Третий пар

У столба она остановилась и вынула лист. Он был смят в комок. Варя расправила его на ладони, разгладила большим пальцем каждую жилку и положила обратно в карман.

Под доской уже стояли двое с парома. Младший водил пальцем по дёгтю и шевелил губами.

— Помывка три медяка, — сказала Варя. — Вода горячая. Вон там, где дым.

Агафья испекла пирог. Варя поняла это ещё в сенях, по запаху капусты и горячего теста, и остановилась с охапкой лучины в руках. Мука у них шла по счёту, полпуда до Рождества, и на будний день Агафья не пекла никогда.

— По какому случаю?

— Гость.

— Мытник не гость. Он за десятиной.

— Ест же он чего-нибудь, — сказала Агафья и накрыла пирог полотенцем.

Варя вытерла стол, сняла с полки книгу Петра и положила на чистое место, не разворачивая холстины. Подумала и отодвинула пирог на край, к печи.

В посаде ударили полдень. На последнем ударе в дверь постучали.

Мытник вошёл, пригнувшись под притолокой, и всё равно задел её шапкой. С ним вошёл холод. С утра дул сырой ветер с реки, и по полу сразу потянуло. Под мышкой он нёс книгу втрое толще Петровой, в коже, со шнуром, а на шнуре висела свинцовая печать.

— Ефим Стрешнев, — сказал он, будто вчера этого не слышал весь перевоз.

— Знаю. А по батюшке?

— Не надо по батюшке.

Он сел на лавку и вытянул левую ногу к печи. От сапога сразу пошла сырость. Варя развязала холстину, отстегнула застёжку и раскрыла книгу. В руки подавать не стала, повернула к нему.

— Пирога отведайте, — сказала Агафья с лавки у окна. — С капустой.

— Благодарствую. На службе не ем.

— Служба до вечера. Пирог до вечера остынет.

— Пусть стынет.

Агафья поджала губы и взялась за веретено.

Читал он быстро. Водил пальцем по строкам, губами не шевелил. Августовские листы Петра пролистал и задержался на двенадцатом.

— Четырнадцать помывок, пять с веником, — сказал он. — Отдельного пара нет.

— У свёкра не было.

— Ни разу?

— За три года ни разу. Я смотрела.

Он перевернул лист, другой и остановился там, где начиналась её рука. Ряд стоял сверху: «Хозяин тут я. Ты баню держишь». Ниже тем же мелким прямым письмом шло про веник, про обмылок, про третий пар. Варя смотрела, как его палец доходит до строки «Баню не продавать без моего слова» и стоит на ней дольше, чем на прочих.

— Ряд записали, — сказал он.

— Записала.

— Редко пишут.

— Я писать умею.

Палец пошёл дальше, к счёту.

— «Хозяину веник, вода, мыла треть». Это расход?

— Расход.

— В десятину не идёт.

Он сказал это так же ровно, как про пар у Петра, и перевернул лист. Варя заметила, что держится за край стола и пальцы побелели. Она убрала руки на колени.

— Двадцать седьмого. Пять помывок, девятнадцать медяков. Пять на три пятнадцать.

— Двое с веником.

— Девять и десять. Сходится.

Вслух он считал только там, где она могла ошибиться, и всякий раз выходило, что не ошиблась. К ноябрьским строкам Варя поймала себя на том, что ждёт, когда он споткнётся. Он не спотыкался.

Потом он развязал шнур на своей книге. Печать стукнула о стол. Листы были плотные, писаные рукой писаря, с красными заглавными. Он долистал до середины и стал читать про себя.

— Что там про нас? — спросила Варя.

— Вам зачем?

— Про нас ведь.

Он поднял глаза, подумал и прочёл, не меняя голоса:

— «Перевоз. Двор Петра Акимова сына Лыкова: изба, баня мыльная у перевоза, колодезь. Земля под двором и баней за Лыковыми с отцов. Тягло со двора платят».

Веретено у окна перестало крутиться.

— С отцов, — сказала Агафья. — Так.

Варя смотрела на красную букву в начале строки. В бумаге Гордея, во внутреннем кармане лисьей шубы, стояло: «земля под нею со двором». Тоже чисто, тоже рукой писаря.

— Эту книгу кто видит? — спросила она.

— Тиун. Писарь. Я.

— А купцы?

— Купцу в писцовую незачем. Купец идёт к тиуну. — Он помолчал. — Вам зачем?

— Знать, где про меня написано.

Он смотрел на неё, пока в печи не осел уголь. Потом достал из-за пазухи тетрадь, обмакнул перо в её чернильницу, не спросив, и стал писать. Буквы у него выходили мелкие, и ни одна не касалась соседней.

— С помывки десятины не будет, — сказал он, не поднимая головы.

Варя ждала, что дальше.

— Баня записана за двором. Со двора тягло идёт. Помывку брали при Петре Акимыче и при его отце. Дважды с одного князь не берёт.

