Бажаник. Наследница пепельной зари. Часть 4

ЧАСТЬ 4: «САД ЗА КОРНЯМИ»

Глава 1: «Кровь на снегу»

Эпизод 1.1: «Враг приходит в полночный час»

«Враг не всегда приходит с мечом. Иногда он приходит с правдой, в которую ты не хочешь верить.»

Полночь была чёрной, как смола. Снег падал медленно, крупными хлопьями, в этой темноте мир сузился до ворот, до скрипа створок, до дыхания, которое вырывалось белым паром и тут же исчезало.

Ратко не спал. Он никогда не спал в полнолуние — с тех пор, как мать умерла. Кошмары приходили каждую ночь, но в полнолуние были особенно упрямыми: мать стояла у постели, касалась лба холодными пальцами и говорила: «Не открывай». Что не открывать — она не уточняла. Ратко просыпался в поту и шёл к окну. Смотрел на Дерево. Дерево светилось ровно, тепло, как сердце, которое бьётся во сне.

В эту ночь Дерево не светилось.

Ратко заметил это сразу — как замечают, что в комнате стало холодно. Он протёр глаза. Дерево стояло тёмное, молчаливое, в его тени, у самых ворот, шевелились огни. Факелы. Много факелов. Ратко замер. Потом побежал.

Он не кричал. Кричать было нельзя — он знал это каким-то древним, животным знанием. Он бежал по Мосткам, скользя по снегу, в голове билась одна мысль: «Они пришли. Они пришли за нами».

Заря проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Маленькие руки. Ратко. Его лицо было белым, как снег за окном.

— Там огни, — прошептал он. — У ворот. Много.

Заря села. Не спросила «кто». Не спросила «сколько». Она уже знала. Она чувствовала это последние три дня — как тяжесть в груди, как зуд под кожей. Дерево предупреждало её. Она слушала.

Она встала. Надела тулуп — длинный, овчинный, подбитый мехом изнутри, с широкими рукавами, перехваченными у запястий кожаными ремешками. Тулуп был старый, отцовский, с потёртыми локтями и зашитым подолом. Когда Заря накинула его на плечи, полы запахнулись, снег, залетевший в сени, тут же растаял на тёплой овчине. Поверх накинула платок — тёмно-синий, шерстяной, с вышитыми по краю красными петухами. Петухи были символом Моста. На ноги — валенки, подшитые кожей. За пояс — ничего. Только семечко.

Семечко лежало в кармане тулупа — маленькое, тёмно-коричневое, с тонкой золотой прожилкой. Оно было тёплым, как живое. Оно пахло лавандой — так пахла Мира. Так пахло её детство. Это семечко Мира оставила ей в тот день, когда уходила в Сад Дерева. «Посади его, когда будет трудно. Не раньше. Ты поймёшь, когда». Заря не посадила его. Не потому, что не было трудно. Потому что не понимала — когда. Но она всегда носила его с собой. Как оберег. Как напоминание. Как обещание.

Когда Заря вышла во двор, семечко в её кулаке вдруг нагрелось. Сильнее, чем обычно. Как будто отзывалось на что-то. Заря остановилась. Прислушалась. Но вокруг была только тишина — и снег, далёкие огни факелов.

Мира уже стояла у дверей. Она не спала — она никогда не спала, когда Дерево меняло свет. На ней была длинная рубаха до пят — льняная, белая, с вышивкой по вороту и подолу. Красные нити складывались в узор «древо жизни» — корни, ствол, ветви. Поверх рубахи — жилет, тёмно-зелёный, суконный, с серебряными пуговицами. Пуговицы были не простые — каждая с крошечным глазом, вырезанным из камня. Глаза смотрели в разные стороны. На ногах — тёплые чулки и кожаные поршни. Волосы заплетены в косу —длинную, до пояса, — и перехвачены красной лентой. Как кровь. Как жизнь.

Вельмир стоял рядом. Он был в рубахе — тёмно-серой, домотканой, с косым воротом, застёгнутым на медную пуговицу. Поверх — кожушок, короткий, без рукавов, с завязками на боку. Кожушок был старый, потёртый, с царапинами от мечей. На поясе — меч. Не обнажён. Но рука лежала на рукояти. На ногах — сапоги, высокие, кожаные, с подкованными каблуками. Тяжёлые. Такие не для бега. Такие для боя. Волосы коротко острижены. На щеке — шрам. Старый. Заживший.

— Я пойду, — сказала Заря.

