Хребты безумия

«22:05. В воздухе. После снежной бури увидели впереди горный хребет выше всех, какие встречали прежде. С учётом высоты плато может сравниться с Гималаями. Предположительные координаты: 76° 15′ южной широты, 113° 10′ восточной долготы. Хребет тянется вправо и влево до предела видимости. Возможно, два дымящихся конуса. Все вершины чёрные, без снега. Ветер с гор мешает полёту».

После этого мы с Пейбоди и остальными, затаив дыхание, не отходили от приёмника. Мысль о титанической горной стене в семистах милях от нас пробудила в нас жажду открытий. Мы радовались, что эти горы обнаружила наша экспедиция, пусть и без нашего личного участия. Через полчаса Лейк снова вышел на связь:

«Самолёт Моултона вынужденно сел на плато у подножия гор. Никто не пострадал, возможно, удастся починить. При необходимости переложим всё необходимое в остальные три самолёта для возвращения или дальнейшего пути. Пока перелёты с тяжёлым грузом не нужны. Горы превосходят всё, что можно вообразить. Поднимаюсь на разведку в самолёте Кэрролла, сняли весь груз.

Такого вам не представить. Высочайшие вершины должны быть выше тридцати пяти тысяч футов. Эверест остаётся позади. Этвуд определит высоту теодолитом, пока мы с Кэрроллом будем подниматься. Похоже, насчёт конусов ошибся: образования выглядят слоистыми. Возможно, докембрийский сланец вперемешку с другими породами. Странные очертания на гребнях: к самым высоким вершинам будто прилепились ровные ряды кубов. Всё поразительно в красно-золотом свете низкого солнца. Словно загадочная страна из сна или врата в запретный мир чудес, куда никто не ступал. Жаль, что вас нет здесь для исследований».

Хотя по распорядку нам полагалось спать, никто из слушавших и не подумал лечь. Должно быть, то же творилось в проливе Мак-Мердо: сообщения принимали и на складе припасов, и на «Аркхеме». Капитан Дуглас вышел в эфир и поздравил всех со столь важным открытием, а Шерман, радист на складе, присоединился к нему. Повреждённый самолёт нас, конечно, огорчил, но мы надеялись, что починить его будет нетрудно. Затем, в одиннадцать вечера, Лейк передал:

«Поднялись с Кэрроллом над самыми высокими предгорьями. В такую погоду к настоящим вершинам подойти не решаемся, попробуем позже. Подъём даётся чудовищно трудно, и на такой высоте тяжело лететь, но оно того стоит. Великий хребет почти сплошной, заглянуть за него не удаётся. Главные вершины выше гималайских и очень странные. Похоже на докембрийский сланец с явными следами множества других поднятых пластов. Насчёт вулканов ошибся. В обе стороны хребет уходит за пределы видимости. Выше примерно двадцати одной тысячи футов снег с него сметён.

На склонах самых высоких гор необычные образования. Огромные приземистые квадратные глыбы с совершенно отвесными стенами и прямоугольные линии невысоких отвесных валов — как древние азиатские замки на крутых горах в картинах Рериха. Издалека впечатляют. Подлетели к нескольким близко; Кэрроллу показалось, что они сложены из отдельных камней поменьше, но, вероятно, это следы выветривания. Большинство рёбер раскрошилось и сгладилось, словно глыбы миллионы лет стояли под бурями и пережили множество перемен климата.

Местами, особенно в верхних частях, порода светлее всех слоёв, видимых на самих склонах. Судя по всему, она кристаллическая. При близком пролёте заметили множество входов в пещеры; очертания некоторых необычно правильные — квадратные или полукруглые. Вы должны прилететь и исследовать их. Кажется, видел вал прямо на вершине одной горы. Высота вершины, по-видимому, от тридцати до тридцати пяти тысяч футов. Сам я сейчас на высоте двадцати одной тысячи пятисот футов. Холод дьявольский, грызущий. Ветер свистит и завывает на перевалах, врывается в пещеры и вырывается наружу. Опасности для полёта пока нет».

Ещё полчаса Лейк почти без умолку передавал наблюдения и говорил, что намерен подняться на некоторые вершины пешком. Я ответил, что присоединюсь к нему, как только он сможет прислать самолёт, а мы с Пейбоди пока решим, как лучше распорядиться бензином: где и каким образом сосредоточить запасы теперь, когда характер экспедиции изменился.

