Третий пар

Глава 9

— Восемь, — сказал Ефим и поставил на край стола столбик серебра, подальше от квашни.

Варя всё равно пересчитала по одному, с ногтя на ладонь. Восемь серебряников за четыре январские субботы, один тёмный, будто его год носили в кулаке. Тряпицу она развязала на коленях, под столом, и сложила новые монеты к старым. Было четырнадцать, стало двадцать два.

В книге она вывела: «Января 25. От поста за четыре субботы восемь серебряников». Ниже, мельче, для себя: «Двадцать два из шестидесяти». До ледохода оставалось недель одиннадцать, если Ольша не вздумает тронуться раньше. Выходило по три с половиной серебряника в неделю. Лучшая январская неделя дала два серебряника и семь медяков, и то с солдатами.

Ефим достал из-за пазухи тетрадь, раскрыл на колене и подвинул чернильницу через стол.

— Здесь.

Варя расписалась под его строкой: «Приняла Варвара Лыкова». Её буквы вышли крупные и налезали друг на друга. Его стояли мелко, каждая сама по себе, и между ними прошёл бы волос.

— Кипрею налью, — сказала она. — С мороза.

Ефим посмотрел на печь. Агафья спала там с сумерек и посвистывала носом, ровно и тонко. Снег у него на плечах растаял, и серое сукно пошло тёмными пятнами.

— Плату отдал, — сказал он. — Служба кончилась.

И сел. Шапку положил на лавку, левую ногу вытянул к печному боку и потёр бедро над коленом, коротко, будто стряхнул снег. Варя поставила две кружки. Кипрей пах сеном и как будто мёдом, хотя мёда в нём не было. Рядом она положила ржаную лепёшку, разломленную надвое. Ефим поглядел на лепёшку, потом на Варю и взял свою половину.

Варя вынула из книги сложенный лист. Он лежал меж страниц под Ивановым гребнем, и гребень оставил на бумаге ряд мелких вмятин.

— Гордей прислал на Крещенье, — сказала она. — С приказчиком. И поклон Агафье Прокопьевне.

— Список?

— Список. Подлинная у него в ларце.

— Читали?

— Читала. Через два слова на третье. Не по-конторски писано.

Ефим развернул лист к лучине и сперва посмотрел на него издали, как смотрел на воз у жерди, прежде чем лезть под рогожу.

— Тиунов писарь. Захара Ильича. «Ер» с хвостом, и титла лепит где надо и где не надо.

— На титлах я и вязну.

— Почитаем.

Он стал читать вслух, медленно, ведя пальцем под строкой. Палец был сухой, сбоку жёлтая мозоль от пера.

— «Се аз, Пётр Лыков, занял у Гордея Фомича Сысоева шестьдесят серебряников». — Ефим поднял глаза. — Дальше прописью. Срок до ледоходу. Рукою своею. Место печати.

Писарь обвёл на списке кружок и вписал в него слово «печать». Под кружком стояли двое послухов, мыловар и лесовщик, оба гильдейские. Это Варя разобрала и сама.

Ниже шли ещё три строки, сжатые, будто писарю жалко было бумаги. Буквы в них вышли вдвое мельче, титла стояли почти над каждым словом.

— А это?

Ефим придвинул светец. Палец пошёл медленнее.

— «А буде те серебряники отданы не из рук в руки и не при двух послухах гильдейских, и тех серебряников в отдачу не ставить. А баню у перевоза с землёю под нею взять заимодавцу в его долг, безо всякого спору».

Уголёк с лучины упал в корытце с водой и зашипел.

— Ещё раз, — сказала Варя.

Он прочёл ещё раз, тем же голосом, не быстрей и не громче. Варя взяла лист, подтянула светец к себе и прочла сама, шевеля губами, как когда-то над первой соляной книгой. Теперь, когда слова прозвучали, титла раскрывались сами. «Плсх» оказалось послухами, «глдск» гильдейскими.

— Из рук в руки, — сказала она. — А если через тиуна? Отнесу Захару Ильичу, пусть он передаст.

— Через тиуна не из рук в руки.

— А при солдатах? Восемь человек, все видят.