— Нет, — сказала Мира.

— Это не тебе решать.

Мира шагнула вперёд. Её лицо было спокойным, но глаза — нет. В них был страх. Настоящий, не показной.

— Ты не знаешь, кто там.

— Знаю. — Заря посмотрела на Дерево. Оно стояло тёмное, в этой темноте было что-то голодное. — Это он. Тот, о ком говорили разведчики. Святозар.

Вельмир выдохнул. Медленно. Как будто выпускал из лёгких что-то тяжёлое.

— Тогда я иду с тобой.

— Нет. — Заря покачала головой. — Он пришёл не за тобой. Он пришёл за мной. Если я приду с мечом, он поймёт, что я боюсь. Если я приду одна — он поймёт, что я слушаю.

Мира закрыла глаза. На секунду. Потом открыла и сказала:

— Я буду у ворот. За стеной. Если что-то пойдёт не так — я войду.

Заря кивнула. Не спорила. Она знала, что Мира не послушает. Знала, что Вельмир уже будит стражу. Знала, что Ратко стоит за спиной и смотрит на неё так, будто пытается запомнить.

Она вышла во двор. Снег падал на лицо, холодный, чистый. Дерево стояло тёмное. У ворот горели факелы.

Заря подошла к створке. Приоткрыла её. Ровно настолько, чтобы увидеть лицо. И чтобы её лицо увидели.

Он стоял в десяти шагах. Молодой. Не старше тридцати. Светлые волосы, перехваченные ремешком. Шрам на щеке — старый, заживший. Глаза — серые, усталые. Не злые. Просто усталые. Как у человека, который давно не спал.

Одет он был не как завоеватель. На нём была рубаха — простая, льняная, серо-белая, без вышивки. Поверх — плащ. Тяжёлый, шерстяной, тёмно-синий, с серебряной застёжкой на правом плече. Застёжка была в виде волка — голова, оскаленная пасть, глаза из чёрного камня. Плащ был длинный, до земли, с широким воротом, подбитым мехом. Когда Святозар шагнул вперёд, плащ качнулся, с него посыпался снег — мокрый, тяжёлый. Запахло мокрой шерстью. На ногах — сапоги, высокие, с ремнями, перехваченными у щиколоток. Сапоги были не новые — с потёртостями, с царапинами. Такие сапоги не для парада. Такие сапоги для долгой дороги.

На поясе — меч. Длинный, прямой, в кожаных ножнах, с серебряной насечкой на рукояти. Рука не лежала на рукояти. Просто висела вдоль тела. Открытая. Пустая. Как будто он показывал: «Я не буду первым».

За ним — войско. Не огромное. Сотни две. Может, три. Но достаточно, чтобы взять город, если город не будет готов. Люди стояли тихо, не двигались, не кричали. Они ждали.

Одеты они были в белое. Не в снежно-белое — в серо-белое, цвет пепла. Рубахи, штаны, плащи — всё одного цвета. Как будто они вышли из тумана. Или как будто они и были туманом. На головах — капюшоны. Некоторые надвинуты на глаза. Некоторые откинуты. Лица разные: молодые, старые, бородатые, гладкие. Но глаза у всех одинаковые. Усталые. Ждущие. Как у Святозара.

У некоторых в руках были факелы. У некоторых — копья. Но копья не были направлены вперёд. Они стояли вертикально, как посохи. Как будто войско не готовилось к бою. Как будто оно готовилось к разговору.

На рукавах у всех — у Святозара, у воинов, у тех, кто стоял в первых рядах, — была вышита тонкая синяя нить. Одна и та же. От запястья до локтя. Как траурная лента. Как знак. Как память.

Святозар сделал шаг вперёд. Один. Не угрожающий. Просто шаг. Плащ качнулся. Снег посыпался с плеч.

— Ты — Заря, — сказал он. Не спросил. Утверждал.

— Да.

— Я — Святозар.

— Я знаю.

Пауза. Снег падал между ними. Факелы трещали. Где-то за спиной Заря услышала, как скрипнула дверь — Мира выходила. Она не обернулась.

— Ты пришёл за даром вечности, — сказала Заря.

— Нет. — Святозар покачал головой. — Я пришёл за правдой.

— Какой?

Он помолчал. Потом заговорил. Голос был ровный, без злобы. Но в нём была боль — старая, застарелая, как рана, которую так и не промыли.