Очевидно, для буровых работ и полётов Лейку понадобится доставить немало грузов на новую базу у подножия гор. Не исключалось, что полёт на восток в этом сезоне вообще не состоится. Я связался с капитаном Дугласом и попросил его поднять с судов на ледяной барьер как можно больше грузов с помощью единственной оставшейся там собачьей упряжки. Нам следовало проложить прямой путь через неисследованную область между лагерем Лейка и проливом Мак-Мердо.

Позже Лейк сообщил, что решил оставить лагерь там, где вынужденно сел самолёт Моултона и где его уже начали чинить. Ледяной покров был очень тонким, кое-где виднелась тёмная земля. Прежде чем отправляться в санные походы или подниматься в горы, Лейк собирался провести здесь бурение и взрывные работы.

Он говорил о невыразимом величии открывшегося вида и о странном чувстве, которое охватывало его на подветренной стороне огромных безмолвных пиков. Их гряда вздымалась к небу, словно стена на краю света.

По измерениям Этвуда, сделанным с помощью теодолита, высота пяти самых высоких вершин составляла от тридцати до тридцати четырёх тысяч футов.

Лейка явно тревожило, что местность была выметена ветрами: значит, временами здесь свирепствовали бури сильнее всех, с какими нам до сих пор доводилось сталкиваться. Его лагерь находился чуть более чем в пяти милях от места, где резко поднимались высокие предгорья.

В его словах, донёсшихся до меня через семьсот миль ледяной пустоты, я почти различал затаённую тревогу. Он настаивал, чтобы мы поторопились и как можно скорее закончили исследование этой странной, новой для нас области. Теперь, после целого дня работы, почти небывалого по быстроте, напряжению и результатам, он собирался отдохнуть.

Утром мы втроём — я, Лейк и капитан Дуглас — переговорили по радио со своих далеко разнесённых баз. Мы договорились, что один из самолётов Лейка прилетит за Пейбоди, пятью нашими людьми и мной, а также заберёт столько горючего, сколько сможет поднять. Решение об остальных запасах топлива зависело от того, полетим ли мы на восток, и могло подождать несколько дней: для обогрева лагеря и ближайших буровых работ у Лейка горючего хватало.

Со временем следовало пополнить запасы и на старой южной базе. Но если восточный полёт откладывался, она не понадобилась бы нам до следующего лета. Пока же Лейку предстояло отправить самолёт на разведку прямого пути от открытых им гор к проливу Мак-Мердо.

Мы с Пейбоди приготовились закрыть базу — надолго или ненадолго, как сложатся обстоятельства. Если бы мы остались зимовать в Антарктиде, то, вероятно, полетели бы с базы Лейка прямо на «Аркхем», не возвращаясь сюда. Некоторые наши конические палатки уже были укреплены блоками плотного снега, и теперь мы решили закончить эту работу, превратив стоянку в постоянный посёлок. Палаток у нас было с избытком: Лейку хватило бы взятых с собой и после нашего прибытия. Я передал ему по радио, что после ещё одного дня работы и ночного отдыха мы с Пейбоди будем готовы вылететь на северо-запад.

Однако после четырёх часов дня работа у нас почти остановилась: примерно в это время от Лейка начали приходить самые необычайные и взволнованные сообщения. День у него начался неудачно. Осмотр с самолёта скал, почти свободных ото льда, показал, что здесь совсем нет архейских и первичных пластов, которые он искал. Между тем значительная часть исполинских вершин, маячивших на дразнящем расстоянии от лагеря, состояла именно из них.

Большинство замеченных пород, по-видимому, составляли юрские и команчские песчаники, а также пермские и триасовые сланцы. Изредка среди них выступала блестящая чёрная порода, похожая на твёрдый сланцеватый уголь.

Это несколько обескуражило Лейка: все его планы зависели от находки образцов пород, которые были бы на пятьсот с лишним миллионов лет древнее обнаруженных здесь. Ему стало ясно, что добраться до жилы архейского сланца, где он нашёл странные отметины, удастся лишь после долгого санного перехода от предгорий к крутым склонам самих исполинских гор.

