Третий пар

Глава 7

— Четыре, — сказал лесовщик и постучал рукавицей по торцу поленницы. — За сажень. С довозом пять.

Варя подождала, не поправится ли он. Лесовщик не поправился. Он сунул руки под мышки, потоптался в валенках и стал глядеть поверх её платка на реку.

Неделю назад она брала здесь сажень с четвертью по два серебряника. Поленницы тогда стояли по берегу от соляных амбаров до самого спуска, и она обошла их все, отколупывая ногтем кору. Теперь, пятого декабря, их было три. На месте остальных в снегу темнели голые квадраты, засыпанные корой и щепой. Варя сосчитала их: девять.

В среду возчик привёз ей сажень и, сгружая, сказал, что эта последняя по два. Больше, мол, ему на торгу не отпускают. Варя решила, что он набивает цену, и сегодня с утра пошла сама.

— Неделю назад было два, — сказала она.

— Неделю назад и снегу было по щиколотку.

— По снегу возить легче, чем по грязи. В октябре лошадь сидела в колее по брюхо, а сажень мне встала в два серебряника и четыре медяка довозу.

— Лес нынче дорогой.

Варя стянула рукавицу и провела пальцем по торцу. Срез посерел и растрескался звёздочкой, смола в трещинах засохла дочерна. Палец прилип к ней и отстал с хрустом.

— Этот лес рубили по осени, — сказала Варя. — Тогда он шёл по два. Выходит, он у вас лежал и сам дорожал?

Лесовщик оглянулся на улицу, что поднималась от торга к церкви. По ней тянулись пустые дровни, возчики шагали рядом и хлопали себя рукавицами по бокам.

— Ты не шуми, — сказал он тише. — Гордей Фомич на гильдию весь зимний лес взял. С ольшанских делянок, с ближних и с дальних, сколько есть до Масленой. Мы теперь у него берём и по его цене отдаём. Кто дешевле отдаст, тому на торгу места не будет.

— И эти три его?

— И эти. Я при них сторож да продавец.

Варя развязала узелок с тремя серебряниками и завязала снова, не вынимая монет. Узел вышел тугой, на сгибе пальца лопнула кожа. До Николы ей надо было докупить полторы сажени. По четыре выходило шесть серебряников, больше, чем лежало в тряпице на дне сундучка. Туда она с Покрова откладывала на долг.

Позади звякнул бубенец. Варя узнала его раньше, чем обернулась.

Сани у Гордея Фомича были крашеные, с медвежьей полостью. Сидел он в них прямо и широко, лисья шуба расходилась на груди. Рукавицу он снял, чтобы перекреститься на церковь, и три перстня блеснули на морозе. Один, как всегда, камнем внутрь.

— Варвара Матвеевна! — Он тронул кучера за кушак, и сани встали. — За дровами? Доброе дело. Зимой дрова дороже хлеба: без хлеба потерпишь, а без дров и терпеть холодно.

— Доброе, — сказала Варя. — Только дорогое.

— Не мучай человека, голубушка. Он бы рад, да почём ему дали, по том и отдаёт.

— Вам виднее, почём ему дали.

Гордей засмеялся, и пар от его смеха поплыл над лошадиной спиной.

— Мне всё видней, я в санях выше сижу. — Он подался к ней через грядку саней, и от шубы пахнуло тёплым мехом и ладаном. — Послушай старика. Прикрой баню до весны. Чего зря лес жечь? Солдатики и в проруби отмоются, им не впервой. А на казённые два серебряника нынче и полсажени не возьмёшь.

Про два серебряника знали восемь солдат, мытник и Агафья. Варя посмотрела на кучера. Кучер смотрел лошади в хвост.

— Весной у нас с вами срок, Гордей Фомич.

— Вот весной и поговорим. Баня не волк, в лес не убежит. Постоит, отдохнёт, а там и лёд пройдёт.

— Дрова у меня есть.

— На сколько, голубушка?

