Кабинет Демиургов

Глава 5. Паркетный демиург

За тяжёлыми герметичными дверями пультовой Витька Долгопалов яростно стучал по клавиатуре, пытаясь одновременно заполнять проклятый отчёт 4-Б и не смотреть на центральный экран. От неподвижного, давящего взгляда Вон Джи у него уже чесались зубы.

— Да пойми ты, Витя! Это не сбой графиков! — Доктор Ким взволнованно указал пальцем на прыгающие зелёные линии датчиков. Его карманный коммуникатор выдал фразу непривычно громко, почти срываясь на электронный писк. — Время на «Гамме» ускорено. С того момента, как окончилась планёрка, у нас прошло всего два часа. А у него там пролетело сорок дней. Сорок дней и сорок ночей! Полная автономия. Он не прикоснулся к воде, он проигнорировал Адама, он вообще не двигался. Он замер.

— Молится он там, что ли? — огрызнулся Витька, нервно вытирая пот со лба. — Кому? Нам? Нашим процессорам?

— Он ищет контакт, — убеждённо ответил кореец. — И кажется, он его нашёл...

Именно после этих слов двери лифта в углу зала глухо разъехались. В пультовую быстрым шагом вошла Наталья Викторовна, а за ней, слегка отставая, шествовал профессор Иоффе.

Но не успели они сделать и пары шагов, как неоновые лампы под потолком пультовой синхронно моргнули и начали издавать низкий, утробный гул, от которого заложило уши. Воздух мгновенно потяжелел, пахнуло озоном. Металлические скрепки на столе Витьки со звоном приподнялись и развернулись в одну сторону, словно стрелки компаса. Наталья Викторовна инстинктивно сделала шаг вперед, заслоняя собой профессора, но Яков Абрамович лишь мягко придержал её за локоть, призывая к спокойствию. Его глаза под стёклами очков горели чистым восторгом учёного.

Аппаратура НИИ вошла в дикий, неестественный резонанс с силовыми полями планеты. Единственный работающий монитор задрожал, и картинка с каменным алтарем на Гамме начала плавиться, превращаясь в пульсирующие, живые геометрические волны.

Монитор больше не показывал планету. Силовые поля «Гаммы» вывернули интерфейс наизнанку, превратив сложнейший компьютер НИИ в простейший трёхмерный осциллограф. Колебания эфира складывались в идеальные, бьющие по нервам фракталы. Это не была хаотичная атака или вирус. Это была графика духа. Сама структура волн, транслируемая через динамики глубоким, вибрирующим эхом, переводилась на язык смыслов.

Компьютер института, захлёбываясь от колоссального объёма энергии, выводил на нижнюю панель экрана рваные, короткие строчки текстового лога. Перевод базовых когнитивных импульсов существа:

[ИСТОЧНИК. ГДЕ МОЙ ИСТОЧНИК?]

[Я ОДИН. ПОЧЕМУ Я ЗДЕСЬ?]

[КТО Я?]

Вон Джи не знал слов «отец» или «создатель». Как брошенный, испуганный ребёнок, который очнулся в тёмной запертой комнате, он тянул руки к единственному свету, который помнил — к точке своего зарождения. Он не пытался разрушить НИИ. Он умолял впустить его домой. Он хотел быть рядом со своим Творцом.

Витька растерянно опустил руки, глядя на бегущие по экрану строки:

— Боже мой... Он же... он просто зовёт нас.

Яков Абрамович медленно убрал ладонь с локтя Натальи Викторовны и сделал шаг вперёд, к мерцающему зелёным неоном пульту. Его шагов почти не было слышно из-за нарастающего, утробного гула аппаратуры. Картавинка, казавшаяся на КПП легкомысленной и кокетливой, теперь звучала сухо, весомо, по-академически строго.