И всё же он решил провести бурение на месте: оно входило в общую программу экспедиции. Установив бур, Лейк поручил работу пятерым, а остальные продолжили обустраивать лагерь и чинить повреждённый самолёт. Для первой пробы выбрали самую мягкую из видимых пород — песчаник примерно в четверти мили от лагеря. Бурение шло превосходно и почти не требовало дополнительных взрывов.

Часа через три, после первого по-настоящему сильного взрыва, послышались крики буровой команды. Молодой Гедни, исполнявший обязанности бригадира, прибежал в лагерь с поразительной новостью.

Они наткнулись на пещеру. Ещё в начале бурения песчаник сменился жилой команчского известняка, полной мельчайших окаменелых головоногих, кораллов, морских ежей и спирифер. В нём попадалось и кое-что похожее на остатки кремнистых губок и кости морских позвоночных — вероятно, костистых рыб, акул и ганоидов.

Уже это было важной находкой: экспедиция впервые получила окаменелости позвоночных. Но вскоре головка бура прошла сквозь пласт и провалилась, по всей видимости, в пустоту. Тогда среди рабочих поднялась новая, ещё более сильная волна возбуждения.

Мощный взрыв раскрыл подземную тайну. Перед нетерпеливыми исследователями зиял неровный пролом около пяти футов в поперечнике, пробитый в трёхфутовом слое породы. За ним виднелась неглубокая полость в известняке. Более пятидесяти миллионов лет назад её промыли подземные воды давно исчезнувшего тропического мира.

Высота полости не превышала семи или восьми футов, но она уходила вдаль во всех направлениях. В ней чувствовалось лёгкое движение свежего воздуха — признак того, что она была частью обширной подземной системы. С потолка во множестве свисали крупные сталактиты, с пола поднимались сталагмиты; кое-где они смыкались в колонны.

Но важнее всего были огромные скопления раковин и костей, местами почти загромождавшие проход. Вода принесла их сюда из неведомых джунглей мезозойских древовидных папоротников и грибов, из лесов третичного периода, где росли саговники, веерные пальмы и древние цветковые растения. В этом скоплении были останки стольких видов животных мелового периода, эоцена и других эпох, что даже величайший палеонтолог не сумел бы пересчитать и определить их за год. Моллюски, панцири ракообразных, рыбы, земноводные, пресмыкающиеся, птицы и ранние млекопитающие — большие и малые, известные и неизвестные.

Неудивительно, что Гедни с криком бежал к лагерю. Неудивительно и то, что все остальные бросили работу и сквозь пронизывающий холод помчались туда, где высокая буровая вышка отмечала только что найденный вход в тайны земных глубин и исчезнувших эпох.

Утолив первый, самый острый приступ любопытства, Лейк набросал сообщение в записной книжке и отправил молодого Моултона обратно в лагерь передать его по радио.

Так я впервые узнал об открытии. Лейк сообщал, что уже определены древние раковины, кости ганоидов и плакодерм, остатки лабиринтодонтов и текоидей, крупные обломки черепов мозазавров, позвонки и костные щитки динозавров, зубы и кости крыльев птеродактилей, останки археоптериксов, зубы миоценовых акул, черепа древних птиц и кости других ранних млекопитающих — палеотериев, ксифодонов, эогиппусов, ореодонов и титанотериев.

Среди окаменелостей не было ничего столь позднего, как мастодонт, слон, настоящий верблюд, олень или представитель семейства бычьих. Поэтому Лейк заключил, что последние отложения возникли в олигоцене, а пласт с полостью оставался в нынешнем сухом, безжизненном и недоступном состоянии по меньшей мере тридцать миллионов лет.

С другой стороны, обилие очень древних форм жизни было поразительным. Судя по характерным окаменелостям, заключённым в породе, в том числе по вентрикулитам, известняк совершенно определённо относился к команчскому времени и никак не мог быть древнее. Однако среди свободно лежавших в полости обломков оказалось неожиданно много остатков организмов, которых до сих пор считали свойственными гораздо более ранним эпохам. Там встречались даже примитивные рыбы, моллюски и кораллы, восходившие к силуру или ордовику.

Из этого неизбежно следовало, что в этой части света жизнь более чем трёхсотмиллионолетней давности с необычайным постоянством сохраняла свои формы вплоть до времени, отстоящего от нас всего на тридцать миллионов лет. Продолжилось ли это после олигоцена, когда пещера оказалась запечатана, оставалось за пределами всяких догадок.