Варя не ответила. Под навесом лежало без малого полторы сажени. Если в будни топить вполсилы, а в субботу держать пар, какой любят солдаты, хватало на десять дней. Гордей подождал, кивнул, будто ответ услышал, и надел рукавицу.

Бубенец ушёл вверх по улице. Лесовщик выдохнул и опять сунул руки под мышки.

— Брать будешь?

— Нет.

— Цена не сойдёт. Разве что вверх.

— Кто ещё лес продаёт? Кроме гильдии.

Лесовщик хмыкнул и мотнул бородой за реку. Там над ельником стояли в безветрии столбы дыма.

— Кто без гильдии, тот там. Заречные. Только они мирскую медь не берут, хоть сундук им принеси.

— А что берут?

— А ничего. Сами себе живут.

Варя натянула рукавицу. Узелок она сунула за пазуху, чтобы не колотил по бедру. До Перевоза было три версты по берегу, и она прошла их, ни разу не сбавив шагу. К дому плечо ныло так, будто ту сажень она несла на себе.

* * *

Митяй шёл впереди и через каждые три шага бил в лёд жердью. Лёд отзывался глухо, как пустая кадка, и Митяй шагал дальше.

— Тихон говорил, тут посерёдке ключ бьёт, — сказал он, не оборачиваясь. — Лёд там как блин. Обойдём.

Обходили долго. Ветер гнал по льду сухую крупу, и она шуршала о валенки, как песок о днище лодки. Варя ступала в Митяевы следы. Книгу свёкра она несла за пазухой, завёрнутую в холстину, и та грела, как вторая рубаха.

Субботу отмыли без брани. Варя до одиннадцатого удара простояла у каменки с ковшом в левой руке. Онисим кашлял в предбаннике в кулак. Гришка раз открыл было рот на скользком полке, глянул на верхний ряд камней и закрыл. Два серебряника легли в сундучок, а под навесом убыло ещё на полсажени.

Заречье стояло на высоком берегу, крышами в ельник. Варя ещё с середины реки сосчитала над ним одиннадцать дымов и прикинула: душ сорок, а то и полсотни.

Первой они увидели баню, вернее то, что от неё осталось. У самой воды чернел угол в три венца, присыпанный снегом, рядом лежала куча камней. Варя свернула туда, хотя Митяй тянул к тропе.

Камни были речные, серые и бурые, с кулак и больше. Многие лопнули от жара, и сколы белели так же, как у её верхнего камня. Варя подняла один, взвесила на руке и положила обратно.

— Недавно сгорела, — сказал Митяй и потянул носом. — Сажей ещё несёт.

Горелое пахло мокро и кисло. Варя отряхнула рукавицу. Камень на каменку зимой из реки не выломать, это ей сказала Агафья, и это Варя запомнила.

У ворот на гвозде висела медная кружка. Девка в тёмном платке увидела их с крыльца, сошла, сняла кружку и зачерпнула воды из кадки. Митяю она подала её на вытянутой руке, не коснувшись пальцев. Митяй выпил. Девка повесила кружку обратно, по эту сторону ворот, и ушла в дом, не сказав ни слова.

— Это для чужих, — шепнул Митяй. — Я летом пил.

— А что ты тут летом делал?

— Смородину глядел, — сказал Митяй и принялся разглядывать ворота.

Во дворе пахло смолой так густо, что щипало в носу. Вдоль тына стояли срубы, светлые, без мха, венец к венцу. Варя насчитала шесть. На углу каждого был вырублен знак, у каждого свой. Топоры в этот день молчали: было воскресенье, седьмое декабря, и в моленной только что отошла служба.

Елисей вышел на крыльцо в долгом кафтане, без шапки. Борода у него была белая и ровная, будто её расчесали к службе и с тех пор не трогали. В руке он держал кожаную лестовку. Под застрехой сеней за его спиной висели веники, тёмные, с жёстким листом. Дубовые. Варя смотрела на них дольше, чем следовало, и перевела глаза на старика.