— Он не зовёт нас, Витенька, — негромко произнёс профессор, глядя на бегущие строчки лога поверх стёкол очков. — Он пытается вывернуть «Гамму» наизнанку. Сворачивает пространственную метрику силовых полей в сингулярность. Он ищет точку входа в наш мир.

— Но это же прекрасно, профессор! — Ким Хён У сделал шаг навстречу Иоффе, его карманный коммуникатор защёлкал быстрее, выдавая рваный электронный перевод. — Мы подтвердили теорию резонанса эфирных тел. Он разумен! Он чувствует! Мы обязаны открыть шлюз данных, расширить канал...

— Чтобы этот ваш «разум» разнёс нам тут всю энергосистему к чёртовой матери? — Наталья Викторовна вышла из оцепенения. Профессиональный прагматизм мгновенно вытеснил минутное замешательство. Она быстро подошла к главному терминалу управления, на ходу оценивая обстановку. — Профессор, датчики питания генераторов в красной зоне. У нас перегрузка по всем узлам связи. Ещё немного, и силовая защита подвала просто выгорит.

— Наталья Викторовна совершенно права, — Яков Абрамович тяжело вздохнул, и его ухоженная седая бородка дрогнула. — Физика нашего плотного мира для него — яд. А его колоссальный энергетический потенциал для нашего НИИ — смертный приговор. Он слишком масштабен. Если он прорвёт барьер, этот подвал схлопнется через пару секунд.

В пультовой повисла страшная, мёртвая тишина. Только динамики продолжали транслировать глубокое, вибрирующее эхом — беззвучный плач запертого существа. Каждая новая строчка на экране била по нервам:

[ВПУСТИТЕ]

[Я ЗДЕСЬ]

— Мы не можем... — Витька Долгопалов растерянно посмотрел на свои ладони, которыми ещё пару часов назад запускал симуляцию. — Он же живой. Мы заперли его в клетке, а теперь... Мы просто бросаем его? Как ненужный код?

Наталья Викторовна перевела взгляд с дрожащего Витьки на экран, где пульсировали беззащитные строчки лога. Внутри неё, под строгим графитовым пиджаком с шевронами, что-то болезненно сжалось. Проснулось то самое, глубинное, материнское чувство, которое заставляло её по ночам проверять, укрыты ли одеялом её дети. Перед ней был ребёнок. Испуганный, брошенный в темноте малыш, который истошно звал родителей. Ей безумно, до щемоты в горле стало его жалко. Она не была убийцей, она была просто паркетным чиновником, всю жизнь проверявшем бумажки и пропуска, и к такому кошмару её жизнь не готовила.

Но приборы продолжали выть. Ещё пара минут — и этот подвал взлетит на воздух вместе со всеми ними.

— Витенька, милый, ну а что я могу сделать? — тихо, почти умоляюще проговорила она, и её обычный командный голос сорвался на беспомощный шёпот. Пальцы, лежащие на защитной крышке аварийного рубильника, крупно дрожали. — Что я могу? Профессор Иоффе, каков ваш вердикт как научного руководителя? Вы же видите, мы тут все сейчас погибнем...

Яков Абрамович закрыл глаза всего на секунду. Когда он открыл их, в них не осталось прежнего лукавого блеска. Только глубокая, вековая усталость человека, который заглянул туда, куда человеку заглядывать не следовало.

— Полная изоляция «Гаммы», — тихо, но отчётливо произнёс он. — Обрубить несущие частоты силовых полей. Запечатать барьер. Отказать ему. У нас нет выбора.

Наталья Викторовна резко, судорожно откинула прозрачную пластиковую крышку на пульте. Под ней тускло поблёскивал массивный чёрный рычаг полной изоляции подсистем. Она зажмурилась, будто надеялась, что всё это окажется дурным сном, перехватила рычаг всей ладонью и с глухим, металлическим скрежетом потянула его вниз, до упора.

Аппаратура НИИ отозвалась пронзительным, режущим свистом, который мгновенно оборвался. Летающие металлические скрепки со звоном посыпались на стол. Желтые лампы перестали гудеть, вернув пультовой ровное, холодное свечение.

