Третий пар

Глава 3

Дым шёл из волокового оконца лентой. Он ложился на скат крыши, переползал через конёк и стекал к реке, где Тихон возился с паромным канатом. Варя топила с потёмок. Сажень берёзы с ольхой третьего дня привёз возчик из посада: просил два серебряника и восемь медяков за довоз, сошлись на четырёх. В сундучке после этого осталось два серебряника и девятнадцать медяков. Кадки Варя долила за два утра, двадцать два ведра, и средняя больше не капала.

Доску она выстругала из горбыля, что валялся за дровяником, и написала углём, крупно, как писал в книге свёкор: «Баня топится. Помывка три медяка. С веником пять. Пар отдельный серебряник». Буквы легли ровно. Гвоздь пошёл в столб криво и на втором ударе согнулся.

— Дай-ка, — сказал Тихон.

Он сошёл с парома, вытер ладони о порты и забрал у неё молоток. Гвоздь выдрал, выпрямил на обухе и вогнал с трёх ударов. Доска повисла ровно, лицом к дороге.

— Иван тоже криво вешал, — сказал он. — Это кому писано?

— Кто прочтёт.

— Возчик грамоте не учен. Купец учен, да купец мимо едет.

— Возчику ты прочтёшь.

Тихон провёл пальцем по букве, и палец почернел.

— Дождь пойдёт, всё твоё писание в реку стечёт.

— Обведу дёгтем.

— Дёготь у меня на пароме. — Он вытер палец о штанину. — Не пойдут к тебе, Варвара. Нынче всяк до посада тянет. Три версты потерпит, а там баня белая, с трубой. Зеркало в рост. Мужик в него глянет, а оттуда купец смотрит. За такое и четыре медяка не жалко.

— Три версты, — сказала Варя. — А последний паром у тебя когда?

— Затемно. Как всегда.

— А кто с последним сойдёт?

— Тот на этом берегу ночует. У костра или у Настасьи в сенях.

— Вот ему и прочтёшь.

Тихон посмотрел на доску, потом на дым над крышей. Молоток он ей не вернул, сунул за пояс, будто свой.

— Пётр так же торговался, — сказал он. — Слово скажет, и ты уже вроде должен.

Горшок с дёгтем он принёс через час. Обводил сам, сопел, высовывал кончик языка и на слове «отдельный» дважды сбился с буквы. Варя стояла рядом и молчала. Дёготь пах так, что першило в горле, зато буквы теперь было видно с середины реки.

К обеду не пришёл никто. Баня выстоялась, угар ушёл, и Варя задвинула доской волоковое оконце, чтобы не выпускать жар. Обтёрла полок, перебрала веники на жерди. Веников с листом набралось девять. Свежих в октябре не вяжут, лист облетает, а у Настасьи прошлогодние шли по два медяка. Один из девяти каждую ночь уходил хозяину, и Варя заранее отложила лучший, с густым листом, на гвоздь у двери. Потом подбросила в каменку полено, хотя камни держали жар и без него, и тут же пожалела полено.

Затемно паром встал на прикол. Варя услышала Тихона раньше, чем людей: он читал доску вслух, по слогам, и на «отдельном» сбился опять. Потом заскрипел песок под сапогами.

Возчиков было трое. Старший, рыжий, с кнутом за голенищем, встал в дверях предбанника и потянул носом.

— Курная.

— Курная.

— В посаде, говорят, четыре.

— Потому у меня три.

— У тебя сажа.

— У меня пар, — сказала Варя. — Сажа даром.

Двое молодых за его спиной хмыкнули. Рыжий посмотрел на жердь с вениками.

— С веником почём?

— Пять.

— Мне с веником. Ему тоже. А этот, — он ткнул кнутом в самого младшего, — пусть так. Ему париться рано, он неженатый.

Медь легла на лавку. Варя пересчитала её, не беря в руки: тринадцать медяков, все целые.

— В бане не браниться, — сказала она.

— А то что?

— Выгоню. Мокрым.

Рыжий подумал и снял шапку.

Из мыльни долго слышались плеск, шлепки веника и кряхтение. Младший приложился лбом о притолоку парной, ахнул и набрал воздуху. Рыжий сказал ему одно короткое слово, и брань так и осталась у парня в горле. Варя за стеной перевела дух.

