Третий пар

Варя посмотрела на гири у весов. Колос в кругу на пятипудовой затёрся почти до гладкого, его давно пора было выбивать заново. Серебряник был один из тридцати восьми, которых ей недоставало. Пуд соли в посаде стоил девять медяков, а Агафья к весне солила бы капусту на двоих.

— Ваш серебряник Гордей мне не зачтёт, — сказала она. — Хоть десять дайте. Без двух гильдейских рядом они у него не в отдачу.

— Это я читал.

— Тогда сами знаете, на что мне ваш серебряник.

— Знаю, что тебе нужны сто шагов. — Ипатов потянул шарф с горла, будто у печи ему стало жарко. — А мне эти сто шагов дороже серебряника.

— Чем дороже?

— Тем, что серебряник я тебе отдам и забуду. А шаги Гордей Фомич запомнит.

— Он и октябрь запомнил. Вы тогда не подписали.

— Запомнил. — Ипатов кивнул на гири. — Весной перевешивал, полдня держал каждую на весу, как младенца. Ничего не нашёл. Мне его памяти, Варвара, на один раз хватило.

Он опять потёр палец о палец, на этот раз недолго, и сунул руку под шарф.

Варя застегнула полушубок на верхний крючок. Пальцы с мороза ещё не отошли, крючок дважды соскочил с петли. Она сочла про себя то, что сочла ещё по дороге: в феврале четыре понедельника, и первый выпадает на второе число.

— Серебряник оставьте, Савва Лукич, — сказала она. — Второго февраля приду с утра. Пустите к книгам, буду считать, что вы думаете. Не пустите, значит, надумали.

— Хитра. — Ипатов покачал головой. — Ты меня в долг загоняешь, пока я думаю.

— Вы сами сказали: книги не прокиснут.

— Не прокиснут. — Он помолчал. — Приходи. Дверь у меня днём не на запоре. А пущу ли к книгам, я ещё подумаю.

— И про послухов подумаете.

— Про всё подумаю. Я старый, мне думать долго.

Больше он ничего не прибавил. Варя подождала, пока Стёпка снова застучит костяшками, но Стёпка сидел смирно и слушал.

В сенях пахло рогожей, мёрзлой солью и мышами. На пороге наросла белая корка, соль с валенок растаяла и застыла снова, и Варя ступила на неё осторожно, как Ипатов, с пятки. Ипатов вышел за ней на крыльцо без шапки и сразу ушёл подбородком в шарф.

Улица шла вниз к реке, накатанная до блеска. По ней от церкви спускались сани, крашеные, с медвежьей полостью. Под дугой звякал бубенец, редко, в такт лошадиному шагу.

Ипатов поглядел вверх по улице и шагнул назад через порог, хотя сани были ещё у хлебника.

— Иди, Варвара, — сказал он уже из сеней. — И вот что. Хвоста ты мне не показывала. У меня с кашлем глаза слезятся, я его не разглядел.

— Вы его вслух прочли, Савва Лукич.

— Стёпка не слыхал. Стёпка счёл.

Дверь притворилась. Изнутри брякнула скоба.

Варя сошла с крыльца на накатанный снег. До Перевоза было три версты, до темноты часа два, а по льду в сумерки лучше не ходить. Сани проехали мимо неё, кучер сидел один, полость была откинута на задок. Бубенец укатился вниз, к пристани, и затих за амбарами.

Список за пазухой хрустнул на сгибе, когда она поправила платок. За дверью конторы Стёпка наконец застучал костяшками, ровно, без запинки, и вслух сказал: «Пятьсот сорок восемь».