С крыльца он не сошёл.

— Петра Лыкова сноха, — сказал он. Не спросил.

— Варвара. Пётр Акимыч на Покров помер.

— Знаю. — Он перебрал лестовку. — За лесом пришла. Сысоевский приказчик на той неделе тоже за лесом приходил. Ушёл.

— Я не от Сысоева.

— С гильдией не торгуем. Ни с Сысоевым, ни против.

— Я не гильдия. Я баню держу.

— А медь у тебя гильдейская. — Елисей сошёл на одну ступеньку. — Ты её в посаде берёшь, через Гордеевы руки. Мирская медь по чужим рукам ходит, нам её не надо.

— Медь я вам и не дам. Её у меня мало.

Лестовка в руке у Елисея остановилась.

— Ваша баня сгорела, — сказала Варя. — Сруб вы поставите, у вас их шесть во дворе. А камня на каменку до малой воды не взять, это до августа. А на Рождество мыться надо.

— Пока в печи моемся.

— Сорок душ в печи?

— Сколько Бог дал.

За его спиной в сенях кто-то кашлянул и затих. Варя переступила с ноги на ногу, и снег под валенками скрипнул на весь двор.

— По пятницам моя баня ваша, — сказала она. — С утра до вечера. Даром. А вы мне сажень дров в неделю.

Елисей долго молчал. Потом покачал головой, и борода качнулась вместе с ней.

— Нам с мирскими мыться нельзя. В твоих кадках вчера солдат полоскался.

— В четверг выпарю кадки щёлоком. В пятницу до свету Митяй натаскает из колодца свежей воды, и, кроме неё, в кадки ничего не нальют. Ковши принесёте свои, веники свои. Я дров подкину и уйду в избу. В пятницу к бане никого не пущу.

— А в субботу?

— В субботу солдаты.

— Солдаты, — повторил Елисей так, будто сплюнул. Он снова повёл лестовку, ступеньку за ступенькой. — Хозяина чтишь? Пётр чтил.

— Веник, вода, обмылок. После одиннадцати баня его.

— Обмылок какой?

— Треть куска.

— Пётр полкуска клал.

— Пётр Акимыч и долг полный оставил, — сказала Варя.

Митяй у ворот прыснул в рукавицу. Елисей посмотрел на него, и Митяй стал оббивать валенок о столб. Лестовка у старика в пальцах щёлкнула два раза подряд, но голос остался прежний.

— Полсажени.

— Сажень. Мужики и бабы у вас порознь моются?

— Порознь.

— Значит, два пара за день, и между ними баню выстоять. Полсажени у меня одна солдатская суббота съедает. На полсажени я ваших два пара не вытоплю: начну и брошу.

Елисей смотрел на неё сверху. Варя смотрела снизу. Ветер выжал у неё из глаза слезу, но вытирать она не стала.

— До ледохода, — сказал наконец Елисей. — Лёд пойдёт, нам к тебе дороги не станет.

— До ледохода.

— Свезём сами, своей лошадью. Первую в четверг. Сани на твой двор поставим, а твоих саней на наш не надо.

Варя потянула из-за пазухи холстину.

— Я запишу ряд.

— Книгу свою пиши, — сказал Елисей. — Мне слово.

Он перекрестился двумя перстами, широко, ото лба до пояса. Варя перекрестилась тоже, по-своему. Елисей поглядел на её руку и ничего не сказал.

Обратно Митяй опять шёл впереди с жердью. На середине реки он обернулся:

— Сорок душ даром мыть?

— За сажень в неделю. По нынешней цене это четыре серебряника.

Митяй присвистнул и пошёл дальше. Варя шагала следом и только у самого Перевоза заметила, что давно не смотрит под ноги.

* * *

Слово «даром» Варя писать не стала. В понедельник вечером, восьмого декабря, она вывела в книге «Пятница. Заречье» и в графе выручки поставила ноль, ровный и круглый.