Ушли они до десяти, распаренные, в расстёгнутых армяках. На пороге рыжий сказал, что пар злой, как у них в деревне, и что весной поедут обратно этой же дорогой.

После одиннадцати Варя отнесла в парную отложенный веник, ковш колодезной воды и треть куска мыла, отрезанную ножом. Положила всё на полок, ближе к каменке. В щели между камнями и стеной было темно. Она постояла, сказала в эту щель «спасибо за пар» и вышла, не оборачиваясь.

В избе при последней лучине она вывела в книге под рядом: «Октября двадцатого. Три помывки, две с веником. Тринадцать медяков. Хозяину веник, вода, мыла треть». Ниже, мельче, посчитала для себя. Дров на день уходило медяков на шесть, хозяину три. Оставалось четыре. Не голых веников на жерди осталось шесть. До двадцати девяти помывок в неделю было как до посада вброд, но тринадцать медяков лежали на столе, и их можно было потрогать.

Утром, затемно, она пошла растапливать. Ковш стоял на полке полный, как она его оставила. Обмылок был мокрый и стал меньше. Веника не было: ни прута, ни листа. Один берёзовый лист Варя нашла на пороге парной, прилипший к вырезанным буквам. Она отлепила его, повертела в пальцах и положила в карман передника.

* * *

Поленница убывала не так, как Варя её жгла. Брала она с левого края, где лежало посуше. А правый за ночь оседал: вчера на четыре полена, сегодня на шесть. Варя считала верхний ряд каждое утро, как когда-то мешки на барке у Саввы Лукича, и шесть поленьев ошибкой быть не могли.

После обеда, когда Агафья легла на печь, Варя ушла в дровяник и села за поленницей на колоду. Пахло корой, сухим мхом и мышами. В щель между досками виднелись колодец и кусок дороги. Ждать пришлось недолго.

Мальчишка вошёл боком и быстро, так ходят туда, где бывали много раз. Набрал на руку пять поленьев, шестое прижал подбородком и повернулся к двери. Варя взяла его за ворот.

— Пусти!

Поленья посыпались. Одно ударило Варю по ноге, она не разжала пальцев. Армяк на мальчишке был с чужого плеча, на локте светилась дыра. Он дёрнулся раз, другой, понял, что не вырвется, и затих.

— Пусти, говорю. Не твои дрова.

— А чьи?

— Лыковские.

— Я Лыкова.

— Ты соляная. — Он вывернул шею и посмотрел на неё снизу. — Из посада пришлая. Тётка Настасья говорит, ты Ивашку на счётах высчитала.

— Тётка Настасья много говорит. Куда носишь?

Он молчал. Варя перехватила его за запястье. Пальцы сошлись на нём с запасом.

— К парому, — буркнул он. — Возчикам. Они у костра ночуют, им жечь надо.

— Почём?

— Охапка медяк.

— Шесть поленьев на медяк. Я их дороже брала. Ты моими дровами себе в убыток торгуешь.

— Мне не в убыток. Мне даром.

Варя чуть не засмеялась и от этого рассердилась ещё больше.

— Звать как?

— Митяй.

— Чей?

— Ничей. С весны ничей.

Он сказал это быстро и ровно, так отвечают на вопрос, который слышат каждый день. Лапти у него были обмотаны тряпьём вместо онуч, тряпьё промокло и почернело от грязи. Губы растрескались. Варя посмотрела на поленья у своих ног, потом в щель, на ведро у колодца. Его она утром бросила полным: плечо не давало поднять выше пояса.

— Воду носить можешь?

— Чего?

— Воду. Из колодца в кадки. Дрова колоть. Топить затемно.

Он перестал тянуть руку.

— Это работа.

— Работа. За еду и медяк в день.

— Два.

— Медяк.

— Возчики за охапку медяк дают, а я тебе цельный день спину гни?

— Возчики дают за мои дрова. Своих у тебя нет.

Митяй шмыгнул носом и посмотрел на дверь, потом на неё.

— Тогда медяк и хлеба.

— Медяк и миска щей. Каждый день, горячих.

— Со дна?