Но на главном мониторе произошло то, чего никто не ожидал.

Строчки текстового лога замерли. Экран больше не выдавал фракталы. Вместо этого датчики зафиксировали колоссальный, невиданный ранее выплеск энергии на самой планете. Это не был взрыв. Это была чистая, концентрированная боль живого существа, которому только что захлопнули дверь перед самым носом. Боль отверженности, которая за долю секунды переросла в оглушительную, абсолютную ярость.

Колебания эфирного тела Вон Джи на экране начали стремительно бледнеть. Его плотная, созданная учёными оболочка в центре каменного алтаря буквально распадалась, превращаясь в светящуюся пыль. Но он не умирал. Энергетический спазм вывернул его суть наизнанку. Существо растворялось в самой ткани «Гаммы», пропитывая собой каждый кубический метр созданного мира, превращаясь в невидимый, вездесущий и зловещий дух этой планеты.

Монитор окончательно погас, погрузив пультовую в ровный, мёртвый полумрак.

Яков Абрамович медленно снял очки, достал из кармана платок и принялся неспешно протирать стёкла. Его руки были абсолютно спокойны, но лицо казалось серым, будто постаревшим на десяток лет.

— Ну что ж, — негромко проговорил профессор, и его фирменная картавинка снова вернулась в голос, прозвучав в гробовой тишине зловеще и буднично. — Поздравляю вас, господа демиурги. Мы только что создали дьявола.

Глава 6. Витя, газ!

«Какое насыщенное утро», — думала Наталья Викторовна, подставляя пластиковый стаканчик под струйку ароматного кофе из машины. Время близилось только к полудню, а за это время они успели создать двух людей, остановить катастрофу и превратить любознательного человечка в сатану.

Прерываться было нельзя: каждый час на Земле равнялся двадцати дням на Гамме. Было необходимо приступать ко второй фазе эксперимента — создавать Еву, иначе Адам состарится, так и не дав первое потомство.

Долгопалов и Ким курировали дистанционную наладку системы. Все камеры на планете были отрегулированы, узлы связи заменены, а сломанное оборудование починено, но в самой пультовой по-прежнему пахло гарью и недавним поражением. Профессор Иоффе смотрел на один из экранов, задумчиво покачивая головой.

— Как бы наш Адамчик не сошел с ума. На его глазах не стало брата, он совершенно один и не знает, что ему делать. Доктор Ким, вы уже подготовили аудиоканал? Я могу поговорить с Адамом?

— Да, профессор, — Ким Хён У встал и немного поклонился Якову Абрамовичу, приглашая сесть в кресло перед оборудованием.

— Ну вот и славненько, — проговорил профессор и уселся в кресло. Он взял небольшой микрофон, поднес к губам, мельком бросил взгляд на Наталью, проверяя, смотрит ли она, и произнес: — Адам.

Птицы и звери на Гамме бросились врассып, земля немного задрожала, скала треснула, и вниз полетели мелкие камни. Адам схватился за голову и рванул в первое попавшееся укрытие — щель в корнях гигантского дерева. Он держал себя за уши и рыдал от страха.

— Динамики Гаммы выдали слишком много децибел! — прозвучал голос из переводчика корейца. — Мы так его убьем громкостью, профессор!

— Боюсь, не только в децибелах дело, доктор Ким, — Яков Абрамович задумчиво постучал пальцем по дужке очков. — Дело во времени. Мы забыли про дельту. Наше «Адам» длилось секунду. А для него это растянулось на восемь минут чудовищного, громыхающего баса. Конечно, мальчишка решил, что небо падает ему на голову. Естественно, он сильно испугался этого звука.

— Профессор, я посчитал, — Витька Долгопалов быстро вывел цифры на планшет. — Соотношение два к сорока. Время там несется в четыреста восемьдесят раз быстрее нашего. Чтобы он нас понял, нам нужно сжать нашу речь в четыреста восемьдесят раз. Наш час — это его двадцать дней. Наше слово — его длинный вздох.