Неделя легла на лист иначе, чем прошлая. В субботу от поста два серебряника. Возчики, застрявшие до Николы на этом берегу при возах, ходили мыться по двое-трое. За прошлую неделю от них набежал без малого серебряник, и Варя вписала столько же. Пеших в пятницу придётся заворачивать, а в прошлую пятницу они дали шесть медяков. Их Варя вычла сразу. Хозяину в пятницу веник и обмылок, как всегда, это она вписала в расход.

Строку «докупить полторы сажени» она зачеркнула, и перо прорвало бумагу. Под ней написала: «Четверг. Сажень заречная». Впервые с ледостава казённые два серебряника не уходили в дрова.

Пока она считала, Агафья сходила на двор. За окном проскрипел колодезный ворот, потом на крыльце стукнули о доски поленья. Варя развязала тряпицу и пересчитала: девять серебряников, все целые, ни одного стёртого. Внизу листа, под графой, где до сих пор не стояло цены за камень, она написала: «Девять из шестидесяти». Подчёркивать не стала.

Агафья вышла из кута, когда Варя дула на чернила. В одной руке у неё была корчага, в другой холщовый мешочек. Корчагу она поставила на лавку, мешочек на стол, рядом с книгой. За два месяца она ни разу не подходила к столу, пока книга лежала раскрытой.

— Пиши, — сказала Агафья.

Варя подняла голову.

— Что писать?

— Квас. Кислый, солдатский. — Агафья развязала мешочек, и по избе пошёл дух подгорелых корок. — При матери моей тут рать зимовала. Мать им ставила.

— Ты записанное не любишь.

— Не люблю, когда без спросу пишут. А тут я велю.

Варя обмакнула перо.

— Корки ржаные подсушить на сковороде докрасна, — сказала Агафья. — Не до угля, угольный горчит. Залить кипятком, чтоб на два пальца покрыло. Сутки в тепле. Потом солоду горсть и хрену тёртого с ложку. Ещё сутки. Процедить, и в холод.

— Хрену?

— Старшой у них бухает. Через стену слыхать. — Агафья села на край лавки, руки на коленях. — Сляжет, и ряд твой кончен.

— Квас от кашля не лечит.

— Квас нет. Хрен лечит. Только хрен солдат без кваса пить не станет.

Варя дописала и посчитала. Корки свои, солоду на медяк, хрен в подполе с осени. Корчаги хватит на восьмерых по две кружки.

— По медяку за кружку, — сказала она. — Выйдет шестнадцать медяков с субботы.

— С казны берёшь и с солдата возьмёшь? — Агафья качнула головой. — Первую корчагу даром. Распробуют, тогда и бери.

Варя подумала и вписала в расход медяк за солод. Агафья смотрела на перо, пока оно не остановилось.

— Прочти.

Варя прочла, от корок до холода. Агафья слушала, шевеля губами.

— Не на два пальца. На три.

Варя исправила. Агафья кивнула и подвинула к ней корчагу по лавке.

— Ему сутки в тепле стоять, а изба к утру выстынет. Снеси в предбанник, к той стене, что к каменке. Там тепло ровное.

— Снеси сама. Мне строку дописать.

— Ноги к ночи не ходят, — сказала Агафья и полезла на печь.

Варя дописала, посыпала строку песком и взяла фонарь. Под мышку она сунула веник, в другую руку корчагу, обмылок положила в карман передника, к гвоздям и листу.

Снег шёл с сумерек и только что перестал. Двор лежал белый и ровный, фонарь вырезал из него жёлтый круг. В предбаннике пахло сажей и берёзовым листом, стена к каменке ещё грела ладонь. Варя поставила корчагу вплотную, прикрыла дощечкой. В мыльне оставила веник, ковш воды и обмылок. За каменкой мокро шлёпнуло, один раз.

На крыльце бани она подняла фонарь.