— Вчера вы при всём перевозе сказали: баня тоже.

— Вчера я книг не видел.

— А пар?

— Пара у Петра Акимыча нет. Пар ваш, торг новый. И доска на дороге. С пара десятина, два медяка с серебряника.

— Отдельный пар у меня брали раз. Ещё до поста.

— Значит, за вами ничего.

Он подул на строку и закрыл тетрадь.

— А не веди я книг? — спросила Варя.

— Брал бы со всего.

— Выходит, мне за грамоту скидка.

— Выходит.

Ни улыбки, ни лишнего слова. Он завязал шнур, проверил узел и встал. Встал не сразу: сперва упёрся в стол левой рукой, перенёс вес на правую ногу и только потом выпрямился. От двери тянуло холодом. Пока он застёгивал кафтан, левую ногу держал на носке, как держат ушибленную.

На крыльце было четыре ступени. Варя стояла в дверях и считала. На каждую ступень он ступал правой, а левую приставлял.

— Не взял, — сказала Агафья, когда стукнула калитка.

— На службе не ест.

— Кто хлеба не берёт, тот и мзды не возьмёт.

— Это хорошо?

— Смотря кому, — сказала Агафья и сняла полотенце с пирога. — Режь. Мука в нём уже потрачена.

Мороз встал в ночь на третье. Утром Митяй сбивал обухом наледь с колодезного сруба, ворот скрипел на весь двор. У берега река затянулась салом, и Тихон с мостков бранил канат, задубевший за ночь. Возчики шли в баню весь день, отогревать руки. К вечеру в книге стояло девять помывок, четыре с веником, тридцать пять медяков.

Митяй, как всегда, ушёл до темноты. Последние двое ушли после девяти. Варя вытерла полок, вылила из шаек и села в предбаннике считать, когда стукнули в дверь.

Ефим вошёл боком, пригнувшись. Поверх кафтана на нём был короткий тулуп, на плечах лежал иней. Он положил на лавку серебряник.

— Отдельный пар.

Варя посмотрела на монету, потом на него.

— Пар отдельный один, сколько бы ни пришло.

— Я один.

Она взяла серебряник. Он был холодный, как из колодца.

— Два медяка с него князю.

— Принесёте завтра на пост.

— Сами с себя и возьмёте.

— С вас. Торгуете вы.

Он сел на лавку стягивать сапоги. С правым управился сразу. Левый тянул долго, обеими руками, и на середине остановился переждать.

— Берёзовый или дубовый? — спросила Варя.

— Какой лучше?

— Смотря что греть.

Он стянул сапог и поставил рядом с правым, носок к носку.

— Ногу.

Дубовых веников Петр оставил два. Они висели на жерди отдельно от берёзовых, и Варя их до сих пор не трогала. Один она сняла и опустила в шайку с горячей водой. Лист у дуба был тёмный и пах горько, как кора мокрого пня, совсем не так, как берёза. Веник отходил, а она ушла в мыльню и стояла там спиной к двери, пока в парной не скрипнул полок.

Ефим лежал ничком, холстина поперёк поясницы. Каменка с утра отдала много, но камни ещё держали, и тепло от них шло ровное, как от печи, на которой спали. На левом бедре над коленом белел шрам шириной в ладонь. Посередине он был вдавлен, будто туда нажали пальцем и не дали выправиться.

Варя не спросила. Она провела веником вдоль спины, не касаясь, нагнала жару, потом прошлась легко, по лопаткам. И потянулась за ковшом.

За каменкой плеснуло. Вода шикнула на камнях, пар ушёл вверх, к задвинутому оконцу, и оттуда спустился мягко, без колючести, не тронув ушей. Ефим поднял голову.

— Вы не плескали.

— Не я.

— А кто?

— Хозяин.

Он полежал, глядя в стену, и опустил голову на руки.

— Передайте спасибо.

— Он слышит.

Варя подняла веник к потолку, набрать жару. Плечо отозвалось тупо, как всегда, когда рука шла выше пояса. Веник легче ведра. Она подержала его наверху, пока лист не стал горячим, и прижала к шраму. Ефим выдохнул сквозь зубы, долго.

Она держала, пока веник не остыл. Подняла снова, и снова за каменкой плеснуло ровно тогда, когда было нужно, ни раньше, ни позже. Как будто там считали вместе с ней.

Шайку она сменила дважды. Он молчал, только раз переложил руки под щекой, и Варя видела, как с каждым разом у него отпускает плечи. Пахло дубом, мокрым деревом и тем горьким жаром, от которого щиплет в носу.

— Свёкор учил? — спросил он в доски.

— Смотрела, как он Ивана парил.

— Ивана?

— Мужа.

Больше он не спросил. Варя прижала веник к колену, к нижнему краю шрама, где кожа была стянута, и держала долго.

— С войны так не грелся, — сказал Ефим.