— Как это со дна?

— Черпать со дна будешь? Сверху у всех одна вода.

— Со дна, — сказала Варя и отпустила его.

Он не побежал. Подобрал поленья, все шесть, и сложил обратно на правый край, торцами наружу, ровно, как лежали. Варя смотрела и молчала.

Хлеб она вынесла сразу, не дожидаясь щей. Митяй обгрыз корку, а мякиш сунул за пазуху и только тогда поднял глаза. Варя вернулась в избу и отрезала второй ломоть. Нож пошёл криво, ломоть вышел толще, чем надо. Она отнесла и этот, сунула ему в руку и ушла, не глядя, что он с ним сделает.

К вечеру в кадках прибавилось двадцать вёдер. Митяй носил на коромысле, по два, у порога мыльни ставил вёдра и стоял, держась за косяк, пока не отдышится. Потом колол. Колун был ему тяжёл, но бил он точно, в старую трещину, и полено разваливалось с одного удара. Из обрезков он нащепал пучок лучины, тонкой и ровной, не хуже Петровой.

Когда стало смеркаться, он прислонил коромысло к стене и снял с гвоздя шапку.

— Ночуй в предбаннике, — сказала Варя. — Там до утра тепло. Лавка широкая.

Митяй замер с шапкой в руке.

— В бане не ночую.

— У костра холоднее.

— У костра люди.

— Я рядом, в избе.

— Ты в избе. А в бане ночью моются.

— Кто?

— Не знаю. — Он нахлобучил шапку до бровей. — И знать не хочу. После полуночи там шлёпает, вся деревня слыхала. Дед Пётр меня сам гонял: стемнеет, чтоб духу твоего у бани не было.

Варя посмотрела на тёмное оконце под крышей и спорить не стала.

— Тогда затемно приходи. Затемно топить.

— Затемно приду, — сказал Митяй. — А до темна уйду.

В книге в тот вечер она приписала под счётом: «Митяю медяк и щи». Семь медяков в неделю, ещё две помывки сверху. За двадцать вёдер в день это было дёшево, и Варя к этой строке больше не возвращалась.

* * *

К двадцать пятому в книге стояло пять строк Вариной рукой. Двадцать две помывки, десять с веником, восемьдесят шесть медяков. Столько ей нужно было за неделю, чтобы стоять на месте, а неделя ещё не вышла. Варя вычла хозяйские веники с мылом и Митяевы медяки. На долг выходило на шесть медяков больше, чем надо. Шесть медяков за пять дней. Она завязала их в отдельную тряпицу и положила на дно сундучка.

Митяй ушёл засветло, как уходил каждый день, с ломтем за пазухой. Возчиков в тот вечер не случилось. Варя протирала лавку в предбаннике, когда внизу, у дороги, звякнул бубенец.

Дрожки встали у самой доски. Гордей Фомич вылез первым, грузно, в лисьей шубе нараспашку, и прочёл доску вслух, со вкусом, как читают чужое письмо.

— «Пар отдельный серебряник». Слыхал, Савва Лукич? Серебряник! — Он засмеялся. — Баня парит, баня правит. Нам отдельный, Варвара Матвеевна. Чтоб ни возчиков, ни дёгтя.

Второй вылезал медленно, кутая горло шарфом. На землю он ступил сначала пяткой, пробуя, как ступают на мокрую палубу барки. Варя узнала его по этой пятке раньше, чем по лицу.

Савва Лукич Ипатов поднялся на порог, сощурился на лучину и долго смотрел.

— Варвара? — сказал он наконец. — Конторская?

— Я, Савва Лукич.

— Шесть лет у меня соль считала, — сказал Ипатов Гордею, хотя тот не спрашивал. — Весовщик раз божился, что барка в полном весе. Она велела перевесить. Три пуда недосчитались. Весовщика я тогда прогнал. — Он снова посмотрел на Варю, на её руки в цыпках, на ведро у порога. — А ты, значит, вот где.

— Вот где.

— Счётный человек, — сказал Гордей, — счётный и разговор. Сочтёмся.

Он положил на лавку два серебряника.

— Пар отдельный один, — сказала Варя. — Серебряник. Веники по два медяка.

— Бери за двоих. Нас двое.

