Багровые реки

— Как зовут этого редактора?

— Сашка Коваль. Человек образованный, умнейший. Таких талантов попробуй сыщи.

— Так это он, получается, и написал эту скандальную статью, раз из себя такого шибко умного строит? — с явным недоверием в голосе спросил мужчина в упор глядя на собеседника. — Решил поиграть в независимого расследователя и слить Харитонова?

— Да нет же, нет! — торопливо, активно маша руками, принялся оправдываться директор, пытаясь сбить волну подозрений. — Он тут вообще совершенно ни при чём, уверяю вас.

— Кто прислал статью?

— Какой-то аноним просто прислал рукопись на официальную рабочую почту, и нашему сотруднику она чертовски понравилась. А потом он передал нашему главному редактору Ковалю. В этом тексте с первых строк чувствовалась своеобразный, глубокий материал, автор явно знал, о чём пишет. И кто вообще сказал, что мы обязаны от и до следовать только лишь правильной, одобренной сверху методичке? Уж извините, но мы — независимая пресса! Мы сделали это целенаправленно, ради правды. Да, позже, под диким давлением сверху, статью пришлось официально удалить со всех ресурсов. Но интернет, как известно, помнит абсолютно всё. Куча мгновенных перепостов и копипаста уже сделали своё дело, новость разлетелась. Так что наши руки в данном случае абсолютно чисты.

Собеседник Костюшкина лишь хмуро скрестил руки на груди, его взгляд оставался холодным и пронизывающим:

— Вы сейчас очень красиво говорите, Костюшкин. Но вы ведь понимаете, что со всеми вашими лозунгами о свободе слова вы и вся ваша редакция можете легко пойти под суд как прямые соучастники этой масштабной информационной диверсии?

— С какой это стати?! — искренне возмутился Костюшкин, повысив голос. — С чего бы это вдруг мы стали диверсантами? Я вам ещё раз русским языком повторяю: мы ни в чём, абсолютно ни в чём не виноваты! Это громкая, резонансная история, которая прямо сейчас требует самого детального, публичного разбора. Анонимный автор действительно знатно постарался, собирая факты, и, знаете что, я с его выводами в тексте частично даже согласен. Я ведь тоже далеко не первый год успешно управляю этой редакцией и пусть немного, но всё же прекрасно понимаю, какие люди крутятся на самой верхушке в нашем городе. Тот же Харитонов в своё время тоже активно ко мне подбирался, пытался подмять под себя, прощупывал почву. Но мы с парнями вовремя выставили зубы и просто не дали ему этого сделать. Мы отстояли свою автономию.

— Мы? — собеседник подозрительно прищурился, фиксируя каждое слово. — Позвольте уточнить, кто именно эти «мы»? Ваш высокопоставленный тайный покровитель Молотов? Это он дал вам отмашку?

— Да причём здесь вообще Молотов?! — Алексей раздражённо отмахнулся, едва не смахнув со стола документы. — Конечно же, нет! Что за глупые домыслы. Мы работаем абсолютно сами по себе, без чьей-либо указки или финансовой подпитки со стороны чиновников.

— Но тогда объясните мне один странный парадокс, почему в вашей независимой статье произошёл такой тотальный, жестокий разнос Харитонова, но при этом практически полностью отсутствовала хоть какая-то критика в адрес его воюющей стороны? Вы их намеренно вывели из-под удара?

Костюшкин на секунду запнулся, но тут же вернул себе уверенный и слегка наглый вид, демонстративно пожав плечами:

— Мне-то откуда знать такие тонкости? Я что, по-вашему, в их личные дела и скрытые разборки влезаю? Что прислали, то мы и напечатали, вопросов автору не задавали. Наше дело — давать людям пищу для размышлений, а не копаться в чужом грязном белье.

— Что конкретно вы знаете про так называемый «Синдикат Харитонова»? — незнакомец спросил это тихо, но его голос прозвучал в замкнутом пространстве кабинета подобно щелчку взведенного курка.

Костюшкин на секунду замер, а затем на его лице появилась горькая, полная иронии усмешка. Он медленно опустился на стул, картинно покачав головой.