Во всяком случае, наступление страшных льдов плейстоцена около пятисот тысяч лет назад — сущий вчерашний день по сравнению с возрастом этой полости — должно было положить конец всем древнейшим формам, которым здесь удалось пережить обычный срок своего существования.

Лейк не ограничился первым сообщением. Прежде чем Моултон успел вернуться, он составил ещё одну сводку и отправил её через снежную равнину к лагерю. После этого Моултон остался у рации в одном из самолётов и передавал мне — а также на «Аркхем» для дальнейшей передачи во внешний мир — дополнения, которые Лейк одно за другим присылал с нарочными.

Те, кто следил за газетами, помнят, какое волнение вызвали в научном мире сообщения, поступившие в тот день после полудня. Именно они спустя годы привели к организации экспедиции Старквезера — Мура, которую я так отчаянно пытаюсь отговорить от её замыслов. Лучше привести радиограммы дословно, в том виде, в каком их отправил Лейк и восстановил из своих карандашных стенографических записей радист нашей базы Мактай:

Фаулер сделал открытие исключительной важности при изучении обломков песчаника и известняка после взрывов. Несколько отчётливых треугольных бороздчатых отпечатков, подобных отпечаткам в архейском сланце. Доказывают, что оставивший их организм просуществовал более шестисот миллионов лет, вплоть до команчского времени, лишь умеренно изменившись по форме и уменьшившись в среднем размере. Команчские отпечатки, пожалуй, даже примитивнее древних — либо говорят о вырождении. Подчеркните в печати важность открытия. Для биологии оно будет значить то же, что Эйнштейн для математики и физики. Подтверждает мои прежние исследования и расширяет выводы.

По-видимому, указывает, как я и предполагал, что до известного нам цикла органической жизни, начавшегося с клеток археозоя, на Земле прошёл целый цикл или несколько циклов. Этот организм развился и приобрёл специализированное строение не позднее миллиарда лет назад, когда планета была молода и ещё совсем недавно оставалась непригодной для любых форм жизни с обычным строением протоплазмы. Возникает вопрос, когда, где и как шло это развитие.

Позднее. При осмотре обломков скелетов крупных наземных и морских ящеров и примитивных млекопитающих обнаружили необычные повреждения отдельных участков костей, которые нельзя приписать ни одному известному хищному животному какой-либо эпохи. Повреждения двух видов: прямые проникающие отверстия и надрезы, словно нанесённые рубящим орудием. В одном или двух случаях кости рассечены ровно. Затронуто немного образцов. Послал в лагерь за электрическими фонарями. Расширим подземный участок поисков, сбивая сталактиты.

Ещё позднее. Нашли необычный обломок мыльного камня около шести дюймов в поперечнике и полутора дюймов толщиной. Совершенно не похож ни на одну видимую местную породу. Зеленоватый; никаких признаков, позволяющих определить его геологический возраст. Поверхность удивительно гладкая, форма правильная. Похож на пятиконечную звезду с обломанными концами лучей; следы других сколов у внутренних углов и в центре поверхности. Посередине неповреждённой стороны небольшое гладкое углубление. Его происхождение и характер выветривания вызывают большое любопытство. Вероятно, причудливый результат действия воды. Кэрроллу кажется, что под лупой он различает дополнительные отметины, имеющие геологическое значение: группы мельчайших точек, расположенных правильным узором. Пока мы работаем, собаки всё сильнее беспокоятся и, похоже, ненавидят этот камень. Надо проверить, нет ли у него особого запаха. Сообщу ещё, когда Миллс вернётся со светом и мы приступим к подземному участку.

Десять пятнадцать вечера. Важное открытие. Оррендорф и Уоткинс, работая под землёй с фонарями, в девять сорок пять нашли чудовищную бочкообразную окаменелость совершенно неизвестной природы. Вероятно, растение, если только это не необычайно крупный представитель неизвестных морских лучистых. Ткань, очевидно, сохранилась благодаря минеральным солям. Прочная, как кожа, но местами сохранила поразительную гибкость. На концах и по бокам следы отломанных частей. Длина шесть футов; диаметр в средней части три с половиной фута, к каждому концу сужается до одного фута. Похожа на бочку, у которой вместо деревянных планок пять выпуклых рёбер. По бокам, на уровне середины этих рёбер, видны изломы, словно там крепились тонкие стебли. В бороздах между рёбрами странные выросты — гребни или крылья, которые складываются и раскрываются, как веера. Все сильно повреждены, кроме одного: его размах почти семь футов. Их расположение напоминает некоторых чудовищ древнейших мифов, особенно легендарных Старцев из «Некрономикона».

Крылья, по-видимому, перепончатые; перепонка натянута на остов из железистых трубок. На концах крыльев в трубках остова заметны крошечные отверстия. Концы туловища сморщены и не дают понять ни внутреннего строения, ни того, что от них отломилось. По возвращении в лагерь необходимо вскрыть находку. Не можем решить, растение это или животное. Многие признаки указывают на почти невероятную примитивность строения. Все заняты сбиванием сталактитов и поисками других образцов. Найдены ещё кости с повреждениями, но их осмотр придётся отложить. Трудности с собаками. Они не выносят новой находки и, вероятно, разорвали бы её, если бы мы не держали их поодаль.

Одиннадцать тридцать вечера. Внимание, Дайер, Пейбоди, Дуглас. Дело величайшей — я бы сказал, запредельной — важности. «Аркхем» должен немедленно передать сообщение на станцию Кингспорт-Хед. Странное бочкообразное образование и есть архейское существо, оставившее отпечатки в породе. Миллс, Будро и Фаулер обнаружили скопление ещё тринадцати экземпляров под землёй, в сорока футах от входа. Вперемешку с ними лежат куски мыльного камня округлых, причудливых очертаний, меньше первого найденного. Они звездообразные, но следов излома нет, кроме как на некоторых концах лучей.

Из органических образцов восемь, по-видимому, сохранились целиком, со всеми придатками. Все подняты на поверхность. Собак увели подальше: они не выносят этих существ. Внимательно примите описание и повторите для проверки точности. Газеты должны передать всё без ошибок.

Общая длина существ восемь футов. Бочкообразное туловище с пятью рёбрами — шесть футов длиной, три с половиной фута в диаметре посередине и один фут на концах. Тёмно-серое, гибкое, невероятно прочное. Перепончатые крылья того же цвета, размах семь футов; обнаружены сложенными, расправляются из борозд между рёбрами. Остов крыльев трубчатый или железистый, более светлого серого цвета; на концах крыльев имеются отверстия. Край расправленных крыльев зубчатый. Вокруг туловища на уровне середины, по одной на вершине каждого из пяти вертикальных рёбер, расположены пять систем светло-серых гибких рук или щупалец. Обнаружены плотно прижатыми к туловищу, но могут вытягиваться более чем на три фута. Похожи на руки примитивной морской лилии. Каждый основной отросток диаметром три дюйма через шесть дюймов разделяется на пять ответвлений. Каждое из них через восемь дюймов разделяется ещё на пять небольших сужающихся щупалец или усиков. Итого на каждом основном отростке двадцать пять щупалец.

На верхнем конце туловища — короткая, выпуклая шея более светлого серого цвета, с подобием жабр. Она несёт желтоватую, похожую на пятилучевую морскую звезду голову, покрытую жёсткими ресничками разных цветов спектра, каждая длиной в три дюйма.

Голова толстая, вздутая, около двух футов от конца одного луча до конца другого. Из каждого луча выступает гибкая желтоватая трубка длиной в три дюйма. Щель точно посередине верхней стороны головы — вероятно, дыхательное отверстие. Каждая трубка заканчивается шаровидным утолщением. Если до него дотронуться, желтоватая плёнка отодвигается, открывая стеклянистое глазное яблоко с красной радужкой. Очевидно, это глаз.

Из впадин между лучами головы выходят пять красноватых трубок, чуть более длинных. На концах — мешковидные вздутия того же цвета. При надавливании они раскрываются раструбами до двух дюймов в поперечнике. Изнутри раструбы усажены острыми белыми выступами, похожими на зубы. Вероятно, это рты. Все трубки, реснички и лучи головы были плотно сложены; трубки и лучи прижимались к выпуклой шее и туловищу. При такой прочности их гибкость удивительна.

На нижнем конце туловища находятся приблизительные подобия органов головы, выполняющие иные функции. Выпуклая светло-серая ложная шея, без признаков жабр, несёт зеленоватое пятилучевое образование.

Крепкие, мускулистые руки длиной в четыре фута сужаются от семи дюймов в поперечнике у основания примерно до двух с половиной на конце. К концу каждой узкой стороной прикреплена зеленоватая перепончатая лопасть с пятью прожилками. Эта треугольная лопасть имеет восемь дюймов в длину и шесть в ширину по внешнему краю. Именно такие лопасти — плавники или ложные ступни — оставили отпечатки в породах возрастом от миллиарда до пятидесяти или шестидесяти миллионов лет.

Из впадин между лучами нижнего образования выступают красноватые трубки длиной в два фута. Они сужаются от трёх дюймов в поперечнике у основания до одного на конце, где имеется отверстие. Все эти части необычайно прочны и кожисты, но при этом чрезвычайно гибки. Четырёхфутовые руки с лопастями, несомненно, служили для передвижения — в воде или иной среде. Если ими пошевелить, обнаруживается поразительно развитая мускулатура. Когда существ нашли, все эти отростки были плотно сложены поверх ложной шеи и нижнего конца туловища, как и отростки на другом конце.

Пока нельзя с уверенностью отнести их ни к животным, ни к растениям, но теперь животное происхождение кажется вероятнее. Возможно, перед нами результат невероятно далеко зашедшей эволюции лучистых, сохранивших некоторые первобытные признаки. Сходство с иглокожими несомненно, несмотря на отдельные признаки, которые ему противоречат.

Строение крыльев озадачивает, если существа действительно обитали в море, но крылья могли помогать им двигаться в воде. Симметрия удивительным образом напоминает растительную: строение тела определяется верхом и низом, как у растения, а не передом и задом, как у животного. Эта форма возникла в столь немыслимо далёкую эпоху, ещё до простейших архейских организмов, известных нам до сих пор, что о её происхождении невозможно даже гадать.

Целые экземпляры так жутко похожи на существ древнейших мифов, что приходится допустить: когда-то такие существа обитали и за пределами Антарктики. Дайер и Пейбоди читали «Некрономикон» и видели кошмарные картины Кларка Эштона Смита, написанные по мотивам этой книги. Они поймут, о чём я говорю, когда я упомяну Старцев, которые будто бы создали всю земную жизнь — то ли в шутку, то ли по ошибке. Исследователи всегда считали этот образ плодом болезненного воображения, навеянным очень древними тропическими лучистыми. Есть сходство и с существами из доисторических преданий, о которых рассказывал Уилмарт, — с порождениями культа Ктулху и тому подобным.

Открывается необъятное поле для исследований. Судя по сопутствующим находкам, отложения, вероятно, относятся к позднему мелу или раннему эоцену. Над существами выросли массивные сталагмиты. Вырубать их было тяжело, но прочность тел уберегла находки от повреждений. Сохранность поразительная, очевидно, благодаря воздействию известняка. Пока других не нашли; позже возобновим поиски. Сейчас надо доставить четырнадцать огромных экземпляров в лагерь без собак: те яростно лают, и подпускать их к находкам нельзя.

Нас девять человек — ещё трое остались сторожить собак. С тремя санями должны справиться, хотя ветер сильный. Нужно наладить авиасообщение с проливом Мак-Мердо и начать вывоз находок. Но прежде чем отдыхать, я должен вскрыть одно из этих существ. Жаль, здесь нет настоящей лаборатории. Пусть Дайер теперь пожалеет, что пытался отговорить меня от похода на запад. Сначала величайшие горы мира, теперь это. Если нынешняя находка не главное достижение экспедиции, то я уж не знаю, что им считать. Научная слава нам обеспечена. Поздравляю, Пейбоди: твой бур открыл эту пещеру. А теперь прошу «Аркхем» повторить описание.

Чувства, охватившие нас с Пейбоди после получения этой радиограммы, почти не поддаются описанию. Остальные участники экспедиции были воодушевлены едва ли меньше. Мактай успел по ходу передачи передать нам содержание нескольких самых поразительных отрывков, пока приёмник монотонно гудел. Когда радист Лейка закончил сеанс связи, Мактай восстановил по своей стенографической записи всё сообщение.