— Не гильдейские.

— На стол положу. При всём торге.

— Со стола он не возьмёт, Варвара Матвеевна. Стол не руки.

Он говорил ровно, так же, как читал. Варя положила ладонь на лист и разгладила его, хотя бумага и без того лежала ровно. Красная полоса от скобы шла поперёк ладони и пришлась точно на хвост.

— В октябре он мне тридцать прощал, — сказала она. — За баню. Выходит, за мою же.

— Тогда хвоста вы не видели.

— Он и не показывал.

Она встала, вытащила из-под печки полено и сунула в устье так, что вылетели искры. Агафья на печи перестала свистеть, повозилась и засвистела снова.

— Хозяин без его слова баню продавать не велел, — сказала Варя в огонь.

— Это не продажа. По записи это взять в долг.

— Вот вы ему ночью и растолкуйте.

Ефим не засмеялся, только перестал жевать.

— Принесу шестьдесят, — сказала Варя, — а он скажет: не так принесла.

— Скажет. — Ефим сложил лист по старым сгибам и сунул под гребень. — Своих послухов на свою же отдачу Гордей сам не приведёт.

Вторую лучину Варя зажгла от первой. Кипрей в кружках остыл и подёрнулся плёнкой. Ефим не уходил.

Она выбрала в загнетке уголёк, подула на него и стала писать прямо на выскобленной столешнице. В конторе у Саввы Лукича так считали мелом, пока не набело.

— Сам Гордей, — сказала она и написала. — Два лесовщика.

— Оба при нём по лесу. Сидят на его цене до Масленой.

Варя провела по лесовщикам черту.

— Мыловар.

— Возит мыло на всю белую баню. И у Петра Акимыча в послухах стоял.

Черта. Дальше шли хлебник, свечник, мясник с торговой улицы. Хлебник брал у Гордея в долг, это знал весь посад ещё при Варе. Свечнику Гордей ставил новый двор. Про мясника Ефим раскрыл тетрадь и нашёл сам:

— Мясо на пост возит. Десятину за него двенадцатого числа платил Гордеев приказчик. Вот рука.

Варя глянула на чужую расписку в его тетради и провела черту. Уголь крошился у неё в пальцах и пачкал ногти.

— Сила, — сказала она. — Кожевник. Он с Гордеем за двор судится.

— Пойдёт.

— Пойдёт?

— Пойдёт хоть завтра. А Гордей скажет тиуну: тяжебщик мой, против меня ему веры нет. И Захар Ильич его отведёт.

Варя подержала уголёк над Силой. Потом провела черту.

Внизу, отдельно от прочих, она написала ещё одно слово, «Стрешнев», и глаз не подняла. Ефим протянул руку и стёр его большим пальцем.

— Княжий, — сказал он. — Не гильдейский.

— Знаю. Для счёта написала.

Палец у него почернел. Он вытер его о колено, и на сером сукне легла полоса. Варя смотрела на эту полосу, пока он не убрал руку под стол.

Не зачёркнутым осталось одно имя, у самого края.

— Ипатов, — сказал Ефим.

— Ипатов Гордею не должен. И Гордей ему. Торгуют врозь.

— Значит, свободен.

— Не свободен. Боится. В октябре сидел у меня в бане Гордеевым послухом, тёр палец о палец и молчал. Он так трёт, когда барка тяжелее записи.

— Один, — сказал Ефим. — А по записи двое.

— Двое.

— Будет первый, найдётся второй. Первым никто идти не хочет.

Варя подвела под Ипатовым черту снизу, как под итогом.

Из посада, за три версты, донёсся колокол. Варя считала удары по привычке и на одиннадцатом посмотрела в окно, туда, где за сугробом чернела баня. Ефим посмотрел туда же.

— Его час, — сказал он.

— Его. Веник я с вечера отнесла.

Она смахнула рукавом всё зачёркнутое. На столе осталось серое пятно и одно слово.

— В среду пойду к Ипатову.

— Чем возьмёте? Он вам ничего не должен.

— Я ему шесть лет соль считала.

— Это вы ему, — сказал Ефим. — Не он вам.