— Ну, надо же, сразу пошли с козырей, — протянул директор газетного издательства, пытаясь сохранить остатки былой спеси. — Да, они, конечно, ребята серьёзные, спорить не стану. Но зачем мне сейчас выкладывать вам всё то, что я о них думаю на самом деле? Безусловно, слухи о них до меня доходят уже очень давно. Но вы заметьте один интересный факт: ни одна другая пресса нашего огромного города о них почему-то вообще не пишет. Мёртвая тишина во всех крупных СМИ. С чего бы это, а? Все трусливо молчат. А мы взяли, проявили смелость и написали правду. И что в итоге? К нам в дверь сразу же громко постучались. Если всё то, что было изложено в той статье — чистая правда, значит, у нашего города начались по-настоящему большие, смертельные проблемы.

Собеседник Костюшкина даже не шелохнулся. Он продолжал сверлить директора своим тяжёлым, немигающим взглядом.

— Значит, вы всё-таки лично встречались с людьми из этого синдиката? — прямо в лоб спросил он.

— Думаю, что да, — уклончиво ответил Алексей Костюшкин, нервно забарабанил пальцами по шпону пластикового стола. — Но говорить наверняка и называть конкретные имена я сейчас не смогу. Вы ведь прекрасно понимаете, что такое криминальное закулисье нашего города. Оно устроено слишком сложно. Ты никогда точно не знаешь, что оно скрывает под своим очередным слоем лжи. Да что там говорить… Я ведь прямо сейчас даже не знаю, что творится лично у вас в голове. Может быть, вы сами — харитоновский человек? А этот допрос устроили лишь для того, чтобы досконально выведать у меня всю правду о внезапном появлении этой злополучной статьи? Мне вообще перестанет быть интересен этот разговор и я потребую вас уйти. Ведь вас я даже не знаю.

На лице человека, сидящего напротив Костюшкина, внезапно проступила хищная, пугающая улыбка.

— Какие вы всё-таки, репортёры, интересные люди, — негромко произнёс он. — Профессиональная чуйка у вас и правда работает отменно. Что ж, не вижу смысла дальше разыгрывать эту комедию. Да, я не скрываю: я человек Синдиката. И у нашей организации, Костюшкин, есть безграничные возможности абсолютно на всё в этом городе.

Его слова звучали кристально уверенно, громко и властно. Он буквально впился глазами в побледневшее лицо директора крупной газетно-прессовой компании, наслаждаясь произведенным эффектом. Атмосфера в кабинете мгновенно сгустилась, превращая обычный разговор во что то более весомое.

— И… и что мне теперь делать с этой вашей информацией? — хрипло поинтересовался Костюшкин, чувствуя, как у него пересохло в горле. Вся его напускная смелость независимого журналиста испарилась в один миг.

— Дать нам больше ключей к пониманию того, кто именно является истинным автором этой статьи, — жёстко отрезал человек Синдиката. — Разумеется, если вы не хотите в самое ближайшее время сгнить за решёткой по какому-нибудь сфабрикованному делу. Поймите меня правильно, у нас есть рычаги влияния на любые судебные структуры. А ещё… вы не поверите, но ваша жизнь может прерваться самым случайным и трагическим образом. Несчастный случай, внезапный инфаркт — вариантов масса. И никто, абсолютно никто в этом городе об этом никогда не узнает. Пресса просто замолчит. Замолчит навсегда, и твоя любимая газета в том числе.

Человек напротив тихо, зловеще усмехнулся. Теперь директору было совершенно не до веселья. Костюшкин окончательно примолк, его лицо осунулось и покрылось бледностью. Он сидел неподвижно и испуганно смотрел на сидевшего перед ним палача, который только что хладнокровно вынес ему приговор.

— Даю тебе, Алексей, ровно одну неделю, — мужчина поднялся со своего места, сверху вниз глядя на дрожащего редактора. — Если через семь дней ты не узнаешь имя анонимного автора… тебя ждёт гробовое молчание. Навсегда. Время пошло.

После этих слов человек неторопливо встал со своего места. Размеренным, отточенным движением он поправил строгий галстук, одёрнул полы дорогого пиджака и бросил беглый взгляд на наручные часы, сверяя время. Не говоря больше ни слова, он хладнокровно повернулся спиной к редактору и направился прямо к выходу.

— Но ведь я и вправду не знаю, кто это был! — с нарастающим испугом вдогонку уходящему, чуть ли не крича от отчаяния, произнёс директор.