Старая тропа от колодца к банной двери проступала под свежим снегом ямками. Днём по ней Агафья носила в кадки воду. Новый след лёг поверх снегопада, чёткий, с заплатой на левой пятке. Он шёл от избы к колодцу, от колодца к дровянику и обратно. Короче всего было по старой тропе, мимо банной двери. След уходил вбок, вдоль тына, и обходил баню шагов за десять. Назад, с поленьями, он обходил её так же.

Варя постояла с фонарём над этой дугой и стала перебирать вечера с Покрова. Днём Агафья входила в баню с вёдрами и ветошью. Вечером Варя ни разу не видела её у бани.

Ноги у Агафьи к ночи ходили. До колодца ходили, до дровяника и назад. К бане после темноты они не подходили.

Варя сошла с крыльца и пошла по этой дуге, ставя валенок в Агафьин след. Шаги она считала. От банной двери до колодца по старой тропе выходило двадцать: это она вымерила ещё в октябре, с ведром в каждой руке. Вдоль тына вышло тридцать четыре. У столба, где летом росла крапива, лежал старый сугроб по колено, и Агафья пролезла его дважды, туда налегке и назад с поленьями. Рядом на насте осталась вмятина от охапки. Здесь она ставила поленья наземь и отдыхала.

Назад Варя пошла старой тропой. Наледи на ней не было. Снег под валенком скрипел и держал.

В избе пахло горелой коркой. Занавеска у печи была отдёрнута на ладонь. Варя повесила фонарь на крюк, задула его, зажгла от загнетки лучину и воткнула в светец.

— Дощечкой прикрыла? — спросили с печи.

— Прикрыла. Хозяину веник, ковш, обмылок.

— Треть?

— Треть.

Варя села к столу и подвинула к себе книгу. Чернила в горлышке подёрнулись ледком, она проломила его пером.

— Ты нынче кругом ходила, — сказала она. — Вдоль тына. Там у столба по колено.

— Тропу затоптали. Ледянка.

— Я по ней сейчас прошла. Не скользко.

— Ты молодая. Тебе и не скользко.

— А по сугробу с поленьями тебе в самый раз.

Занавеска не шелохнулась. На печи скрипнула доска, будто Агафья легла на бок, лицом к стене.

— Колодец мой, — сказала Агафья. — Я из него сорок лет воду ношу. А баня твоя. Ты её держишь, ты к ней и ходи.

Перо Варя положила поперёк листа, чтобы не капнуло.

— А до Покрова кто вечером хозяину носил?

— Кто держал, тот и носил.

— Пётр Акимыч.

— Спи, девка. Чернила прикрой, к утру замёрзнут.

Занавеска задёрнулась до конца. Кольца проехали по жерди с сухим стуком.

Чернила Варя не прикрыла. Лучина трещала и роняла в корытце угольки, они шипели и гасли. Варя подышала на окно, протёрла в инее круглую проталину и поглядела во двор. Баня стояла чёрная, с белой шапкой на крыше, дверь тёмная. Из посада сквозь мороз донёсся звон. Варя сосчитала десять ударов. На печи Агафья дышала неглубоко и редко и ни разу не сбилась на сонный посвист.

Варя вернулась к книге и открыла пятницу.

Заречные будут мыться в два пара, мужики отдельно, бабы отдельно, и между парами баню выстаивать. В декабре темнеет к четырём. Второй пар кончится затемно, а после него надо выгрести угли, закрыть оконце и оставить хозяину веник. Митяй уходит до темноты, это у них уговор с октября. Варя вписала в пятничную графу: «Проводить заречных. Угли, оконце, веник. Сама».

Потом суббота. Солдаты до одиннадцатого удара, ковш у каменки, это и так её. Квас ставить в пятницу с вечера, чтобы в субботу к полудню отстоялся в тепле у стены. Корчагу носить в предбанник, корчагу забирать после солдат, полную или пустую. Варя написала: «Квас в предбанник носить самой».