Варя хмыкнула. Спорить было не с чем.

Ефим встал, нашёл шапку и у двери застегнул кафтан на все крючки, снизу вверх. На верхнем крючке пальцы у него задержались.

— Грамоту на той неделе привезли, — сказал он крючку. — После Масленой велено быть в столице.

Варя держала дверь за скобу. Из сеней тянуло холодом и сенной трухой.

— Надолго?

— Не писано.

— А пост?

— Пост стоит до ледохода. Его не снимают.

Он надел шапку.

— Список держите под гребнем. Подлинную Гордей до срока не покажет.

Он вышел. Снег у крыльца скрипел под его сапогами: правый шаг чёткий, левый с протяжкой, будто нога догоняла. Засов Варя задвинула, когда скрип совсем стих.

Конторщик у Саввы Лукича сидел на её табурете и считал губами. Табурет был тот же: левая ножка обмотана бечёвкой, Варя обматывала её сама, когда ножка треснула под весовщиком. Парню было лет семнадцать. Он двигал на счётах одну и ту же костяшку туда и обратно, сбивался и начинал строку сначала.

В конторе пахло мокрой солью, сальной свечой и валенками, которые сохли у печи. У весов на полу стояли гири, пудовые и пятипудовые, и на каждой было выбито гильдейское клеймо, колос в кругу. Шесть вёсен подряд Варя перевешивала эти гири сама, прежде чем гильдия ставила свежее клеймо.

Ипатов вышел из задней каморы, кутая горло шарфом, и ступал с пятки, как по мокрой палубе.

— Варвара! — Он закашлялся и отвернулся к печи. — Вот гостья. Стёпка, сбитню подай.

Стёпка охотно бросил костяшку. Сбитень оказался тёплый и жидкий, мёду в него пожалели. Ипатов сел напротив на сундук с образцами соли и упёр руки в колени.

— Слыхал, солдат моешь. Гордей Фомич сказывал. Говорит, к весне сама прикроешься, дров не напасёшься.

— Гордей Фомич много сказывает.

— Язык у него мягкий, это да. — Ипатов улыбнулся. — Ну, с чем пришла? Не сбитень же пить за три версты.

Варя достала из-за пазухи список и развернула на колене хвостом кверху. Ипатов взял лист и отвёл его от глаз на всю руку.

— Тиунов писарь. Чисто пишет.

— Хвост читайте.

Он прочёл. Большой палец его левой руки пошёл по указательному, туда и обратно, как Стёпкина костяшка.

— Обычный хвост, — сказал он и вернул лист. — Опаслив Гордей Фомич. Такие хвосты и я пишу, когда незнакомому в долг даю.

— Пётр Акимыч ему был незнакомый?

— Пётр Акимыч, царство ему небесное, был человек своенравный. С таким и знакомому опасно.

— К ледоходу мне нужны двое гильдейских. Постоять, пока серебро из моих рук в Гордеевы перейдёт. Одним прошу вас.

Ипатов поправил шарф, хотя шарф сидел как надо.

— Я, Варвара, до ледохода дожить бы. Слышишь, как бухаю.

— На ледоход вы всё одно на пристани, барки ждать. От пристани до Гордеева двора сто шагов.

— Сто шагов, — согласился Ипатов. — А назад мне потом всю жизнь идти.

Он кивнул на гири.

— Клеймо видишь? Каждую весну голова гильдии мои гири перевешивает. Скажет Гордей Фомич, что лёгкие, и стоять моей соли под замком до Покрова.

— Гири у вас верные. Я их шесть вёсен сама проверяла.

— Верные. Пока голова не скажет иначе.

— В октябре вы у меня в бане Гордеевым послухом сидели.

— Сидел. — Ипатов кашлянул в кулак. — И не подписал.

— Отчего?

— Так ты ж не подписала. Чему мне быть послухом?

Варя помолчала. Отговорка была хорошая, конторская, сама бы такую придумала.

— Вы тогда в дверях хотели сказать, Савва Лукич.

— Шапку поправить хотел.

Он тронул голову. Шапки на нём не было, и пальцы легли на плешь. Ипатов посмотрел на свою руку и опустил её на колено.