Человек остановился у самой двери, но даже не удосужился обернуться.

— Меня это совершенно не волнует Алексей, — донёсся его равнодушный голос. — Ты сам выпустил этого Кракена на свободу, теперь пришло время платить по счетам. Сам должен понимать: когда идёшь напролом против действующего мэра и лично Харитонова, жизнь в этом городе медом показаться точно не сможет. Ты же далеко не глупый человек, зачем тебе вообще нужны были эти проблемы? У тебя ведь было полно времени, чтобы всё хорошенько обдумать, куда ты так спешил? Но нет, сразу после теракта вы там в редакции решили погнаться за дешёвыми рейтингами и хайпом. Теперь расхлебывай свою же собственноручно заваренную кашу.

Человек уверенным движением открыл дверь и вышел в длинный коридор, с глухим стуком захлопнув за собой створку и оставив бледного директора в полном одиночестве наедине с его невесёлыми раздумьями.

***

Полковник резко нажал на кнопку селектора и, едва сдерживая клокочущую внутри ярость, рявкнул в микрофон:

— Быстро найди мне Александра Михайловича. К нему скопилось несколько очень неприятных вопросов. Выполняй и не заставляй меня ждать!

Адъютант за дверью что-то испуганно пролепетал в ответ и бросился выполнять поручение. Полковник остался один в тишине своего кабинета, тяжело дыша и массируя пальцами виски. Впрочем, мерить шагами ковёр в одиночестве ему долго не пришлось. Александр Михайлович, имевший звание майора, пришёл практически мгновенно — судя по всему, у него давно работала звериная чуйка, и он затылком почувствовал густой запах жареного.

— Ну, заходи, садись, Александр, — ледяным тоном произнёс полковник и коротким, властным жестом руки указал майору на стул напротив своего стола. Он дождался, пока подчинённый сядет, и в упор посмотрел на него: — А теперь выкладывай всё, абсолютно всё, что тебе известно по поводу промзоны. И желательно — в самых мельчайших деталях и подробностях. Без твоих привычных недомолвок.

Майор внутренне подобрался. По изменившемуся лицу начальника он сразу понял, что полковник каким-то образом догадался о тщательно скрываемой тайне — о массовых смертях, обугленных трупах и творящейся там чертовщине. Однако Александр Михайлович решил прощупать почву и осторожно начал издалека — с официальной версии пропажи следователя Рыкова и группы спецназа:

— Там, товарищ полковник, крайне странные дела творятся, — вкрадчиво начал майор, стараясь, чтобы его голос звучал профессионально и спокойно. — Мы силами нескольких подразделений тщательно прочесывали весь тот сектор, где в последний раз фиксировались сигналы пропавших людей. В той глуши стоит этот странный заброшенный бар, о котором в последнее время что-то слишком часто стали вспоминать в оперативных сводках. Более того, неподалёку от него был обнаружен труп молодого человека с явными признаками насильственной смерти. Мы, разумеется, сразу попытались связаться с официальным хозяином заведения, но он на контакт не идёт, звонки не принимает. На данный момент этот бар полностью закрыт для посетителей, наши сотрудники его официально опечатали. А так… мы продолжаем плановые поиски пропавших людей, прорабатываем все версии.

Майор резко замолчал и остановил свою речь, оценивающе и выжидающе глядя на полковника, пытаясь угадать степень его осведомлённости.

— Ты знаешь, Александр… мне очень, очень сильно не нравится, что ты прямо сейчас продолжаешь нагло скрывать от меня важнейшую оперативную информацию, — полковник подался вперёд, и его глаза опасно сузились. — Я ещё раз, по-хорошему, даю тебе последнюю возможность дорассказать, что же на самом деле происходит в том проклятом секторе города, где находится этот бар. Не зли меня.

Майор заметно замялся, поджал губы и окончательно понял: крутиться бесполезно, полковник знает абсолютно всё. Вытерев вспотевшие ладони о брюки, он попытался включить дружеский, оправдывающийся тон:

— Да понимаете, товарищ полковник… мы просто чисто физически не могли сразу обрушить на вас эту дикую новость. У вас в последнее время и без того забот выше крыши, министерство дёргает, проверки эти. Я, видит бог, искренне хотел всё вам рассказать лично, но чуть позже, когда обстановка бы немного стабилизировалась. Понимаете?