— А с чего вы взяли, что он вообще поймет вас? — допив кофе, спросила Наталья Викторовна, подступая ближе к профессору. — Он что, знает русский? Вон Джи, этот наш несчастный джин из страшных сказок, что-то щелкал и цокал, когда пытался говорить с Адамом.

Профессор Иоффе медленно повернулся к ней. В его глазах за круглыми стеклами очков вспыхнул знакомый, чуть лукавый огонек. Он сделал шаг ближе к Наталье Викторовне — ближе, чем требовала рабочая обстановка, — и понизил голос до мягкого, бархатного полушепота:

— Ах, Наташенька... Вы снова недооцениваете то, что мы создали. Или, может быть, просто недооцениваете силу слова?

Наталья Викторовна чувствовала, как к щекам подступает незапланированный, совершенно нестрогий румянец. Она судорожно поправила лацкан своего темно-серого пиджака, пытаясь вернуть себе вид неприступного заместителя директора по режиму и безопасности.

— Яков Абрамович, я про дело спрашиваю. Не сбивайте меня.

— А я и отвечаю вам про дело, душа моя, — улыбнулся Иоффе, слегка наклонив голову. — Ему не нужно учить русский. Вспомните, как Витенька собирал эфирную матрицу Адама. Рефлексы, эмпатия, способность к вербализации — всё это уже зашито в его психоструктуре. Архитектура его разума создана по нашему образу и подобию. Наш голос для него — не чужой язык, а исходный код, родная прошивка. Как только Адам услышит русскую речь, сработает дежавю: он не будет учить её, он просто сразу всё вспомнит, будто знал этот язык с момента сотворения. Точно так же, Наташенька, как чуткая женщина без лишних слов мгновенно понимает искренне восхищенного мужчину...

Наталья Викторовна покашляла в кулак, окончательно смутившись, и резко отвернулась к стене, делая отчаянно заинтересованный вид перед схемами эвакуации при пожаре и правилами использования огнетушителя ОП-5.

В паре метров от них замер Ким Хён У. Пальцы корейца застыли над сенсорной панелью аудиоредактора. Он переводил взгляд с лучащегося обаянием профессора на смущенную Наталию Викторовну, обычно такую невозмутимую и холодную со всеми остальными. Между ними словно пробежала невидимая, но отчетливая электрическая искра — та самая, которую не засечет ни один прибор НИИ.

В груди у доктора Кима что-то больно, тяжелым комом осело вниз. Он молча сжал челюсти, глуша подступившую липучую ревность.

— Психика субъекта истощена одиночеством, — произнес он неестественно громко через переводчик. — Он не выйдет на открытое пространство. Он боится неба. Вы напугали его слишком сильно, профессор Иоффе.

— А вы подожгите ему что-нибудь, — нервно хмыкнул Витька, пытаясь разрядить удушающую атмосферу подвала. — Ну, как в Библии. Горящий куст, все дела. Моисей же не испугался куста. Пусть звук идет локально, из земли, а не грохочет облаками.

Иоффе резко замер. Его глаза за стеклами очков удивленно и весело блеснули. Он медленно повернулся к Долгопалову, и его фирменная картавинка прозвучала почти триумфально:

— А ведь Витенька-то прав... Поразительно. Горящий куст — это идеальная локализация звуковой волны. Ким, дружочек, у нас есть доступ к тепловым лазерам на полигоне Гаммы? Мы сфокусируем луч на сухом кустарнике прямо перед его носом. Пустим направленный аудиосигнал через вибрацию горящих веток. Витенька, заряжайте аудиоредактор! Сжимаем дорожку в четыреста восемьдесят раз. Будем представляться. Пора объяснить человеку, что он здесь не один, и у него, так уж вышло, целых три создателя...