Стёпка вернулся к конторке и опять повёл пальцем по строке. Варя послушала, как стучат костяшки: три вперёд, две назад, снова три.

— Годовые к Масленой сводите?

— Свожу.

— Стёпка сводит.

— Стёпка, — сказал Ипатов и отпил сбитня. — Сестрин сын. Голова есть, усидчивости нет.

— Он январь третий раз начинает. Я, пока сбитень пила, считала.

Ипатов покосился на племянника. У Стёпки покраснели уши, и он пригнулся к счётам.

— В феврале сведу вам год, — сказала Варя. — Даром. С утра буду приходить, к топке назад.

Это она сочла ещё по дороге. В феврале двадцать восемь дней, по шести вёрст на день, выходит сто шестьдесят восемь вёрст по льду. И Агафье с Митяем до обеда одним, с водой и с вениками.

— Даром, — повторил Ипатов.

— Даром. И найду, где у вас в январе пуды гуляют.

— А баню на кого?

— На Агафью Прокопьевну. Она в той бане раньше меня выросла.

— Мои книги из конторы не ходят.

— Знаю. Потому сама приду.

Ипатов посмотрел на полку. Там лежали годовые книги, три толстых, перевязанные бечёвкой, и бечёвку с Рождества никто не трогал.

— Так не торгуются, Варвара.

— Так я и не торгуюсь.

— Торгуешься. Я тебя этому и учил: дай даром, чтоб потом отказать было совестно.

Он тёр палец о палец долго, будто растирал щепоть соли.

— Сколько собрано?

— Двадцать два.

— Из шестидесяти. — Он покачал головой. — А ты уж послухов ищешь.

— Соберу. Мне и надо знать, будет ли кому смотреть, когда соберу.

— До Масленой подумаю.

— До Масленой февраль кончится.

— Кончится. Книги не прокиснут.

— А мне от вашего ответа второго искать.

— Вот и ищи. — Ипатов поднялся и опять поправил шарф. — Найдёшь второго, первому легче станет.

Варя сложила список по сгибам и убрала за пазуху. На дне кружки осела гуща от сбитня.

— Спасибо за сбитень, Савва Лукич.

— Иди, Варвара. На реке рано темнеет.

Он проводил её до порога, ступая с пятки. Варя прошла мимо конторки. Стёпка шептал над январём одно и то же число: «Пятьсот сорок, пятьсот сорок». Костяшка под его пальцем опять поехала назад.

У самой двери Варя обернулась и вернулась на два шага, к конторке. Стёпка хотел прикрыть страницу локтем, но не успел.

Книга лежала к ней вверх ногами. Графы в ней остались прежние, как при Варе: пуды, подмочка, деньги. Она сама их разлиновала, когда кончилась старая книга, и линейку тогда брала у весовщика.

— Обоз с Усолья, — сказала она. — Третья строка снизу.

— Пятьсот сорок, — шепнул Стёпка.

— Подмочку ты вычел дважды. Раз в пудах, раз в деньгах.

Стёпка уставился в строку. Палец у него прошёл по одной графе, потом по соседней. Он перекинул на счётах две костяшки, потом ещё одну, и губы у него перестали шевелиться.

— Пятьсот сорок восемь, — сказал он и покраснел до ворота.

Ипатов кашлянул у неё за спиной. Кашель вышел короткий, без надсады: так кашляют, когда не хотят говорить.

— Вот, — сказал он. — Даром показала. Теперь мне тебя и в феврале звать незачем.

— Это одна строка, Савва Лукич. В январе их сорок с лишним.

— Стёпка доищет.

— Стёпка доищет январь к Масленой. А на ледоход вам барки принимать.

Ипатов не ответил. Он взял со стола Стёпкино перо, повертел и положил обратно концом к чернильнице, как оно и лежало. Стёпка втянул голову в плечи и стал смотреть в окно, на сугроб.

— Ладно, — сказал Ипатов. — Раз ты по-людски не умеешь, давай я по-людски. Сведёшь год, дам серебряник. И пуд соли к Масленой, на капусту.