— Пар один. Хоть вас десятеро будет.

Она отсчитала сдачу, шестнадцать медяков. Две стёртые добела монеты, те, что в посаде берут неохотно, легли сверху. Гордей ссыпал медь в кошель не глядя. Перстни он снял тут же, в предбаннике, и сложил в лисью шапку, все три. Тот, что Гордей на похоронах повернул камнем внутрь, лёг на дно, и камня Варя опять не увидела.

В парной зашипело, Гордей рыкнул от удовольствия, а Ипатов закашлялся. Он и в конторе кашлял, когда растапливали печь. Веники хлестали долго. Варя сидела на лавке у двери и слушала, не бранится ли кто. Никто не бранился. Гордей приговаривал над каждым ударом, слов было не разобрать, только ласковое бормотание, каким уговаривают лошадь войти в воду.

Вышли они красные, обмотанные простынями. Ипатов сел и долго не мог отдышаться. Гордей взял ковш, отпил половину, остальное вылил себе на макушку и фыркнул.

— Злой пар, — сказал он. — Дедовский. В белой бане такого не сделаешь, там труба весь дух тянет. А ты, Варвара Матвеевна, руку где обожгла?

Варя опустила рукав на запястье.

— Щёлоком.

— Щёлок, он такой. — Гордей кивнул, будто она сказала умное. — У меня мыло посадское, щёлоку не держим.

Он потянулся к шубе, пошарил во внутреннем кармане и вынул лист, сложенный вчетверо. Разглаживать не стал, протянул как есть.

— Я к тебе не попариться только. Долг на вас висит, не мне тебе говорить.

— Не вам, — сказала Варя.

— Вот. А я человек не злой. Половину прощу. Тридцать серебряников с плеч долой. А за другие тридцать отпишешь мне баню с землёй, и будете вы с Агафьей Прокопьевной чистые, как с полка. Изба ваша, избы не трону.

Варя взяла лист и придвинулась к светцу. Писано было чисто, рукой писаря, не Гордеевой. Баня у перевоза с предбанником, мыльней и парной. Земля под нею со двором. В зачёт тридцати серебряников долга покойного Петра Акимыча Лыкова, а прочие тридцать Гордей Фомич прощает своею волей. Внизу строка для Вари, под нею место для креста Агафьи. Третья строка была для свидетеля.

— Савва Лукич засвидетельствует, — сказал Гордей. — Человек верный, ты его знаешь.

Ипатов перестал вытирать бороду. Большой палец его левой руки пошёл по указательному, туда и обратно. Так он тёр пальцы в конторе, когда барка приходила тяжелее, чем по записи, и он не мог понять, откуда лишнее. Он посмотрел на Гордея, потом на свои колени и ничего не сказал. Варе показалось, что лишнее он нашёл и здесь: тридцать серебряников, которые Гордей Фомич прощал своею волей.

Варя прочла лист ещё раз, медленнее. Тридцать серебряников. За тридцать в посаде продавали двор с избой и амбаром. Курная баня на краю Перевоза, три кадки, одна из которых ещё неделю назад капала. Сколько такая стоит, Варя не знала. В конторе она без этого числа ничего бы не подписала.

Ещё был ряд. Баню без хозяйского слова не продавать. Варя посмотрела на низкую дверь в мыльню. Там было темно, из парной тянуло распаренным листом, и камни потрескивали, отдавая жар.

— Свою бумагу вы привезли, — сказала она. — А запись Петра Акимыча?

— Дома, в ларце. Кто ж её по баням возит? Отмокнет.

— А эта не отмокнет?

— Эта лёгкая. — Гордей улыбнулся. — Руку приложишь, и сразу всем легче.

Варя сложила лист по старым сгибам, вчетверо, и положила на лавку между ними. Не в руку.

— Даровую соль сперва взвесь, — сказала она. — Так в конторе у Саввы Лукича говорили.

Ипатов закашлялся снова.

— Говорили, — сказал он в колени.

— Сначала посчитаю, Гордей Фомич.

— Взвешивай, взвешивай. — Гордей взял лист с лавки двумя пальцами, как берут горячее. — Только пока весы ищешь, соль отсыреет.

