Третий пар

Глава 6

— Встала, — сказал Тихон и плюнул под ноги. Плевок так и остался лежать на льду, круглый, с медяк величиной.

Варя опустила пустое ведро. Ещё вчера к вечеру у мостков плескало, и Митяй черпал здесь, когда колодезный ворот прихватывало морозом. За ночь Ольша схватилась от берега до берега. Лёд лежал серый, в пятнах инея, только на стремнине курилась полынья шириной в шаг. Паром вмёрз бортом в мостки, и вокруг него лёд разошёлся мелкой сеткой, как глазурь на старом горшке.

— Тащить будем? — спросила Варя.

— А то глядеть на него. — Тихон взял пешню и ударил у борта. Ледяная крошка брызнула ему в бороду. — Оставишь, весной доски выломает. Каждый год таскаю.

С поста спустились солдаты, шестеро, с верёвками через плечо. Двое остались у жерди наверху съезда, топтались там и били рукавицей о рукавицу. Ефим шёл последним. На крутом месте он взялся за жердь, ступил правой ногой и только потом подтянул левую.

Тихон обколол паром кругом. Солдаты подсунули под нос катки, гладкие сосновые брёвна, и разобрали верёвки. Варя тоже взялась, у самого края, где верёвку можно было держать у пояса. Выше плечо так и не пускало.

— Р-раз! — крикнул Тихон.

Паром охнул, отлип ото льда и пополз. Катки визжали, верёвка дёргала ладони сквозь рукавицы. Пахло дёгтем из пазов и мокрым деревом, которое на глазах схватывалось белым.

Рядом с Варей тянул рыжий солдат, молодой, без рукавиц. Костяшки у него полопались, в трещинах темнела сукровица. Впереди тянул грузный, с проседью в усах, и на каждом «раз» кашлял низко, будто в бочку.

— Банщица, — сказал рыжий, отдуваясь, — а нас помоешь?

— Три медяка.

— Жалованье на Рождество.

— Тогда на Рождество и помою.

Солдаты заржали. Грузный сплюнул и сказал, не оборачиваясь:

— Тяни, Гришка. В субботу в прорубь сходишь, по-солдатски.

— Сам сходи, Онисим, с твоей грудью.

Онисим ответил кашлем.

Паром выволокли выше ледовой черты и положили на катки боком. Тихон обошёл его, похлопал по борту, как по лошадиному крупу, и стал сматывать канат. Канат не гнулся и ложился кольцами, будто кованый.

Варя подошла к нему.

— Когда по льду поедут?

— Как Бог даст.

— А когда даст?

— Ты у меня в книгу пишешь, что ли? — Тихон наступил на кольцо сапогом и пригнул его. — Пеший хоть завтра пройдёт. Бабы к родне за реку, мужики с удами. Тебе пешие что. Тебе возы нужны.

— Возы когда?

Тихон затягивал узел и молчал. Варя ждала. Ждать она выучилась в конторе, где весовщики тоже не любили отвечать сразу.

— Возчик лёд бережёт, — сказал он наконец. — Конь его, сани его, товар чужой, в долг взятый. Кто до Николы с возом сунется, того весной багром ищут. Был один. Я его и искал. Недели три пусто будет, Варвара. Потом пойдут, да жидко. Густо к Масленой.

От того берега по льду шла баба с коробом. Шла мелко и перед каждым шагом пробовала лёд носком. Одна на всю реку.

— А вы, Ефим, теперь, поди, снимаетесь? — Тихон повернулся к мытнику. — С кого брать-то?

— До ледохода стоим.

Ефим писал в тетради на колене, а чернильницу держал в кулаке, чтобы не застыла.

— По льду тоже возят.

— После Николы.

— После Николы и возьмём.

Он дописал и закрыл тетрадь. Варя успела прочесть вверх ногами: «Ноября 25. Паром на берегу». Только тогда Ефим посмотрел на неё и коротко кивнул. Левую ногу он держал чуть впереди, носком наружу, и не опирался на неё.