Направленный лазерный луч сфокусировался точно на раскидистом сухом кустарнике прямо перед корнями гигантского папоротника. Тонкая ветка с треском занялась, выбросив вверх струйку яркого, чистого пламени.

Адам испуганно отшатнулся, вжавшись спиной в кору дерева. Но бежать ему было некуда. Из самого центра танцующего огня, прямо из земли, раздался странный, неестественно быстрый, но теперь вполне различимый человеческий голос. Поток аудиоданных наконец обрел для него понятные очертания.

— Не бойся, Адам, — донеслось из пламени. Голос вибрировал в горящих ветках сухо и ровно. — Твой брат ушел. Его больше нет здесь. Но ты не один. Мы — твои Творцы. Мы создали тебя, мы с тобой, ты в полной безопасности.

Адам затрепетал, глядя на горящий куст расширенными от ужаса глазами. Он упал на колени, обхватив голову руками.

— Мне невыносимо... — выдохнул он, и его голос, пойманный микрофонами НИИ, прозвучал в динамиках пультовой как бесконечное, растянутое на минуты низкочастотное стенание. — Мне невыносимо без брата! Зачем я здесь один? Зачем вы оставили меня?

В пультовой Витька Долгопалов судорожно сглотнул, кусая губы, а Ким Хён У быстро ввел в аудиоредактор новую реплику Якова Абрамовича, сжимя ее до нужного тайминга. Куст снова заговорил:

— Скоро одиночество закончится, Адам. Мы дадим тебе жену. Вы будете делить этот мир, защищать его и делать детей. Мы — Творцы, мы следим за тобой, ты в безопасности. Жди.

— Запускайте протокол анабиоза, — распорядился профессор, поворачиваясь к консоли. — Вводите медицинский газ через вентиляцию купола. Пора активировать вторую фазу.

— Вы не имеете права активировать протокол анабиоза без утверждения сверху! — тут же опомнилась Наталья Викторовна, строго делая шаг вперед. — Моя задача здесь — ликвидация последствий аварии и соблюдение режима секретности, а не санкционирование ваших биологических экспериментов! Все должно быть запротоколировано. Что за самодеятельность?

— Ответственность за научную часть я полностью беру на себя, Наташенька, — улыбнулся Иоффе, мягко взглянув на неё. — Можете записать это в свой рапорт трижды. Витя, газ!

Глава 7. Воды Меривы

Буфет НИИ встретил их скучающим затишьем и тяжелым, домашним запахом тушеной капусты. За стойкой, подперев щеку кулаком, скучала бессменная буфетчица Клавдия Петровна. При виде строгой Натальи Викторовны она инстинктивно спрятала под прилавок потрепанный сканворд и выпрямилась, словно на параде.

— Нам, душечка, два борща, — царственным жестом распорядился Иоффе, увлекая Наталью к самому дальнему столику у окна, где в пластиковых кашпо чахли казенные фикусы. — И побольше сметаны. Наталья Викторовна сегодня закрывает аварийные ведомости, она и угощает.

Наталья Викторовна молча села напротив, аккуратно положив на клеёнчатую скатерть жесткую папку с бланками министерской отчетности.

— Вы слишком много себе позволяете, Яков Абрамович, — негромко, но весомо произнесла она, не снимая маски сурового контролера. — Вытащить меня из операционного сектора в самый разгар деления андрогина…

— Ах, Наташенька, бросьте, — профессор вальяжно откинулся на спинку стула и посмотрел на неё поверх круглых очков своими проницательными, теплыми глазами. — Ваша инструкция ОП-5 никуда не сбежит. А вот вы от меня бегаете всё утро. И ладно бы просто бегали — вы ведь мне не верите. Ни единому слову. Смотрите так, будто я прямо сейчас перекачиваю спецификации «Гаммы» на сервер Лэнгли через свой слуховой аппарат.

Наталья Викторовна даже не шелохнулась.