Варя выжала веник над шайкой. Вода стекала с листьев медленно. Надо было что-то ответить. Она выжала веник второй раз, хотя он был уже выжат.

— За серебряник так и положено, — сказала она.

Он засмеялся коротко, один раз, в доски полка, и плечи у него дрогнули. Варя не слышала раньше, как он смеётся. Ратники у жерди, наверное, тоже не слышали.

Из посада по морозу донеслись удары колокола. Ефим поднял голову и стал считать, шевеля губами. Варя считала тоже. Десять.

— У вас до одиннадцати, — сказал он.

— Людей до одиннадцати.

— А дальше?

— Дальше его.

— Помню. Записано.

Он сел на полке, и Варя вышла первой.

В предбаннике он одевался долго, а она стояла в мыльне и переставляла шайки, которые и так стояли ровно. Скрипнула дверь. Ефим был уже в тулупе, шапку держал в руке.

— Два медяка, — сказал он с порога.

— Завтра.

— Варвара Матвеевна.

Она подождала, но больше он ничего не сказал. Надел шапку и вышел. С крыльца бани одна ступень. Он сошёл с неё левой.

Варя прикрыла дверь. Вымыла полок, вылила шайки, повесила дубовый веник сушиться на жердь, листом вниз. Потом зажгла лучину в предбаннике, раскрыла книгу и вписала: «Ноября третьего. Девять помывок, четыре с веником. Тридцать пять медяков. Пар отдельный, серебряник. Князю два медяка».

Лучший берёзовый веник висел на гвозде у двери. Она сняла его, налила ковш воды, отрезала от куска треть и отнесла всё в парную, к щели между каменкой и стеной. Вернулась и дописала: «Хозяину веник, вода, мыла треть».

Перо постояло над строкой. Варя положила его, сняла с жерди второй дубовый веник, последний, сухой и целый, отнесла в парную и бросила поверх берёзового, у самой щели.

За каменкой было тихо. В книгу она его не вписала.

Лучина у косяка догорела до пальцев. Варя запалила от неё вторую, а огарок бросила в корытце с водой под светцом. Огарок зашипел и закрутился на воде.

Серебряник лежал на лавке там, где его оставили. Варя взяла его. Монета успела нагреться от бани и стала просто тяжёлой. Два медяка князю, восемнадцать остаётся. За пять дней до двадцать пятого в тряпицу на дне сундучка легло шесть медяков. Выходило три такие тряпицы за один вечер. Воды на этот вечер ушло меньше, чем на одного возчика с веником. Она завязала монету в угол платка, затянула узел зубами и проверила пальцем, не выскользнет ли.

На полу у лавки темнели два мокрых пятна от сапог. Правое было круглое и чёткое, с рубчиком от подковки. Левое смазалось к носку, будто ногу ставили и сразу снимали. Варя взяла ветошь, вытерла сперва левое, потом правое и выжала ветошь в корытце.

Дубовый веник висел на жерди листом вниз. С него ещё капало, редко и всё в одно место у порога мыльни. Варя подставила под каплю пустую шайку, чтобы не гнила половица, и потрогала лист. Он был тёплый и мягкий. Этот выдержит ещё один пар, если сушить в тени и не пересушить. Дубы росли только за рекой, у Заречья, и вязать с них ходили до Ильина дня, пока лист крепко держится на ветке. Теперь там стоял голый лес, а у берега шуршало сало. Своих дубовых до лета больше не будет. На посадском торгу сухой дубовый, если найдётся, просили три медяка, а в ноябре и за пять не всякий продаст.

Варя вынесла корытце на крыльцо и выплеснула в сторону, на тропку к дровянику. Вода сразу схватилась на мёрзлой земле серой коркой. Мороз забрался под рубаху, к спине, ещё мокрой после парной. Внизу у съезда, в оконце мытной избы, горел свет не больше уголька в загнётке. Жердь поперёк дороги белела инеем. Над рекой поскрипывал паромный канат.

Варя постояла, пока не застыли пальцы на мокром донце. Потом вернулась и прикрыла за собой дверь плечом, тем, которое не болело.

Лучина в предбаннике прогорела на треть. До одиннадцати оставалось меньше, чем ей гореть, а людям после одиннадцати в бане не место. Ей тоже.

Она взяла лучину и пошла в парную, пригнувшись под притолокой. Каменка отдавала последнее тепло. Камни потрескивали, остывая, и пахло всем сразу: дубом, берёзой, мылом и мокрой сажей. У щели между каменкой и стеной стоял ковш, рядом лежал обмылок и оба веника. Берёзовый лежал как надо, листом к щели. Дубовый она второпях положила поверх, черенком к хозяину.

Варя присела на корточки и поставила лучину на пол. Сняла дубовый веник, развернула и положила рядом с берёзовым, тоже листом к щели. Подумала и подвинула оба на ладонь ближе, чтобы хозяину не тянуться далеко.