— Нет, не понимаю! — полковник не выдержал, вскочил со своего кресла и грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнул чернильный прибор. Чуть ли не срываясь на крик, он яростно проговорил: — Ты под суд у меня пойдёшь, подонок! Чтобы за моей собственной спиной мои же офицеры играли в свои грязные подковёрные игры?! Я тебе что, маленький ребёнок, которого нужно бережно ограждать от негативных эмоций и плохих новостей?! Это моя прямая работа — каждый день встречаться с дерьмом! И да, прямо сейчас в этом кабинете, напротив меня, тоже сидит один очень сильно пахнущий персонаж…

— Ну зачем же вы так грубо, товарищ полковник? — майор попытался вставить слово, на его лице мелькнула обида. — Я правда из лучших побуждений не хотел вас лишний раз беспокоить…

Но начальник управления не дал ему договорить, перебив на полуслове:

— Что значит — не беспокоить?! Столько сгоревших заживо людей в промзоне, гора обугленных трупов, а ты решил меня «не беспокоить по пустякам»?! Да ты в своём уме, майор?! Сволочь ты, Александр, самая настоящая тыловая сволочь! Значит так: прямо сейчас садишься за этот стол, берёшь бумагу и пишешь рапорт об увольнении по собственному желанию. И чтоб документ был готов немедленно, в эту же секунду! А теперь вали отсюда с глаз моих! Пошёл вон!

Майор, вместо того чтобы испуганно выбежать из кабинета, вдруг медленно поднялся. Вся его напускная покорность мгновенно исчезла. Он озлобленно, с лютой ненавистью посмотрел прямо в глаза полковнику, и на его губах появилась зловещая, дерзкая усмешка.

— Вы не можете просто так взять и уволить меня с этой должности, полковник, — тихо, но с леденящей уверенностью произнёс Александр Михайлович. — Я слишком много лет своей жизни посвятил этой карьере, слишком много сил отдал продвижению по службе, чтобы из-за одного вашего минутного каприза за одно мгновение всё потерять. Ну уж нет, такой фокус у вас не пройдёт. Я остаюсь на своём месте. А вот если вы решите пойти против меня и продолжите настаивать на рапорте… что ж, тогда я настоятельно предлагаю вам лично встретиться и побеседовать с Синдикатом Харитонова.

Вспыльчивый полковник, готовый минуту назад разорвать подчинённого на куски, после этих слов мгновенно замолчал и внешне успокоился. Вся его ярость испарилась, сменившись ледяным оцепенением. Его взгляд стал предельно напряжённым, а на лбу прорезалась глубокая складка. Он слишком хорошо помнил недавнюю скандальную статью в независимой прессе и прекрасно знал, какую чудовищную силу представляет собой эта теневая структура.

— Что… что ты сейчас сказал? — переспросил полковник изменившимся, упавшим голосом.

— То и сказал, — отчеканил майор, наслаждаясь своей внезапной победой. — Я уже достаточно давно нахожусь под прямой и очень надёжной протекцией Синдиката Харитонова. И поверьте мне на слово, товарищ полковник: если вы сейчас решите пойти против меня или попробуете дать ход этому делу, у вас лично и у всей вашей семьи начнутся ну очень большие, непреодолимые проблемы. Так что давайте жить дружно.

— Значит, та скандальная статья в интернете — это всё-таки чистая правда? — тихо, свинцовым голосом спросил полковник.

Он медленно опустился обратно в своё кресло, не сводя с майора тяжёлого, пронизывающего взгляда. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.

— Думаю, что в ней изложено очень много правды, товарищ полковник, — нагло и вальяжно ответил Александр Михайлович. Он поправил рукава форменного кителя и самодовольно ухмыльнулся. — Но, сами понимаете, проверить и доказать это официально практически тяжело, да и некому. Мы ведь, если говорить цинично и по сути, все давно работаем на них. Зачем нам добровольно рубить сук, на котором мы так уютно и сытно сидим? Именно поэтому после внезапного появления этой статьи абсолютное большинство оперативников, оперов и следователей в нашем управлении просто делают вид, что вообще ничего не произошло. У всех внезапно случилась слепота. Поэтому, полковник, мой вам добрый совет: продолжайте спокойно быть нашим уважаемым командиром, сидите в своём кресле, получайте награды. Я лично абсолютно не против вашего руководства. Только… не мешайте нам заниматься делами и не лезьте куда не просят. Хорошо?