К бане Варя поднималась с пустым ведром и считала. Без парома выйдет два-три человека в день: пешие из посада, свои да кто перейдёт с того берега. Один возьмёт веник, двое нет, это одиннадцать медяков. Дров на день уходит на шесть, хозяину три, Митяю один. Остаётся медяк в день, семь медяков в неделю. А долгу нужно было шестнадцать в неделю сверх дров. Это она вывела ещё на Покров, и с Покрова эти шестнадцать набирались не всякую неделю. До ледохода оставалось двадцать недель. Сажень в неделю стоила два серебряника, и дровам было всё равно, ходит паром или лежит на катках.

Можно топить через день. Только к бане, где через раз холодно, второй раз не идут.

Наверху она остановилась перевести дух. Солдаты гурьбой поднимались к посту с верёвками на плечах. Онисим кашлял, Гришка дул на костяшки. Восемь серых кафтанов, если считать тех двоих у жерди. Восемь на пять Варя перемножила раньше, чем заметила, что считает.

* * *

В мытной избе пахло свежей сосной и смолой, которая ещё выступала из стен. Печь Ефим топил по-белому. На подоконнике подтаивал иней, и тетрадь лежала на краю стола, подальше от лужицы.

Варя положила на стол книгу.

— Восемь человек. Раз в неделю, с веником. Два серебряника.

Ефим отложил перо. Спрашивать, о ком речь, он не стал.

— Кто платит?

— Князь.

— Князь об этом знает?

— Узнает. От вас.

Он сложил руки на тетради.

— На пост отпущено жалованье, крупа и дрова. Бани в росписи нет. Княжьи деньги считаны, Варвара Матвеевна. Лишний медяк мне никто не даст.

— А моются ваши где?

— На Ольше прорубь.

— Видела я вчера, кому в прорубь. Онисим кашлял на каждый рывок. У Гришки руки до мяса.

— Онисим кашляет с Покрова. Гришка мажет руки салом.

— Салом, — повторила Варя.

Она раскрыла книгу на прошлой субботе и повернула к нему.

— Вот. Одиннадцать человек, ушла четверть сажени дров, это полсеребряника. Ваших восемь, зато с полудня до ночи. Каменку придётся подтапливать дважды, дров уйдёт столько же. Веники беру в посаде по два медяка, на восьмерых шестнадцать. С двух серебряников мне остаётся четырнадцать медяков.

Ефим повёл пальцем по строке, потом по соседней, потом перелистнул назад, к четвергу. Он читал её книгу так, как Тихон проверял лёд: верхней строке не верил и пробовал ниже.

— С возчика вам выходит больше.

— Больше.

— Тогда зачем?

Варя собиралась сказать про пользу для поста. Сказала другое:

— Затем, что возчиков до Николы не будет. Вы вчера сами записали: паром на берегу.

Палец остановился. Ефим посидел так, потом закрыл её книгу и подвинул к ней.

— Скажут, — проговорил он, — мытник носит казну в баню, где сам парился.

Щекам стало жарко, как у каменки. Варя взялась за угол книги и не отпускала.

— Вы за свой пар платили. И десятину с него с меня взяли, два медяка.

— Взял.

— Так и это запишите. В свою тетрадь и в мою книгу. Кто книги ведёт, с того спросу меньше. Вы сами так со мной рассчитались.

— Это вы сказали. Я сказал: выходит.

— Выходит, — согласилась Варя.

Ефим не улыбнулся. Он смотрел в окно. У жерди двое солдат переминались с ноги на ногу, и один прятал руки под мышки.

— Лекарь, — сказала Варя. — Фрол из посада. На пост зимой он поедет за серебряник, да подвода, да травы его. Это если один слёг. А слягут двое, кто у жерди встанет? Вы?

Ладонь Ефима легла на левое бедро над коленом и потёрла его через кафтан. Сам он этого, похоже, не заметил.

— В рати зимой от кашля ложилось больше, чем от стрелы, — сказал он. — Это я знаю, Варвара Матвеевна. Мне не рассказывайте.

— Не буду.

Он взял чистый лист и обмакнул перо.