— У меня была сестра. Младшая. На два года. Её звали Весна. Она заболела — хворь была простая, её успешно вылечили бы в любом городе. Но целительница выбрала другого лекаря. Сказала: «Этот важнее». Весна умерла через три дня. Мне сказали: «Так решил Мост». — Он посмотрел на Зарю. — Ты решила?

Заря не отвела взгляда. Не потому, что не было стыдно. Потому что стыд был бесполезен.

— Я никого не выбирала, — сказала она. — Я просто была рядом.

— Рядом — это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Святозар усмехнулся. Горько. Без веселья.

— Я так и думал. — Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было пять шагов. — Ты не злодейка. Ты просто... Мост. По которому идут все. Но Мост не спрашивает, кто идёт. И не спрашивает, кто упал.

— Спрашивает, — сказала Заря. — Просто не всегда успевает получить ответ.

Он молчал. Долго. Снег падал ему на плечи, на волосы, на шрам. Он не стряхивал.

— Я не хочу воевать, — сказал он наконец. — Я хочу понять. Почему ты выбрала их, а не нас?

— Я никого не выбирала, — повторила Заря. — Я была рядом. И ты можешь быть рядом.

— Я не верю в «рядом». — Его голос стал жёстче. — Я верю в «равно». Все равны. Или никто.

Заря почувствовала, как семечко в её кулаке пульсирует. Тук. Тук. Тук. Как второе сердце. Оно нагрелось ещё сильнее — почти обжигало. Заря разжала кулак. Посмотрела на него. Потом на Святозара.

— Хочешь правду? — спросила она. — Настоящую?

— Да.

— Тогда отпусти их. — Она кивнула на войско. — Пусть отойдут на сто шагов. И войди один. Я покажу тебе Дерево. Не как врагу. Как гостю.

Святозар молчал. Снег падал. Факелы трещали. За спиной Заря слышала, как Вельмир тихо сказал: «Не смей». Она не обернулась.

— Почему я должен тебе верить? — спросил Святозар.

— Потому что я вышла к тебе одна. Без оружия. Без свиты.

Заря сделала шаг вперёд. Теперь между ними было четыре шага.

— Ты можешь убить меня прямо сейчас. Но ты не убил. Значит, ты хочешь не смерти. Ты хочешь ответа. Я дам тебе ответ.

Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом поднял руку. Войско замерло. Он сделал знак — медленный, усталый. Люди начали отходить. Неохотно. Но отходили. Их плащи шуршали по снегу. Мокрая шерсть пахла тяжёло, дымно.

Святозар шагнул вперёд. Один. Теперь между ними было три шага.

— Я войду, — сказал он. — Но не как гость. Как свидетель. Я хочу увидеть, что ты прячешь за стеной.

— Я ничего не прячу, — сказала Заря. — Я просто не всё показываю.

Он усмехнулся. Впервые — почти по-настоящему.

— Это честно.

Он шагнул к воротам. Заря отступила, пропуская его. Снег падал между ними. Вельмир стоял у стены, рука на рукояти, глаза — как лёд. Мира стояла чуть позади, бледная, но спокойная. Ратко выглядывал из-за её спины. В его руке был факел — маленький, самодельный, с обмотанной тряпкой рукоятью. Он держал его так, как держат оружие. Как будто факел мог защитить.

Святозар прошёл мимо них. Не посмотрел. Не оскорбил. Просто прошёл. Но у самых ворот он остановился. Посмотрел на Ратко. Долго. Мальчик не отвёл взгляда. Не испугался.

— Ты — ребёнок, который не спит, — сказал Святозар. Не спросил. Утверждал. — Почему?

Ратко молчал. Снег падал на его лицо. Таял. Стекал каплями.

— Потому что я боюсь, — сказал он наконец. — Но не тебя. Я боюсь, что мама не придёт.

Святозар снова посмотрел на него. Потом сказал:

— Я тоже боюсь. Но не тьмы. Я боюсь, что сестра не придёт. — Он помолчал. — Что она не придёт. Никогда.

Он отвернулся и пошёл дальше. Ратко смотрел ему вслед. Факел дрожал в его руке. Но мальчик не плакал.

Заря шла рядом со Святозаром. Молчала. Семечко в её кулаке пульсировало.

У Дерева Святозар остановился. Посмотрел вверх. Молча.

— Оно тёмное, — сказал он.

— Оно ждёт, — сказала Заря.

— Чего?

— Тебя.

Он обернулся. В его глазах было что-то новое. Не страх. Не злость. Что-то среднее — как будто он впервые за долгое время увидел не врага, а человека.