Майор, продолжая мерзко улыбаться, в упор смотрел на помрачневшего начальника. Он всем своим существом чувствовал триумф, будучи на сто процентов уверенным, что зажал полковника в угол и у того просто нет иного выхода, кроме как подчиниться воле всесильного Синдиката.

Полковник долго молчал. Его лицо казалось каменной маской, на которой не отражалось ни единой эмоции. Затем он глубоко, спокойно вздохнул и расправил широкие плечи.

— Ладно… — негромко, с какой-то отрешённой усталостью произнёс он. — Пожил я на этом свете уже немало, больше пятидесяти лет. Посмотрел на всё это дерьмо, и, пожалуй, с меня хватит. Бояться мне уже нечего.

Не успел майор осознать смысл этих слов, как полковник вновь решительно наклонился к селектору на краю стола, с силой нажал на кнопку и жёстко отчеканил в микрофон:

— Дежурный! Конвой сюда, в мой кабинет. Немедленно! Спецсредства применить при необходимости. Выполнять!

Александр Михайлович мгновенно перестал улыбаться. Его самодовольная мимика сползла с лица, сменившись маской недоумения и подступающего страха. Он понял, что его тщательно выверенная психологическая манипуляция с треском провалилась. Оказывается, не всех в этом городе можно было запугать именем Харитонова.

— Понимаешь, чмо… — полковник подался вперёд, и его глаза вспыхнули яростным, беспощадным огнём. — Я человек старой, советской ещё закалки. И всю свою жизнь я работаю исключительно по совести и по присяге, которую давал этой стране, а не бандитам. И если мне суждено в итоге умереть от рук таких мразей, как ты и твои хозяева, то так тому и быть. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Но ты, гнида, сядешь прямо сейчас, в эту самую секунду, и это моё личное, законное распоряжение!

Полковник встал во весь рост, буквально возвышаясь над съёжившимся майором, и добавил:

— И знаешь, что во всём этом самое интересное и ироничное? Мы тебя посадим тихо, без лишнего шума и абсолютно без всякой судебной огласки. Вы же там, в промзоне, так легко и технично укрыли массовые смерти стольких невинных людей, верно? Так чего нам теперь стоит точно так же, без следа, посадить тебя самого? Запрём в глухой одиночке, и никто, ни одна живая душа в этом городе никогда не узнает, куда ты делся.

— Вы… вы так не можете! Это же произвол! Это абсолютно незаконно! — уже с явным, неподдельным ужасом в голосе, срываясь на фальцет, проговорил бледный как полотно майор. Его лощёный вид испарился, он испуганно вжался в стул.

— А чего это ты вдруг так запел, а, Александр? Как мы заговорили про законность! — полковник презрительно сплюнул на пол. — Нет здесь прямо сейчас твоего хвалёного Синдиката. В этих четырёх стенах командую я. И спасти твою шкуру прямо сейчас никто не сможет.

В этот самый момент тяжёлая дверь кабинета распахнулась, и в помещение быстро вошли два рослых офицера, держа руки на кобурах и готовые выполнить любой приказ.

— Задержите этого человека и немедленно отправьте его в спецблок «Мост Надежд», — ледяным, не терпящим возражений тоном скомандовал полковник, указывая пальцем на бледного майора. — И запомните моё личное, строжайшее поручение. На протяжении всей дороги, до самого прибытия в изолятор, не давайте ему вступить в контакт вообще ни с кем. Лишите его любой возможности сделать хоть один звонок или передать записку. Он мне здесь в этом кабинете уже наговорил и угрожал на полноценную статью уголовного кодекса, вот её он с огромной радостью и получит. Через пару дней я лично свяжусь с вашим руководством и тогда дам знать, что нам дальше делать с этим дерьмом. А пока — изолировать от внешнего мира. Выполняйте.