— Месяц. На пробу, четыре субботы. Кто за месяц сляжет, ряд кончен.

— От бани сляжет или от проруби?

— От чего угодно.

— Это нечестно.

— Это казна.

Варя кивнула. С казной она торговалась шесть лет, только в конторе казна звалась Саввой Лукичом.

Перо скрипело. «По субботам баня Лыковых у перевоза топится для поста с полудня. За восемь человек с веником два серебряника из поста. Срок месяц». Ефим помедлил и дописал: «до одиннадцати».

— Этого я не просила.

— Это у вас в книге. После одиннадцати не ваше.

Запомнил, значит. Варя подумала, что строку про одиннадцать он читал тогда дольше, чем строку про цены.

— Плату вперёд, — сказала она.

— Вперёд казна не платит. После бани, в тот же вечер.

— Дрова я беру вперёд.

— Значит, рискуете вы.

— А десятина?

— С князя десятину не берут.

Уголок рта у него дёрнулся и встал на место. Варя рассудила, что это записывать не стоит.

Она переписала ряд в свою книгу слово в слово, и Ефим подписал оба листа: «Ефим Стрешнев, мытник». Варя расписалась под ним. Он посыпал строки песком и сдул песок на пол.

— И пусть в бане не бранятся, — сказала Варя. — Вы им скажите.

— В бане они не мои. Скажете сами.

— Восьмерым?

— Вы баню держите.

Варя застегнула крючок на шубейке и не сразу попала в петлю. Эти слова стояли у неё в книге с октября, над самым рядом, только на «ты», как она услышала их из-за каменки. Ефим тогда прочёл всё, до последней строки. Голос у него остался ровный, служебный, такой же, каким он оглашал десятину.

У двери он её окликнул:

— Варвара Матвеевна. Веники берёзовые?

— Берёзовые. Дубовых до лета нет.

— Знаю, — сказал Ефим и придвинул к себе тетрадь.

* * *

— В бане не браниться, — сказала Варя.

В посаде только что отзвонили полдень. Она стояла на ступени крыльца, а восемь солдат стояли внизу, в снегу, с узелками белья под мышкой. Онисим впереди.

— Совсем? — спросил Гришка.

— Совсем.

— Это как в кабаке не пить.

— В кабаке как хочешь. Тут ряд такой.

— С кем ряд? — Гришка подмигнул своим. — С мытником?

— С баней.

Солдаты засмеялись. Онисим посмотрел на Варю, потом на дверь, на сруб, чёрный от сажи, и смеяться не стал. Митяй за её спиной перехватил вёдра и тоже промолчал.

Утро ушло на возчиков. Их было восемь. Неделю они сидели у Настасьи в сенях и ждали, когда лёд возьмёт воз, не дождались и теперь поворачивали сани к посаду, а на дорожку мылись. Пятеро взяли веники. Тридцать четыре медяка Варя ссыпала в горшок под лавкой, выгнала из бани дым и пустила солдат.

К вечеру баню было слышно с реки. Восемь солдат шумели за двадцать возчиков. Они гоготали, хлестали друг друга вениками, лили воду через край ушатов, и вода уходила в щели пола быстрее, чем Митяй успевал носить. К сумеркам кадки опустели на треть. Ворот колодца скрипел на каждом обороте, и Варя слышала этот скрип сквозь гогот, как в конторе слышала стук весов сквозь торг.

Митяю пора было уходить засветло. Он не ушёл. Когда Варя сказала, что темнеет, он поглядел на дверь мыльни, откуда валили пар и голоса, и дёрнул плечом:

— При солдатах-то чего.

И пошёл за водой.

Дважды Варя выгоняла солдат в предбанник, в одних рубахах, и подтапливала каменку. Дым уходил в волоковое оконце, в предбаннике кашляли и тёрли глаза. Гришка открыл было рот, и Онисим молча поднёс ему к носу кулак.

— Хозяйка, — крикнул кто-то из пара, — а мытник наш, говорят, у тебя один парился. За серебряник.

— Парился.

— А нас восьмерых за два. Выходит, он вчетверо дороже нас?