— Я не верю тебе, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Заря. — Но ты уже здесь.

Он отвернулся. Посмотрел на Дерево. Потом на снег у своих ног. Потом — снова на Зарю.

— Я уйду, — сказал он. — Но вернусь. Через три дня. Дай мне ответ. Настоящий. Не «рядом». Не «Мост». Ответ.

Он повернулся и пошёл к воротам. Не оглядываясь. Войско ждало его за стеной. Снег падал ему на плечи. Факелы трещали. Плащ волочился по снегу, оставляя тёмный след.

Заря стояла у Дерева. Смотрела ему вслед. Семечко в её кулаке пульсировало.

Он не обернулся. Но у самых ворот остановился. Достал из кармана что-то маленькое, белое. Положил на снег. И ушёл.

Заря подошла. Наклонилась. Подняла.

Это был платок. Тонкий, вышитый по краю синими нитками. В углу — инициалы: «В». Весна. Платок был окровавлен. Старая кровь, бурая, въевшаяся в ткань. И пахла дымом. И лавандой.

Заря сжала платок в кулаке. Семечко в другом кулаке пульсировало.

Она посмотрела на снег у своих ног. На том месте, где лежал платок, остался красный след. Кровь на снегу. Как знак. Как обещание. Как начало.

Она посмотрела на Дерево. Оно стояло тёмное. Но где-то в глубине корней что-то дрогнуло. Как будто Дерево проснулось. Как будто оно услышало. И от корней шёл слабый запах лаванды — тот же, что от платка. Тот же, что от семечка. Тот же, что от Сада.

Мира подошла сзади. Тихо. Положила руку на плечо.

— Что это? — спросила она.

Заря разжала кулак. Платок лежал на её ладони — белый, с синей вышивкой, с бурой кровью. И с засохшим лепестком лаванды, прилипшим к ткани. Маленьким. Синим. Как будто его сорвали там. В Саду.

— Это его сестра, — сказала Заря. — Он принёс её с собой. И что-то ещё. Что-то, что он видел. Но не понял.

Мира помолчала. Потом сказала:

— Он вернётся.

— Да, — сказала Заря. — Но не как враг.

Она посмотрела на платок. Потом на Дерево. Потом на снег, который падал между ними — медленно, тихо, как будто мир затаил дыхание.

— Он вернётся как свидетель, — сказала она. — И тогда мы узнаем, кто мы на самом деле.

Полночь прошла. Снег продолжал падать. Войско Святозара отошло за горизонт, но его платок остался — окровавленный, пахнущий дымом и лавандой. Заря стояла у Дерева и смотрела на красный след на снегу. Семечко в её кулаке пульсировало. Дерево молчало, но от корней шёл слабый запах лаванды. Как будто оно проснулось. Как будто оно услышало. И это было только начало.

В полночь войско Святозара подходит к городу Мост. Ратко, не спящий из-за кошмаров, замечает огни и будит Зарю. Заря выходит к воротам одна — без оружия, с семечком Миры в кармане, которое нагревается в присутствии Святозара. Святозар говорит о сестре Весне, умершей без исцеления, о несправедливости Моста. Заря отвечает, что никого не выбирала, предлагает ему вернуться как свидетелю. Святозар соглашается, требует ответа через три дня. Уходя, он оставляет окровавленный платок сестры с засохшим лепестком лаванды. Заря понимает: он вернётся не как враг, а как свидетель. От Дерева идёт слабый запах лаванды — знак того, что Сад проснулся.

Эпизод 1.2: «Ребёнок, открывший ворота ночью»

«Предательство — не всегда обида. Иногда — это отчаяние, которое не знает, куда идти.»

Мирон проснулся за час до рассвета. Не от кошмара — от голоса. Кто-то стоял под окном и говорил тихо, но настойчиво. Мальчик не разобрал слов, только звук — мягкий, вкрадчивый, как шелест снега по стеклу. Он встал, подошёл к окну, выглянул.

За окном никого не было. Только снег. И тень у ворот.

Мирон знал, что делает что-то не то. Но он также знал, что мама умерла три месяца назад — от хвори, которая началась с кашля и закончилась тишиной. Он помнил её руки — тёплые, шершавые от работы. Помнил, как она говорила: «Не открывай, Мирон. Что бы ни случилось — не открывай. Даже если я позову».

Но она также говорила: «Я всегда буду рядом».