Она перечла лист. Слово «сама» стояло на нём три раза, одно под другим, как медяки в столбике. За два месяца она вписала в книгу, кто что делает, только ряд с хозяином, ряд с постом да про ковш у каменки: остальное было и так понятно. Теперь вышло, что понятно было не всё.

В пятничную графу, рядом с нулём, она поставила ещё одну строку: «Ковши и веники заречные, вода с утра своя». Это было Елисеево слово, и его надо было держать так же, как хозяйское. Обмакнула перо, подумала и приписала: «Агафью в пятницу к бане не звать». Строка вышла лишней. Агафья к бане и так не пошла бы, днём ли, нет ли, раз там заречные. А вечером не пошла бы ни за что.

Лучина догорела до светца. Варя зажгла от неё новую, и пламя сперва легло набок, потом выпрямилось. Под рецептом кваса, где кончалось исправленное «на три пальца», оставалось чистое место. Варя вывела там мелко, чтобы влезло в две строки:

«Агафья к бане с темна не подходит. Тропой не ходит, обходит тыном. С какой поры, не сказала».

Песком она строку не посыпала, дождалась, пока высохнет сама. Агафья грамоте не учена, и эту строку прочтёт, только если попросит.

Глава 8

Девок было шесть, и каждая держала под мышкой полено.

— На Васильев вечер Пётр Акимыч пускал, — сказала Настасья. Она стояла впереди всех, в тулупе нараспашку, с узелком орехов в руке, и пар от неё валил, как от лошади после подъёма. — Девкам гадать, бане тепло. Так заведено, соляная.

Варя посмотрела на поленья. Берёзовых два, ольховых три, одно осиновое и сырое, с чужого дровяника: торец ещё белел свежим срезом. Заречные сани приходили по четвергам, сегодня был вторник, и под навесом оставалось на три топки, если не баловать. Шесть поленьев составляли три четверти охапки. Немного, но и не даром.

Баню топили с утра. Последний возчик ушёл в посад к праздничному столу засветло, и с шести каменка остывала, как остывает всякая курная: камни держат жар до утра, а в мыльне уже можно сидеть в одной рубахе.

— До одиннадцати, — сказала Варя.

— При Петре до десяти было, — пискнула конопатая девка в материном платке.

— При Петре до десяти. При мне до одиннадцати. — Варя посторонилась. — Поленья к стене. На полок не лезть, камни не трогать. Слушать у двери, руку совать с порога. В парную ни ногой.

— Ишь, — сказала Настасья. — Как в конторе.

В мыльне зажгли две лучины и Настасьин огарок. Девки сбились на лавке, как воробьи на застрехе, и шептались так, что слышно было в предбаннике. Дверь в парную стояла закрытой. Из щели под ней тянуло сухим жаром и берёзовым листом. Варя встала у стены, откуда видны были и дверь, и лавка.

Настасья вела по порядку. Сначала слушали. Каждая по очереди прижималась ухом к двери парной, а остальные зажимали рты ладонями.

— Шуршит — к богатому, — говорила Настасья. — Стукнет — к сердитому. Капнет — к пьющему.

У первой шуршало. У второй стукнуло, и она долго доказывала, что это она сама лбом. У конопатой капнуло, и лавка так покатилась со смеху, что погасла лучина. Варя зажгла её от огарка и ничего не сказала. Потолок в парной за вечер просох, капать там было нечему.

Потом совали руку. Настасья приоткрывала дверь на ладонь, девка задирала рукав до локтя и просовывала руку в темноту, туда, где дышала каменка.

— Мохнатым погладит — за богатого пойдёшь. Голым — за бедного. Не тронет — в девках сидеть.

Первую не тронуло, и она надулась. Вторую погладило голым, и она чуть не заплакала.

— Соляную бы сюда сунуть, — сказала Настасья. — Ей бы, верно, медяк в ладонь положили.

— Мне в ладонь возчики кладут, — сказала Варя. — По три.

Конопатая сунула руку, замерла и вдруг взвизгнула.

— Погладило!

— Мохнатым? — Настасья подалась вперёд.