— Выходит, вы вчетверо дешевле.

Мыльня грохнула. Варя пошла за свежими вениками и немного постояла в предбаннике, прижав ладони к холодной стене.

Около девяти Гришка выскочил из парной спиной вперёд, распаренный докрасна, и приложился затылком о притолоку. Притолока там низкая, о неё ещё в октябре бился лбом возчик. Сказал Гришка громко и длинно: про притолоку, про того, кто её ставил, и про весь его род.

В каменке хлопнуло. Сухо, как в мороз лопается полено, только громче. Пар рывком вышел из парной понизу и прошёлся по ногам горячим языком. Кто-то в мыльне уронил ковш. Ковш покатился и стукнул о кадку.

Тихо стало сразу. Варя слышала, как капает с полка и как Митяй у двери дышит ртом.

— Это чего? — шёпотом спросил Гришка. Затылок он так и держал ладонью.

Онисим подошёл и дал ему по шее, несильно, по-отцовски.

— Тебе сказано было? Сказано. Дом чужой, дурень.

— Я ж нечаянно.

— Нечаянно и обварит, — сказали из угла. Кто-то перекрестился мокрой рукой.

Варя взяла лучину и вошла в парную. Жар стоял ровный, густой. Пахло распаренным берёзовым листом так, будто веник только что окунули в кипяток, хотя все веники остались в мыльне. Через верхний камень каменки, плоский и серый, шла трещина с белыми краями. Варя присела и посветила ниже. Второй от двери в нижнем ряду, гладкий, с рыжей жилой поперёк, был цел. Трогать она ничего не стала. В щели между каменкой и стеной было темно и сухо.

— Камень лопнул, — сказала она, выйдя. — Мой убыток.

— Я заплачу, — сказал Гришка.

— С Рождества?

Засмеялись, но тихо. Гоготать стали меньше, а бранного слова Варя до конца вечера больше не слыхала. Гришка мылся в углу и голову держал низко.

Одиннадцать в посаде начали бить, когда двое ещё сидели на полке. Варя считала удары, загибая пальцы под передником. На последнем Онисим встал.

— Шабаш.

— Ещё ковшик, — попросил с полка молодой.

— В ряду писано: до одиннадцати. Мытник сам писал. Слезай.

Молодой слез.

Одевались долго и шумно, путали портянки. На крыльце Онисим стянул рукавицу, вытащил из неё узелок и развязал над Вариной ладонью. Два серебряника, один светлый, другой со щербиной на ободке. Тёплые от его руки.

— От мытника. По ряду.

— По ряду, — сказала Варя.

Онисим коротко кашлянул в кулак и пошёл вверх по съезду. Митяй шёл в середине ватаги, у фонаря, и ни разу не оглянулся на баню.

Варя вымела предбанник, слила остатки из ушатов и положила в парной веник листом к щели. Рядом поставила ковш воды и положила треть серого Настасьиного мыла.

— Твой бранился, — проскрипело из-за каменки.

— Мой, — сказала Варя. Ряд она записывала своей рукой: за бранящихся людей отвечает она.

— С тебя.

— Что с меня?

В мыльне капнуло. Больше за каменкой не шуршало.

В избе она зажгла лучину и раскрыла книгу. Агафья на печи не посвистывала.

Два серебряника от поста. Тридцать четыре медяка от возчиков. Всего семьдесят четыре. Веников ушло тринадцать, на двадцать шесть медяков. Хозяину три. Митяю два, сидел до ночи. Дрова Варя прикинула по поленнице, какой видела её, когда выносила золу. Утром под навесом стояла сажень с четвертью, свезённая в среду после мытной избы, к ночи осталось три четверти. Ушло полсажени, серебряник. Чистыми выходило двадцать три медяка, втрое с лишком против того, что сулила ей целая неделя после ледостава.

Ниже, под словом «прочее», она вывела: «Камень, верхний ряд, лопнул». Против него, где у неё всегда стояла цена, осталось пусто. Хозяин цены не назвал, и лучший с Покрова счёт не сходился.