Он хотел, чтобы она была рядом. Хоть как-нибудь. Хоть во сне. Хоть в тени.

Голос под окном сказал:

— Варвара ждёт тебя. У Дерева. Открой ворота — и увидишь.

Мирон замер. Варвара. Имя матери. Никто в городе не называл её так — только он. Только она. Это было их маленькое имя, их тайна. Голос знал. Голос был от неё. Или голос был ею.

Мирон накинул тулуп — короткий, не по росту, с чужого плеча, — сунул ноги в валенки. В кармане он сжимал пуговицу от маминого платья. Перламутровую, гладкую, тёплую от его ладони. Он носил её с похорон. Как оберег. Как память. Как обещание.

Он выскользнул из дома.

Снег был холодный. Ветер бил в лицо. Мирон добежал до ворот, задыхаясь. Засов был тяжёлый — он видел, как стражники поднимают его каждое утро. Но сейчас стражников не было. Только тень за воротами. И голос:

— Смелее. Она ждёт.

Мирон навалился на засов. Тот поддался — медленно, со скрипом, который показался мальчику оглушительным. Створка приоткрылась. В щель просунулась рука — в перчатке, с длинными пальцами. Рука поманила его.

— Иди сюда. Она рядом.

Мирон шагнул за ворота. И замер.

За воротами стояли люди. Много. С факелами. С оружием. Но они не двигались. Не входили. Стояли стеной — тихо, неподвижно, как изваяния. А в центре — высокий мужчина со шрамом на щеке. Он смотрел на Мирона без злобы. Почти с жалостью.

— Ты сделал то, что не смогли взрослые, — сказал он. — Ты открыл дверь.

Мирон попятился. Но мужчина поднял руку — медленно, устало. Знак. Люди за его спиной замерли. Не двинулись с места. Не вошли в город.

— Я войду один, — сказал мужчина. — Остальные останутся здесь.

Он шагнул вперёд. Один. Без оружия. Без свиты. Прошёл мимо Мирона. Не коснулся. Не посмотрел. И вошёл в город — как человек, который привык, что на него смотрят с ненавистью.

Мирон остался стоять в снегу. Пуговица в его кармане пульсировала. Как второе сердце. Как мамин голос. Как обещание.

Мира нашла его через десять минут. Он сидел у ворот, сжавшись в комок, плакал. Беззвучно. Плечи дрожали. Снег падал на его непокрытую голову.

Она опустилась рядом. Не сказала ни слова. Просто обняла. Крепко. Так, как обнимала Зарю, когда та была маленькой. Мирон вздрогнул. Попытался отстраниться.

— Я не хотел, — прошептал он. — Он сказал, что мама ждёт. Он назвал её имя. Он сказал: «Варвара ждёт». Я не мог... я не мог не открыть.

— Я знаю, — сказала Мира.

— Я не хотел...

— Я знаю.

Она держала его. Снег падал на них обоих. Где-то за спиной слышались шаги — люди бежали к воротам, кричали, требовали объяснений. Мира не оборачивалась.

Подошёл Вельмир. Меч в ножнах. Лицо — каменное. Он посмотрел на мальчика. Потом на Миру.

— Люди требуют наказания, — сказал он тихо.

— Кто именно?

— Старейшина. Говорит, что ребёнок — предатель. Говорит, что нужно показать пример.

Мира встала. Мирон остался сидеть в снегу, сжавшись. Она посмотрела на мужа.

— Приведи старейшину. И всех, кто требует.

Вельмир кивнул. Ушёл.

Через полчаса у ворот собралась толпа. Люди кричали. Кто-то требовал наказать мальчика. Кто-то — изгнать его. Кто-то — просто кричал, потому что боялся. Старейшина — седой, с жёстким лицом — стоял впереди и говорил громко, чтобы слышали все:

— Ребёнок открыл ворота врагу! Он предал город! Он должен быть наказан!

Мира вышла вперёд. Встала между толпой и мальчиком. Не повысила голос. Просто сказала:

— Он открыл ворота, потому что мы не открыли ему правду.

Толпа замолчала. Старейшина нахмурился.

— Что?

— Его мать умерла три месяца назад, — сказала Мира.

— Он остался один. Мы не сказали ему, что смерть — это не конец. Мы не сказали ему, что мать всегда рядом. Мы не научили его слушать тишину.

Она посмотрела на старейшину.

— Мы сказали ему: «Твоя мать умерла. Смирись». А он не смирился. Потому что мы не дали ему ничего, кроме пустоты.