— Моя работа — не верить, профессор. Мужчинам я не верю на слово уже лет пятнадцать, а гениальным ученым с международными связями — должностная инструкция запрещает. Вы слишком красиво говорите. Мужчины, которые красиво говорят, всегда либо шпионят, либо лгут.

Клавдия Петровна с трепетом водрузила на стол две глубокие фаянсовые тарелки с дымящимся борщом и поспешно ретировалась. Иоффе взял тяжелую ложку, но есть не спешил. Он лукаво прищурился, и в его глазах снова заиграл тот самый несносный, мальчишеский огонек, который так нравился и одновременно пугал Наталью.

— О, вытесненное недоверие как профессиональный ценз, — протянул он, аппетитно размешивая сметану. — Знаете, Наташенька, а ведь вы сейчас один в один повторяете трагедию самого жесткого контролера в ветхозаветной истории. Человека, который сорок лет управлял спецобъектом под названием «Израиль в пустыне».

— Вы про Моисея? — Наталья неохотно взяла ложку, признавая, что запах домашней еды после удушливого подвала действительно пробудил аппетит. — И в чем же его трагедия? Он-то Богу верил как никто другой.

— В том-то и фокус, что на финишной прямой его вера дала сбой, — Иоффе подался вперед через стол, понизив голос. — Все помнят Моисея как великого пророка, но мало кто задумывается о его психологическом выгорании. Представьте картину: сорок лет в раскаленной пустыне. Вокруг — толпа людей, которые постоянно ноют, бунтуют, нарушают инструкции и требуют немедленного чуда. Моисей для них — и зам по безопасности, и директор НИИ в одном лице. Он смертельно устал от их глупости. И вот у них снова кончается вода. Назревает жесткий бунт. Бог является Моисею и дает четкий, красивый приказ: «Возьми жезл, собери народ и скажи скале перед глазами их, и она даст воду». Заметьте, Наташенька: просто скажи скале. Силой чистого слова, исходным кодом.

Профессор отложил ложку и тихо постучал костяшками пальцев по столу.

— И что делает Моисей? Он выходит к скале. Но внутри у него — выжженная пустыня. Он слишком долго работал начальником. Он оброс цинизмом, броней и тотальным подозрением. Он смотрит на эту ревущую толпу, смотрит на сухой камень и думает: «Ну какая, к черту, команда голосом? Это не сработает. Инструкции инструкциями, но физику плотного мира не обманешь». Он просто не верит, что мир может управляться так легко и красиво. И вместо того, чтобы поговорить со скалой, он берет свой тяжелый деревянный жезл и со всей накопившейся злостью, с треском лупит им по камню. Один раз. Второй.

Иоффе сделал паузу, удерживая взгляд Натальи.

— Вода, конечно, пошла — Бог Свое слово сдержал, проект закрыли в срок. Но в ту же секунду Моисей получил страшный приговор. Творец сказал ему: «За то, что ты не поверил Мне... ты не введешь этот народ в землю, которую Я даю им». Самый преданный слуга, который вынес на своих плечах весь этот сорокалетний кошмар, умер на самой границе Обетованной земли. Он просто смотрел на нее издалека, с горы Нево, но так и не смог войти. А всё почему? Потому что его сердце настолько заизвестковалось от вечных проверок, контроля и ожидания подвоха, что он разучился доверять чуду. Он попытался выбить результат силой и инструкциями там, где нужно было просто довериться.

В буфете повисла тяжелая тишина. Наталья Викторовна замерла с поднятой ложкой.

Слова Иоффе попали так точно и больно в её собственное прошлое — в её два развода, в её выстроенную годами железную броню «самого строгого офицера НИИ», который привык всё контролировать и бить наотмашь до того, как ударят её, — что ей на секунду показалось, будто профессор вытащил наружу её личную медицинскую карту. Она ведь тоже шла по жизни со своим «жезлом», готовая в любой момент ударить по скале от страха, что ее снова предадут.