Варя не закрыла книгу. Она перевернула лист и на чистом начала заново, теперь уже на месяц вперёд. Четыре субботы по ряду: двадцать девятое, шестое, тринадцатое, двадцатое. Последняя выпадала на другой день после Николы, когда возы, по Тихонову слову, только начнут пробовать лёд. От казны восемь серебряников. Варя вывела число и посидела над ним. Столько разом ей не платили с тех пор, как она ушла из конторы.

Потом пошли будни. Два-три пеших в день, чистыми медяк, за неделю шесть. С субботы двадцать три. Всего двадцать девять. Долгу нужно шестнадцать. Каждую неделю выходило тринадцать сверху. И это если никто из восьмерых не сляжет, хоть от бани, хоть от проруби, хоть от Гришкиной глупости.

На печи шевельнулась занавеска.

— Солдат сколько было? — спросила Агафья.

— Восемь.

— Слышала. Через стену слышала, как их восемь. — Она помолчала. — Взяла сколько?

Варя подняла голову. Агафья лежала на боку, щекой на кулаке, и смотрела на лучину, а не на неё.

— Прочесть?

— Читай уж, коли написала.

Варя прочла по строкам, как читала когда-то Савве Лукичу недельный свод. Агафья слушала и шевелила губами, считала по-своему. На двух серебряниках сказала:

— Казна, она как лёд. До весны держит, а там как знать.

На тринадцати вениках она цокнула языком. Когда Варя дошла до камня, Агафья промолчала.

— Верхний ряд, — повторила Варя. — Солдат забранился, и камень хлопнул.

— Не глухая.

— Хозяин сказал: с тебя.

Агафья повернулась на спину и уставилась в потолок. Сажа там лежала ровно, как бархат.

— С тебя, значит. Не с солдата.

— Что возьмёт?

— Сам скажет.

— А не скажет?

— Тогда хуже. — Агафья потянула занавеску на себя. — Камень, девка, не полено. Его зимой из Ольши не выломаешь. Пётр по малой воде брал, в августе, на перекате, и каждый в руке взвешивал, звонкий или глухой.

— А трогать камни ряд не велит.

— Вот и думай.

Занавеска задёрнулась. Варя подождала, но больше с печи не сказали ни слова, и посвистывать там тоже не стали.

Она вернулась к дровам. Дрова считались, а камень нет.

Полсажени за одну субботу. Каменку подтапливали дважды, и всякий раз Митяй таскал из-под навеса по две охапки, а солдаты плескали на камни без счёта, ковш за ковшом, лишь бы шипело. Возчик с веником льёт втрое меньше. Возчик за свои деньги парится, а казённый пар никто не мерит. Варя записала себе на поле: «В субботу ковш у каменки держать самой». Подумала и подчеркнула.

Четыре субботы съедят две сажени. Это четыре серебряника, ровно половина того, что даст казна. Будни при двух-трёх пеших съедят сажень с лишком: каменке всё равно, сколько народу сидит на полке, один или одиннадцать. Под навесом три четверти. До Николы докупать две с половиной сажени, пять серебряников с довозом, если возчик опять не накинет. Пять серебряников сундучок не держал с самого Покрова.

Выходило, что казна платит ей за то, чтобы она жгла дрова для казны, и оставляет сверху на щи. Варя посмотрела на это иначе и пересчитала по-другому. Без солдат будни съедали те же дрова, а суббота давала одиннадцать медяков вместо двадцати трёх. С солдатами она стояла на месте. Без солдат уходила назад, по медяку в день, до самого ледохода.

Она перечеркнула строку про «через день» и не стала её переписывать.

Под навесом три четверти. Утром Варя видела, как поленница встаёт ей выше плеча от угла до столба, а к ночи, когда выносила золу, верх уже был ниже пояса. Она прикинула ещё раз, по охапкам. Митяй носил по восемь поленьев, ольховых и берёзовых вперемешку. Охапок вышло двадцать две, и шесть из них в последний час, когда пар уже был не нужен, а Гришка всё просил ещё ковшик. Шесть охапок за час, который сам хозяин когда-то отдал ей ни за что.