Александр Михайлович, заметно поёжившись под суровыми взглядами зашедших конвоиров, лишь исподлобья, с бессильной лютой злобой посмотрел на своего начальника. Однако оказывать физическое сопротивление двум крепким офицерам он не стал — понимал, что в данных обстоятельствах это лишь усугубит его положение. Спустя десять минут он уже ехал на заднем сиденье тонированной полицейской машины под бдительным и глухим конвоем, полностью отрезанный от какой-либо мобильной связи со своим всесильным Синдикатом Харитонова. Как только дверь за арестованным майором захлопнулась, полковник тяжело опустился в кресло и немедленно отдал дежурной части приказ связаться с капитаном Максимом Власовым, чтобы оперативно выяснить, где тот сейчас находится. Однако ответ, полученный от диспетчера, оказался более чем неоднозначным. Выяснилось, что Власов буквально пару часов назад сообщил в дежурку, что внезапно сильно приболел, у него поднялась температура, и он решил срочно взять официальный больничный.

Полковник, у которого после визита в промзону и ареста майора развилась мощнейшая паранойя, не стал долго думать. По его личному распоряжению оперативный отряд полиции немедленно выехал по адресу фактического проживания капитана. Но после долгого, оглушительного барабаня в тяжёлую железную дверь группа захвата так и не смогла докричаться до «больного» Максима. Внутри квартиры стояла гробовая тишина. Поняв, что медлить нельзя, оперативники по приказу руководства и вовсе провели принудительный взлом замков.

Ворвавшись в квартиру с оружием наготове, бойцы тщательно прочесали каждую комнату, но не нашли абсолютно никаких подозрительных вещей или следов борьбы. На первый взгляд, всё было в идеальном порядке: чистая посуда, заправленная кровать, в воздухе лишь витал лёгкий, застоявшийся запах дешёвого алкоголя и застарелого сигаретного дыма. Никаких собранных чемоданов или разбросанных вещей — абсолютно ничего подозрительного, кроме полного отсутствия самого капитана Власова. На звонки в дверь он просто физически не мог ответить, потому что его там не было. Узнав о результатах этого экстренного обыска, полковник, оставшись один в тишине кабинета, уже на полном серьёзе и со всей глубиной обдумывал слова того старого бармена из промзоны. Пазл в его голове начинал стремительно складываться в одну страшную картину. Ведь реального, подтвержденного алиби у обвиняемого Власова на момент поджога ангаров не было. Дома, где он якобы лежал с высокой температурой, его тоже не оказалось.

Тогда полковник решил провести повторную проверку. Он набрал прямой номер Власова, капитан так же соизволил поднять трубку. Мужчина по-прежнему очень убедительно, прямо-таки актерски кашлял в микрофон и хриплым голосом изображал крайнюю степень болезненности. Однако стоило полковнику ледяным тоном задать прямой, конкретный вопрос о том, где именно он сейчас находится, как Власов мгновенно сбился со своего уверенного тона. Капитан начал долго, путано мямлить что-то невнятное, судорожно подбирая слова, и в итоге родил весьма сомнительную версию о том, что уехал отлежаться на квартиру к какому-то старому другу. А вот назвать точный адрес своего нынешнего местоположения он почему-то очень сильно не спешил, всячески уходя от ответа. Власов уже шкурой чувствовал, что его игру раскрыли, петля затягивается, и начальство может всерьёз подозревать его в причастности к ночному поджогу и массовому убийству свидетелей в промзоне.

После нескольких долгих, мучительных секунд звенящего молчания в трубке, Максим всё же взял себя в руки и с трудом, выдавливая из себя каждое слово, произнёс адрес своего нынешнего нахождения. Капитан прекрасно, во всех деталях понимал, что подобные экстренные звонки от руководства автоматически записываются на сервере управления, и названный им адрес дежурный диспетчер запомнит с абсолютной точностью. Сдать назад или соврать сейчас означало мгновенно подписать себе приговор и спровоцировать штурм спецназа. Но другое дело — что же ему, чёрт возьми, делать прямо сейчас, когда полковник повесит трубку? Времени оставалось в обрез, считанные минуты. Перед Максимом во весь рост встал сложнейший, судьбоносный выбор. С одной стороны, можно было остаться на месте и лихорадочно придумывать на ходу очередную складную историю о своей полной непричастности к какому-либо ночному конфликту и тем более к поджогу ангаров в промзоне. С другой стороны, у него всё ещё оставался призрачный шанс прямо сейчас, пока оперативная группа только садится в машины, бросить всё и окончательно уйти в бега, сменив имя и затерявшись на просторах страны.