Толпа молчала. Старейшина открыл рот, чтобы возразить, но Мира не дала ему.

— Он не предатель. Он ребёнок, который хотел вернуть мать. — Она повернулась к толпе. — Если вы накажете его, вы накажете всех детей, которые потеряли родителей. Вы накажете меня. Потому что я тоже потеряла мать. И я тоже хотела открыть ворота. Тогда, когда мне было столько же лет, сколько ему.

Тишина стала густой, как снег. Люди переглядывались. Кто-то опустил глаза. Кто-то отвернулся.

Старейшина шагнул вперёд.

— Ты защищаешь предателя.

— Я защищаю ребёнка, — сказала Мира. — И я не позволю превратить его в козла отпущения за наш страх.

Она повернулась к Мирону. Протянула руку.

— Идём. Ты замёрз.

Мальчик посмотрел на неё. В его глазах было что-то новое. Не страх. Не вина. Что-то среднее — как будто он впервые за долгое время увидел не судью, а человека.

Он взял её за руку. Она повела его к дому.

Святозар вошёл в город один. Его люди остались за стенами — не по приказу, а потому что он так сказал. «Я иду как свидетель. Не как завоеватель». Они стояли стеной у ворот — тихие, неподвижные, с факелами и копьями, направленными в небо. Никто не входил. Никто не грабил. Никто не кричал.

Мира встретила его у Дерева. Она стояла одна. Вельмир был рядом — в десяти шагах, рука на рукояти меча, но меч не обнажён. Заря стояла позади, у корней, дышала с Деревом. Медленно. Ровно. Чтобы оно не испугалось.

Святозар остановился в пяти шагах от Миры. Посмотрел на неё. Потом на Дерево. Долго. Молча.

— Я не завоеватель, — сказал он наконец. — Я свидетель.

— Я знаю, — сказала Мира.

— Ты не боишься меня.

— Боюсь. Но не тебя. — Она кивнула на Дерево. — Его.

Святозар посмотрел на Дерево. Оно стояло тёмное. Молчаливое. Как будто спало. От корней шёл слабый запах лаванды — едва уловимый, тёплый, живой.

— Оно не отвечает, — сказал он.

— Оно ждёт, — сказала Мира.

— Чего?

— Тебя.

Он усмехнулся. Горько.

— Я не верю в ожидание. Я верю в действие.

— Тогда действуй. — Мира сделала шаг в сторону, освобождая путь.

— Коснись его. Оно покажет тебе правду.

Святозар посмотрел на неё. Потом на Вельмира. Потом на Зарю. Потом снова на Дерево.

— Это ловушка?

— Нет, — сказала Мира. — Это выбор.

Он шагнул вперёд. Медленно. Осторожно. Как человек, который привык, что каждый шаг может быть последним. Вельмир напрягся. Заря перестала дышать. Мира стояла неподвижно.

Святозар подошёл к Дереву. Остановился. Посмотрел на кору — тёмную, шершавую, живую. Протянул руку. Коснулся.

Дерево не ответило.

Святозар стоял. Ждал. Ничего. Тишина. Он обернулся. Посмотрел на Миру. На Зарю. На Вельмира.

— Оно молчит, — сказал он.

— Да, — сказала Мира.

— Почему?

Она не успела ответить. Из-за её спины вышел Мирон. Мальчик, которого она только что привела. Он стоял в снегу, босиком — валенки остались у ворот, — и смотрел на Дерево. Потом на Святозара.

— Оно боится, — сказал он тихо.

Все обернулись. Святозар нахмурился.

— Что?

— Оно боится тебя, — повторил Мирон. Он не плакал. Голос был ровный, странно спокойный для ребёнка.

— Оно боится, потому что ты принёс боль. Много боли. Оно не может её вынести.

Святозар отступил от Дерева. Один шаг. Потом ещё один. Его лицо изменилось — впервые за всё время. Что-то треснуло в нём. Что-то, что он держал под контролем долгие годы.

— Я не хотел, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Мира. — Но боль не спрашивает, чего ты хотел.

Святозар посмотрел на Дерево. Потом на Мирона. Потом снова на Дерево. Молчал. Долго. Снег падал на его плечи, на шрам, на руки, которые больше не сжимались в кулаки. От корней шёл запах лаванды — сильнее, чем раньше. Мирон вдохнул. Глаза его расширились.

— Пахнет мамой, — сказал он.