— Мокрым!

— За водяного пойдёшь! — крикнула Дуня, и девки повалились друг на друга.

Варя взяла конопатую за запястье и поднесла её руку к огарку. На костяшках белел клок пены с ноготь величиной. Пена не опадала и пахла распаренным веником. Варя стёрла её подолом передника, медленно, с каждой костяшки по очереди.

— Пар осел, — сказала она. — Дверь прикрой.

Настасья посмотрела на подол передника, потом на Варю. Промолчала. До конца гадания Варя держала скобу парной сама и приоткрывала дверь ровно на ладонь, не шире.

Дуня совала руку последней и ничего не дождалась. Она выдернула руку, вытерла о сарафан и достала из-за пазухи зеркальце в оловянной рамке, величиной с ладонь. Такое на торгу стоило пять медяков. Дуне было пятнадцать, и копила она их, наверное, с лета.

— А я в полночь пойду, — сказала она. — В третий пар. Со свечкой и с зеркалом. Кто в зеркале покажется, тот и суженый.

— Гришку рыжего увидишь, — сказала конопатая. — С салом на руках.

— Хоть бы и Гришку.

Девки зашлись снова. Дуня тряхнула косой и смотрела теперь на одну Варю.

— Митяй говорит, после полуночи там шлёпает. Вся деревня слыхала. Вот и погляжу, кто шлёпает.

Настасья перестала оделять орехами.

— У нас в посаде, бабка сказывала, одна тоже в третий пар пошла, — сказала она. — Со свечой, с зеркалом, всё как у тебя. Утром дверь открыли, она на полке сидит. А кожа рядом на гвозде висит, как чулок.

Конопатая ойкнула и спрятала руку под платок.

— Бабкины сказки, — сказала Дуня. — У твоей бабки и домовой в лаптях ходил.

— Не дури, — сказала Варя.

— А то что?

Варя ответила не сразу. Ряд стоял у неё в книге слово в слово, и ни одного из этих слов девкам знать не полагалось.

— А то после одиннадцати баня закрыта.

— Колом закрыта, — сказала Дуня. — Кол я и сама выну.

— Вынешь, я тебя за косу выну. И к матери сведу, при всём Перевозе.

Дуня перекинула косу за спину и сунула зеркальце обратно за пазуху. Настасья поглядела на Варю дольше, чем надо, и раскусила орех.

— Оставь, соляная. Дунька к полуночи на печи храпеть будет.

В посаде ударило одиннадцать. Варя считала удары вслух, и на последнем девки уже толкались в предбаннике, искали валенки и путали их. Дуня выходила последней и на пороге оглянулась на дверь парной.

Лучины ушло четыре. Ореховую скорлупу Варя собрала с пола в горсть и вытряхнула в снег. В мыльне поставила ковш воды, положила веник и треть серого Настасьиного куска. Дверь бани приперла снаружи колом и подёргала, крепко ли. В книге записала: «Васильев вечер. Девок шесть. Поленьев шесть, одно сырое. До одиннадцати».

* * *

Спать она не легла. Сидела у окна над книгой и пересчитывала то, что считано было уже дважды: заречную сажень в четверг, сколько возов пойдёт по льду после праздников, сколько ещё должна Настасье. Агафья на печи не посвистывала. Варя слышала её дыхание, ровное и неглубокое. Так дышат, когда слушают.

В посаде ударило двенадцать. Варя продышала в инее проталину и приложила глаз.

Баня стояла чёрная, с белой шапкой на крыше. В маленьком оконце мыльни дрожал огонёк, жёлтый, с горошину.

Варя сунула ноги в валенки на босу ногу, шубейку застёгивать не стала. Фонарь зажгла в сенях, обожгла пальцы о лучину и не почуяла. С печи ей не сказали ни слова.

От колодца до банной двери по старой тропе было двадцать шагов. Варя прошла их в двенадцать. Кол лежал в снегу, откинутый к сугробу. Дверь стояла притворённой.