Этим обломкам с их необычным следом должно было быть от пятисот миллионов до миллиарда лет.

II.

Думаю, наши радиосообщения о том, что Лейк отправился на северо-запад, в края, куда ещё не ступала нога человека и куда не проникало даже человеческое воображение, взбудоражили публику. О его дерзких надеждах перевернуть всю биологию и геологию мы, впрочем, не сообщали.

С одиннадцатого по восемнадцатое января Лейк, Пейбоди и ещё пятеро совершили предварительный поход на санях и провели бурение. При переезде через один из крупных ледяных торосов сани опрокинулись, и они потеряли двух собак. Образцов архейского сланца становилось всё больше, и даже меня заинтересовало необычайное обилие следов ископаемых организмов в этой немыслимо древней толще.

Однако следы принадлежали самым примитивным формам жизни. Загадка состояла лишь в том, что какие бы то ни было формы жизни обнаружились в породе, по всем признакам докембрийской. Поэтому я по-прежнему не видел смысла в требовании Лейка прервать нашу программу, рассчитанную на экономию времени. Для этого перерыва ему понадобились бы все четыре самолёта, множество людей и всё механическое оборудование экспедиции.

В конце концов я не запретил ему эту поездку, хотя и решил не отправляться на северо-запад, несмотря на просьбу Лейка помочь ему как геологу. На время отсутствия отряда я решил остаться на базе с Пейбоди и пятью людьми и окончательно разработать план переброски на восток. Один из самолётов уже начал доставлять для неё запас бензина из пролива Мак-Мердо, но пока с этим можно было повременить. Я оставил у себя одни сани и девять собак: в совершенно безлюдном мире, где смерть царит целые эоны, неразумно оставаться без средства передвижения.

Как все помнят, отряд Лейка передавал сообщения из неведомых краёв через коротковолновые передатчики самолётов. Их одновременно принимали наши аппараты на южной базе и «Аркхем» в проливе Мак-Мердо; оттуда сообщения пересылали во внешний мир на волнах длиной до пятидесяти метров.

Лейк вылетел двадцать второго января в четыре часа утра. Первую радиограмму мы получили всего через два часа: он сообщил, что садится примерно в трёхстах милях от нас, чтобы растопить небольшой участок льда и пробурить скважину. Ещё через шесть часов пришло второе, крайне взволнованное сообщение. Лейк описывал, как они трудились с лихорадочным усердием, точно бобры: вырыли неглубокий шурф, углубили его взрывом и наконец нашли обломки сланца с несколькими отметинами, похожими на ту, что озадачила их в первый раз.

Три часа спустя короткая радиограмма известила нас, что они снова поднялись в воздух, навстречу студёному, пронизывающему ветру. Я отправил протест против дальнейшего риска, но Лейк отрывисто ответил, что полученные образцы оправдывают любой риск.

Я понял, что возбуждение Лейка дошло до неповиновения и мне уже не остановить его безрассудный полёт, ставивший под угрозу успех всей экспедиции. Страшно было думать, как он уходит всё глубже в коварную, зловещую белую громадину бурь и непостижимых тайн. Она простиралась на полторы тысячи миль, до побережья Земли Королевы Марии и Земли Нокса — побережья отчасти известного, отчасти лишь предполагаемого.

Примерно через полтора часа с летящего самолёта Лейка пришла ещё более взволнованная радиограмма. Она почти заставила меня переменить мнение и пожалеть, что я не полетел с отрядом: