Законы выживания
Иверский медленно прошелся вдоль кафедры, и его взгляд снова остановился на мне, предвещая что-то нехорошее. На его губах опять проявился оскал. Я с колотящимся — то ли от плохого предчувствия, то ли от ударной дозы кофеина за сегодня — сердцем отвернулась в сторону окна, пытаясь скрыться от этого подавляющего взгляда.
И тут же услышала приближающийся к моему ряду голос:
— Что ж... Раз желающих добровольно расстаться со спокойной жизнью нет, выберу на свое усмотрение. Как вас зовут? — его вопрос прозвучал как выстрел.
Я повернулась и наткнулась на его сверлящие глаза. На секунду даже забыла, как дышать.
— Алекса... — проговорила на выдохе.
— Алекса? И всё? — чуть склонив голову набок, настойчиво спросил этот демон.
— Алекса Разумовская, — уже тверже добавила я, мысленно приказывая себе не дрожать.
— Что же. Прошу вас, госпожа Разумовская. Вы у нас так увлеченно рассматриваете вид за окном. Поделитесь своими мыслями по поводу защиты миноритариев в данном кейсе?
Я медленно поднялась со скамьи, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и дикого раздражения. Моя голова раскалывалась, безумно хотелось спать после ночной ссоры с Денисом, а тут еще этот пафосный сноб решил устроить мне персональную порку.
— Для начала, — заговорила, выравнивая дыхание и стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — я бы проверила наличие корпоративного договора между акционерами логистической компании. В таких соглашениях могут прописать право вето миноритариев на принятие решений о реорганизации. Если договора нет, то я бы детально изучила процедуру созыва общего собрания — малейшее нарушение в сроках рассылки уведомлений дает право оспорить решение собрания в суде.
Иверский наклонил голову набок, и его глаза сузились. «Неужели ожидал, что я «поплыву» на первом же уточнении? Выкуси, зайчик.»
— Допустим, корпоративного договора нет, — безразличным тоном отозвался он, делая еще один шаг к моему ряду. — Процедура созыва соблюдена идеально. Мажоритарии не дураки, у них лучшие юристы в городе, которые закроют все формальные бреши. Ваши дальнейшие действия?
Я сделала глубокий вдох, пытаясь сообразить. В голове внезапно всплыли отчеты отцовского ломбарда, где мы регулярно сталкивались с оценкой залогов и тем, как хитрые клиенты пытались занизить стоимость принесенного золота, чтобы выкупить его за бесценок. Житейская логика и опыт работы в семейном бизнесе сработали быстрее заученных параграфов из учебников.
— Тогда я бы пошла через оценку активов, — твердо ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Если рыночная стоимость имущества логистов занижена втрое, то и коэффициент конвертации акций рассчитан неверно. Это очевидный сговор оценщика с мажоритариями. Я бы потребовала проведение независимой судебной экспертизы отчета об оценке. И параллельно заблокировала бы слияние обеспечительными мерами до окончания этой экспертизы. Можно предположить, что если дело пахнет судом, уголовным делом об обмане акционеров и заморозкой активов, инвесторы сами разбегутся. Проще договориться на берегу, чем терять время в судах и губить репутацию.
По аудитории пронесся тихий шепот. Ответ звучал логично, практично и очень по-взрослому. Я мысленно поставила себе жирный плюс за сообразительность, удивившись возможностям своего мозга, работающего на чистом адреналине и инстинкте самосохранения.
Но Богдан Григорьевич не разделил всеобщего восторга. Его лицо осталось непроницаемым, а в глазах вспыхнуло холодное недовольство.
— Проще договориться на берегу? — переспросил он, и в его голосе прозвучал откровенный, ядовитый сарказм. Он сделал еще шаг вперед, останавливаясь прямо перед моим рядом. — Разумовская, мы здесь находимся на юридическом факультете государственного университета, а не на... — он запнулся на секунду, словно подбирая приличное слово, — ...не на берегу, где вопросы привыкли решать понятиями и взаимным запугиванием. Ваша «логика» хороша для мелких лавочников, но в крупном корпоративном бизнесе она не стоит и бумаги, на которой написана.
Я почувствовала, как краска приливает к моим щекам. Мои пальцы со всей силы впились в край деревянной парты.
— Обеспечительные меры по заявлению о заниженной оценке? — продолжал Иверский, методично и безжалостно уничтожая мой ответ перед всей группой. — Арбитражный суд отклонит ваше ходатайство на первом же заседании, поскольку вы не докажете соразмерность мер и причинение компании невосполнимого ущерба. Вы просто впустую потратите время и деньги клиента, выставив себя непрофессионалом перед судом. Ваш «поверхностный подход» и попытка выехать на красивых метафорах о "запугивании инвесторов" — это абсолютная профнепригодность. Садитесь, Разумовская. Условное два за ответ.
— Два? — шепотом переспросила я, чувствуя, как внутри меня взрывается ядерная бомба. — Но я предложила реальный механизм...
— Вы предложили механизм для уровня привокзальной чебуречной, — жестко прервал меня Иверский, отворачиваясь к доске.
Я медленно опустилась на место, чувствуя, как звенит в ушах. Щеки пылали, сердце колотилось как резиновый попрыгунчик, запущенный со всей силы, а недосып и усталость только усиливали эту лавину.
«Заносчивый хрен с синдромом вахтера! — мысленно орала я, уставившись в свою тетрадь, где буквы расплывались перед глазами. — Строит из себя вершителя судеб!»
Маша осторожно коснулась моего плеча, но я даже не почувствовала ее прикосновения. Я просто не могла дышать. Вся эта душная аудитория, этот павлин в своем дорогом костюме — всё это вызывало у меня дикое желание ударить. Сильно. С разворота. Прямо в его безупречную челюсть. Я представляла, как пробиваю его со всего размаха.
Как только прозвенел звонок на перерыв, первая вскочила с места. Сгребла тетради в сумку со звуком, похожим на хруст костей, и со свистом вылетела из аудитории, едва не сбив с ног парочку первокурсников в коридоре.
Мне нужно было подышать. Срочно.
Выскочила на пожарную лестницу, где почти никого никогда не было, толкнула тяжелую железную дверь и вышла на свежий воздух под козырек. Дождь барабанил по металлу, обдавая мое лицо холодными, спасительными брызгами. Я жадно вдыхала влажный воздух, пытаясь успокоиться.
— Тварь, — прошептала в пустоту, сжимая кулаки.
Я ненавидела его. За снобизм, за то, как он смотрел на меня — словно на пустое место, на грязь под ногтями. И пообещала себе, что не сломаюсь, чтобы не подарить этому индюку удовольствия от моего поражения.
...И я действительно не сломалась. Ни через день, ни через месяц. По крайней мере, внешне. Просто весь оставшийся сентябрь превратился для меня в бесконечный день сурка. Время летело с пугающей быстротой, стирая границы между днями.
Иверский на лекциях оставался верен себе в манерах. Но меня он больше не трогал— то ли решил, что я действительно безнадежна, то ли просто вычеркнул меня из списка живых. И смотрел всегда всквозь. Это с одной стороны радовало, но с другой стороны бесило даже сильнее, чем его придирки. Потому что конец семестра неумолимо приближался к концу, а я не знала, как к нему поступиться.
Я готова была зубрить это его предпринимательское право по ночам, но понимала, что его отношение сложилось не из-за отсутствия знаний или компетенций, а из-за какого-то, возможно, предвзятого отношения ко мне.
Дома у нас с Денисом началась настоящая холодная война после его днерожденской выходки. Я перестала с ним разговаривать. Мы общались исключительно через Камиллу и Лёвку, превратив наш дом в зону молчаливого отчуждения.
— Камилла, передай своему брату, чтобы он убрал свои кроссовки из прохода, пока я не выбросила их в окно, — проговорила я в один из привычных выечером за ужином, глядя мимо Дениса.
— Денис, Аля просит, чтобы ты убрал кроссовки, — послушно транслировала Камилла, испуганн переводя взгляд с меня на брата.
— Скажи ей, что сам разберусь, — огрызнулся Денис, утыкаясь в телефон.
Лёвка чувствовал это напряжение и постоянно пытался нас помирить, то и дело подсовывая нам свои рисунки или пытаясь усадить нас вместе смотреть мультики. Но я была непреклонна. Обида на слова Дениса «ты не мать нам» сидела во мне слишком глубоко, выжигая все остатки тепла. Получить такое в ответ в его восемнадцатый день рождения было слишком жестоко. Я закрылась. Но на тренировках выпускала ярость, выбивая всю дурь и вымещая накопленную обиду на Дениса и Богдана.
Глава 4
Так пролетели еще несколько недель. Я начала потихоньку остывать. Натянутые отношения с Денисом всё еще висели в воздухе тяжелым туманом, но сегодня я решила объявить перемирие — у меня просто не было сил злиться. На самом деле, где-то глубоко внутри мне было жутко неловко за свою вспышку. Накануне вечером, глядя на его виноватую физиономию, признала сама себе, что просто сорвалась на нем. Сорвалась за весь этот адский сентябрь, за дикие нагрузки на юридическом, за Иверского, который пил мою кровь чайными ложками на каждой паре, и за тотальную, выматывающую усталость, которая скопилась во мне. Денис, конечно, повел себя как придурок, но моя реакция была вызвана не только его опозданием, но еще и собственным нервным истощением.
Утро этого понедельника началось на удивление тихо и сонно, словно весь дом пытался продлить остатки выходных. По радио негромко бубнил какой-то расслабленный джаз. Я стояла у плиты, лениво помешивая овсянку и щурясь от яркого света кухонной лампы. Вся суета прошла по привычному сценарию, но без криков. Около половины восьмого отец зычно скомандовал: «На выход!», и дом наконец погрузился в долгожданную тишину. Дверь захлопнулась. Мои зайчики уехали в школу, а я осталась одна. У меня как всегда было ровно сорок минут на личное пространство. Я поднялась в свою комнату, включила утюжок для волос и принялась за свой ритуал маскировки. Тщательно выпрямила пряди, нанесла безупречные стрелки на глаза и натянула уютное шерстяное платье.
Аккуратно упаковав тетради в сумку, спустилась на кухню, чтобы проверить плиту, и затем сразу двинулась в сторону прихожей. И когда я уже собиралась наклониться, чтобы обуться, входная дверь с грохотом распахнулась.
На пороге стоял Лёвка. Он тяжело дышал, его щеки раскраснелись от бега.
— Аля! — выпалил он. — Я форму спортивную в гостиной на диване забыл! Папа ругается, говорит, сейчас уедет без меня!
— Ну Лёва, потеряшка, — беззлобно вздохнула, проходя в зал. — Я же говорила: проверяй портфель с вечера. Забирай свою форму и бегом в...
Договорить я не успела. Лёвка сделал шаг, потянулся за пакетом с формой и вдруг... издал странный, глухой, хрипящий звук, от которого у меня внутри всё мгновенно заледенело. Пакет выпал из его рук. В следующую секунду его тело резко вытянулось в струну, пальцы скрючились, и он с глухим стуком повалился на ковер.
Я замерла на долю секунды, не веря собственным глазам, а потом мир вокруг меня с грохотом полетел в бездну.
Лёвка лежал на боку, его маленькое тело судорожно колотилось в страшных спазмах. Из приоткрытого рта пошла белая пена. Его глаза... господи, его глаза закатились, были видны только белки. Он хрипел, синея на глазах, словно задыхался.
— Лёва! — мой дикий, нечеловеческий крик, казалось, разорвал тишину дома на куски. — Лева! Что с тобой?!
Я рухнула перед ним на колени, забыв обо всем на свете. Руки затряслись, едва не выронив телефон. Входная дверь снова распахнулась — отец, видимо, услышав мой крик с улицы, вбежал в дом. За ним, бледные и испуганные, ворвались Денис и Камилла. Камилла застыла в дверях гостиной, широко распахнув глаза от ужаса, не в силах пошевелиться.
— Ч-что с ним?.. — заикаясь, выдавил Денис.
— Лёва! Лёвушка, слышишь меня?! — кричала, захлебываясь слезами, пока папа быстро опустился на колени с другой стороны, пытаясь придерживать бьющегося в конвульсиях сына.
Он, несмотря на свое жесткое прошлое, выглядел абсолютно растерянным. Никогда не видевший подобного у детей, просто не знал, что делать. Его сильные руки заметно дрожали.
— Звоните в скорую! — выкрикнул он.
Я ткнула пальцем в экран телефона, набирая номер скорой помощи.
— Нам нужна скорая! Как можно скорее! — закричала в трубку, как только на том конце послышался спокойный женский голос. — Ребенку плохо! Ему восемь лет, он упал на пол, его трясет, у него судороги, изо рта пена и слюни, господи, он синеет! Пожалуйста, быстрее!
— Девушка, успокойтесь! — жестко оборвал меня диспетчер, возвращая к реальности. — Спокойно сообщите ваш адрес. Параллельно поверните мальчика на бок! Слышите? На бок! Ничего не суйте ему в рот, зубы не разжимайте! Просто придерживайте голову, чтобы он не ударился о мебель, и ждите бригаду.
— Повернуть на бок! Пап, на бок его, аккуратно! — скомандовала я, сообщая оператору адрес и отбрасывая телефон.
Мы вместе с отцом бережно повернули Лёвку на правый бок. Я подложила под его бьющуюся голову диванную подушку, молясь всем богам, которых знала. Денис стоял рядом, судорожно сжимая кулаки, а Камилла так и не сдвинулась с места, беззвучно плача и прижимаясь спиной к косяку двери. Каждая секунда казалась вечностью в чистилище. Слюни текли на ковер и на подол моего светлого платья, но мне было плевать. В моей голове пульсировала только одна мысль: «Только живи, Лёвка, пожалуйста, дыши...»
Через бесконечные пятнадцать минут приступ начал угасать. Спазмы прекратились, Лёвка обмяк, превратившись в безжизненную, бледную куклу, и впал в сон, шумно вдыхая воздух. В этот же момент послышался вой скорой помощи.
Врачи зашли в дом быстро, разложили носилки. Фельдшер на ходу осмотрел Лёвку, задавая вопросы и светя ему в глаза фонариком.
— Первичный судорожный синдром, подозрение на эпилепсию, — сухо бросил он. — Срочная госпитализация в детское неврологическое. Нужны обследования. Кто поедет сопровождающим в скорой?
— Я поеду! — мгновенно подалась вперед, поднимаясь с колен.
— Аля, ты тогда поезжай в скорой, оформи его там, — отец перехватил меня за плечо. Его взгляд был тяжелым, но собранным. Он уже взял себя в руки. — А я закрою дом, быстро отвезу Дениса и Камиллу в школу и приеду следом к вам. Ребята, марш в машину! — затем продолжил, повернувшись к врачам. — В какую больницу повезете?
Я не спорила. Запрыгнула в холодный салон скорой помощи, садясь на жесткую кушетку рядом с бледным Лёвкой и прижимая крепче свою сумку с тетрадками и документами брата. Всю дорогу до больницы держала его за маленькую, холодную ладошку, чувствуя, как меня саму колотит мелкой дрожью.
В приемном покое детской больницы царил привычный дурдом. Медсестры не спеша заполняли бланки, пока я пыталась вписать данные Лёвки в согласие на госпитализацию. Мои идеально выпрямленные волосы растрепались, лезли в глаза, на платье расплылось огромное грязное пятно, колготки были порваны на коленях, а тушь размазана по щекам от слез. В общем выглядела ужасно.
Через полчаса, когда Лёвку наконец перевели в палату под капельницу, в коридоре больницы появился отец. Он подошел ко мне и обнял за плечи.
— Как он? — спросил папа.
— Спит. Врачи сказали, будут делать ЭЭГ и МРТ. Сказали, что полежит дня три-четыре, — мой голос сорвался на шепот.
Отец вздохнул.
— У тебя самой, наверное, пары. Езжай. Я пока тут побуду. Потом привезу тебя, как освободишься.
Посмотрела на свои часы. Вторая лекция началась двадцать минут назад. Это была лекция по предпринимательскому праву, и если с преподом первой пропущенной пары я еще смогла бы договориться, то неявка на занятие Иверского могла стоит мне зачета.
— Ладно, — выдохнула я, вытирая слезы. — Я поеду. Хоть на вторую половину пары постараюсь успеть. Звони мне в любую минуту, если что-то изменится.
Дорога в такси до университета превратилась в забег на время. Такси мчалось сквозь пробки, а я, забившись в угол заднего сиденья, пыталась склеить осколки своего идеального фасада. Машина сильно подпрыгивала на ямах и кочках. Влажными салфетками я наспех оттерла размазанную под глазами тушь, расчесала пальцами растрепанные волосы и попыталась хоть как-то вернуть лицу выражение спокойствия. Разводы на платье тоже попыталась оттереть, но его спасти уже было невозможно. Доехав до вуза и дождавшись пятиминутного перерыва, попыталась прошмыгнуть внутрь помещения, когда открылась тяжелая дверь аудитории, и из нее вышел первый студент. Но по "счастливой" случайности на входе столкнулась с Богданом Григорьевичем. Он медленно окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на грязном пятне и растерянном выражении лица.
— Разумовская, — его голос разнесся по комнате и привлек внимание оставшихся студентов. — Я, так понимаю, ваша ночная жизнь бьет ключом, и правила приличия для вас — пустой звук. — А затем, чуть помедлив, добавил. — Являться на мою лекцию в таком виде, еще и с опозданием — это неуважение не только ко мне, но и ко всему университету.
По аудитории пронеслись смешки. Кто-то из девчонок на первом ряду демонстративно фыркнул.
Внутри меня всё закаменело от невыносимой боли и обиды. Смысла и желания оправдываться не было, поэтому я просто стояла, глотая подступающие слезы.
— Вы можете быть свободны, — продолжал Иверский, обходя меня стороной.
Я развернулась и почти выбежала в коридор, едва сдерживая рыдания.
А все остальные пары отходила от утреннего домашнего инцидента и позора в лекционном зале. Моя рука то и дела тянулась к телефону, проверяя, нет ли пропущенных звонков или смс от папы.
Когда занятия наконец закончились, вышла на крыльцо университета. У самых ворот университета уже стоял внедорожник моего отца. Папа, увидев меня, распахнул для меня дверь, потянувшись со своего водительского места. На удивление он выглядел достаточно бодро. Как только я забралась на пассажирское сиденье, он оглядел меня с сожалением и приобнял. На секунду мне стало спокойно в его объятьях, как будто даже снова почувствовала себя маленькой папиной дочкой.
— Чего только мы с тобой не пережили, да, Аль? — усмехнулся он, разряжая обстановку.
— Как Лёва? — спросила я, утыкаясь ему в плечо.
— Всё хорошо. Он пришел в себя, поел. Врачи говорят, что бояться нечего. Поедем в больницу? Он тебя ждет.
И в этот самый момент я боковым зрением почувствовала чужой взгляд. Резко обернулась в сторону окна. На крыльце университета, прислонившись к колонне, стоял Богдан Иверский. Он неизменно держал в руке кожаный портфель, а его голова была повернута в нашу сторон. Тем временем автомобиль отца взревел и тронулся с места, вырывая меня из потока грузных мыслей и увозя прочь от этого липкого взгляда.
В детском неврологическом отделении пахло специфическим больничным уютом, от которого у меня с самого детства тоскливо сжималось горло. Маленький Левка лежал на высокой белой кровати. Капельница уже закончилась, и сейчас он выглядел гораздо лучше — бледность ушла, уступив место слабому румянцу, а в глазах появилось привычное детское любопытство. Он увлеченно рассматривал трещины на потолке, но стоило нам войти, как его лицо мгновенно озарилось счастливой улыбкой.
— Аля! Папа! — пропищал он, пытаясь приподняться.
— Лежи, лежи, — быстро подошла к кровати, мягко усаживая его обратно на подушки и заглядывая в лицо. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?
— Спать немного хочется, — прозевал братишка, потирая лоб свободной рукой. — А вы не привезли мармеладки?
— Привезли, привезли, — улыбнулся отец, доставая из кармана заказ маленького манипулятора. — Ты пока отдыхай, Лев. Мы сейчас с доктором поговорим и вернемся.
Оставив его, мы вышли в коридор, где нас уже ждал лечащий врач — пожилой плечистый мужчина в белом халате и очках в тонкой золотистой оправе. Он посмотрел на нас с отцом поверх очков внимательным, оценивающим взглядом.
— Ну что, Разумовские, — начал он, листая медицинскую карту Лёвки. — Первичные анализы у нас в норме. На ЭЭГ мы видим умеренную активность в височных долях. Это подтверждает наш предварительный диагноз: генерализованный судорожный приступ. Но пугаться раньше времени не нужно. Это еще не приговор и не хроническая эпилепсия.
— А из-за чего это случилось, доктор? — тихо спросила я. — Он ведь никогда раньше не болел. Никаких травм, ничего...
Доктор вздохнул, поправил очки и посмотрел прямо на меня.