Одевался он не спеша. Надел перстни по одному, повёрнутый внутрь последним, застегнул шубу на все крючки. Лист сунул во внутренний карман, туда же, откуда достал. Ипатов оделся быстрее и вышел первым. В дверях он задержался, будто хотел что сказать, тронул шапку и промолчал.

На пороге Гордей обернулся. Из-за его плеча тянуло речной сыростью, внизу поскрипывал паромный канат.

— Ты считай, Варвара Матвеевна, считай, — сказал он ласково. — Только лёд скоро встанет. А с ним и паром встанет.

Дверь за ним подалась туго и скрипнула. Бумагу с пустыми строками он увёз под шубой.

Глава 4

Новая изба у перевоза пахла смолой так густо, что запах перебивал реку. Ставили её четыре дня. Варя каждое утро видела с крыльца бани, как растёт сруб: белые венцы, белая щепа на чёрной грязи у съезда. Она думала, что Тихону ставят навес под канат. Тихон думал так же и ходил смотреть, ровно ли кладут.

Первого ноября на избу навесили дверь, а поперёк съезда к парому легла жердь на двух рогатках. У концов жерди стояли двое ратников в серых кафтанах, оба с бердышами, и оба зевали.

Варя спустилась к первому парому, как спускалась всю неделю. Возчик, которому сказали в лицо, приходит вернее того, кто прочёл доску. Паром шёл с того берега, канат поскрипывал на вороте. На мостках ждала Настасья с корзиной белья, у жерди стояли два воза с кожами.

Дверь избы открылась, и на крыльцо вышел ещё один в сером. Он был выше обоих ратников и сух, как жердь у съезда, а кафтан у него был длиннее, с медными пуговицами. Он развернул лист и прочёл, не повышая голоса. Голос и так доходил до воды.

— По княжьему слову с сего дня у перевоза мытный пост. Всякий торг на переправе платит князю десятину. С воза, с лодки, с лавки. Мытник Ефим Стрешнев.

Возчики загудели. Старший, в армяке нараспашку, плюнул под колесо и тут же покосился на ратников.

— И с парома, что ль? — крикнул Тихон с мостков.

— С парома князь и так берёт, — сказал мытник. — И баня.

Он смотрел поверх голов на дорогу. Там на столбе висела Варина доска. Тихон хвастал, что буквы видно с середины реки. Видно их было и с крыльца мытной избы.

Варя прошла между возами и встала у жерди. Ратник перестал зевать.

— Баня не торг, — сказала она.

— Серебряник за пар берёте?

— Беру.

— Значит, продаёте.

— Торг бывает, когда купил и увёз. Пар не увезёшь.

— Возчик увозит себя. Чистого.

Настасья хмыкнула в корзину.

— Баня стоит на нашей земле, — сказала Варя. — Не на дороге.

— Доска на дороге.

— Доска на столбе.

— Столб на дороге.

Возчики заулыбались. Варя поправила платок, хотя он сидел ровно, и посмотрела на столб. Гвоздь Тихон вбил с трёх ударов, вынимать его теперь пришлось бы клещами.

— Сорок лет баня стояла при свёкре, — сказала она. — Никто с неё десятины не брал.

— При свёкре поста не было.

— С чего считать будете? С моих слов?

— С книг. Ведёте?

— Веду.

— Принесёте завтра в полдень.

— Книга со двора не ходит. Её свёкор сыну в руки не давал.

Мытник впервые посмотрел на неё дольше, чем на доску. Глаза у него были серые, а веки красные, как у человека, который ночь просидел над бумагой.

— Тогда я приду. В полдень.

С крыльца он так и не сошёл. Кивнул ратникам, и жердь поднялась перед первым возом. Старший возчик полез за пазуху за медью и забранился вполголоса. Варя отметила про себя: в её бане за такую брань отвечать пришлось бы ей самой.

Наверх она шла медленно. В кармане передника пальцы нашли берёзовый лист, тот, что прилип к порогу парной, и стали его мять. За пять дней до двадцать пятого вышло восемьдесят шесть медяков. Десятая доля от них восемь с лишком. Лишек князь не простит, возьмёт девять. В тряпицу на дне сундучка за те же пять дней легло шесть.