— Физиология, девушка. Мальчику восемь лет, идет активная гормональная перестройка организма, нервная система сейчас жутко уязвима. Но главный триггер в таких случаях — это почти всегда сильнейший, накопленный психоэмоциональный стресс. Нервная система просто не справляется с нагрузкой и выдает вот такую защитную реакцию в виде разряда. Расскажите мне, какая атмосфера у вас дома? Что происходит в семье? Были ли какие-то серьезные потрясения в последнее время?
Мы с отцом переглянулись.
— У нас... — я запнулась. — У нас мама ушла. Почти пять лет назад. Лёвка тогда маленький был, но...
— Вот вам и ответ, — мягко прервал меня врач, и в его голосе послышалось искреннее сочувствие. — Отсутствие матери в таком возрасте — это огромная, незаживающая травма для ребенка. Даже если вам кажется, что он всё забыл и адаптировался. Дети всё чувствуют, всё впитывают как губка. А если к этому еще добавить конфликты дома или в школе.
В голове мгновенно всплыла ссора с Денисом. Атмосфера дома. Он крутился между нами, пытался заставить нас улыбнуться, отчаянно пытаясь склеить то, что мы так эгоистично рушили своей гордостью. И его маленькое сердце просто не выдержало этого пресса.
— Что нам теперь делать? — в голосе отца слышалась родительская боль. Он тоже винил себя.
— Во-первых, мальчику нужен абсолютный покой, — доктор закрыл карту. — Никаких криков и выяснений отношений. Дома должна быть максимально спокойная, доброжелательная атмосфера. Во-вторых, мы оставим его в отделении на три-четыре дня. Нужно провести МРТ головного мозга и дождаться результатов развернутых анализов. Ночевать он может один, возраст позволяет, будет под присмотром нашего персонала. А к концу недели, если всё будет чисто, выпишем его домой с рекомендациями по режиму и легкими успокоительными. Но главное, повторюсь — это погода в доме. Это ваше лучшее лекарство.
Мы еще раз поблагодарили врача и вернулись к Лёвке. Когда пришло время прощаться, я почувствовала с каким усилием братишка заставляет себя держаться и не плакать. Оставлять этого маленького мужественного мальчика одного в больничной палате было невыносимо больно. Он смотрел на нас грустными глазами, но сдержал слово не расклеиваться и слушаться медсестер.
Когда мы с отцом вышли из больницы, на город уже опустились сумерки. Дождь барабанил по стеклу машины, пока мы молча ехали домой. Каждый из нас думал о своем, но чувство вины было одним на двоих.
Вечером дома воцарилась непривычная тишина. Никто не бегал по коридору, не кричал и не хлопал дверями. Камилла сидела на диване в гостиной, прижав к себе плюшевого мишку Лёвки, а Денис стоял у окна, уставившись в темноту. Когда отец позвал всех на кухню, никто не стал артачиться. Мы молча сели за стол, перед каждым стояла нетронутая чашка чая.
— Так, ребята, — начал отец, обводя нас тяжелым взглядом. — Врач сказал, что Лёвка загремел в больницу из-за стресса. Из-за того, что у нас дома вечно искрит. Мы все тут виноваты, — он посмотрел на нас с Денисом.
Денис сглотнул, его плечи виновато опустились. Он больше не выглядел тем наглым бунтарем, каким пытался казаться недавно.
— Аля, — тихо произнес брат. — Извини. Я... я не должен был говорить те слова про мать. Ты реально для нас всё делаешь. И то, что с Лёвкой случилось... это из-за меня. Я его утром поторопил сильно, наорал, когда он форму забыл.
— Нет, Ден, — покачала головой, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. — Это наша общая проблема. Мелкий всё это время пытался нас помирить.
— Давайте просто... поменяем всё? — шмыгнула носом Ками. — Пожалуйста. Давайте больше не будем ругаться. Пусть дома будет спокойно. Чтобы Лёвка больше никогда так не падал.
— Да, — шумно выдохнул папа. — С сегодняшнего дня в этом доме действуют новые правила. Все проблемы решаем разговорами. Денис, не забывай, твоя задача — учеба и помощь Але по дому. Камилла, помогаешь сестре с готовкой без капризов. Аля... — отец посмотрел на меня с нежностью и грустью. — А ты прекращай все брать на себя и копить злость. Говори мне, если тяжело. Я буду больше времени проводить дома, найму помощника в конце концов.