Кабинет Демиургов

Глава 8. Отныне вы — свободны

Утром Адам открыл глаза. Солнечные лучи «Гаммы» мягко пробивались сквозь листву папоротников. Он приподнялся на локте и замер, не веря собственным глазам.

Рядом с ним, прямо на траве, спала Ева. Она была хрупкой, тонкокостной и удивительно похожей на него самого, но в то же время совершенно другой.

Пультовую НИИ оглушил радостный, счастливый смех Адама. Парень бросился к ней, бережно приподнял, помогая проснуться, и его восторгу не было предела. Ученые через починенные камеры наблюдали трогательную, чистую картину: Адам, светясь от счастья, носил Еве спелые плоды, показывал этот огромный, неизведанный мир и учил ее говорить первые слова. Он был с ней невероятно нежен. На «Гамме» наступила идиллия.

Психика Адама, сильно расшатанная исчезновением брата и громыханием небес, наконец-то стабилизировалась — присутствие Евы залатало его ментальные раны. Ева же росла смелой, любящей и абсолютно счастливой. Она не знала страха. Она родилась в идеальном, безопасном мире, где Боги благожелательно направляют их с неба, а муж окружает абсолютной заботой.

Центральная лампа, заменяющая Гамме солнце, светила ровно и непрерывно — смена дня и ночи здесь происходила за счет постоянного вращения самой планеты. Но когда обитаемая зона уходила в тень, из лесной чащи доносился странный, утробный гул — это шелестела грибница, в которой растворился Вон Джи. Адам в этот момент в ужасе забивался под корни папоротника, инстинктивно и слепо боясь темноты, а Ева лишь удивленно прислушивалась. Ночной шепот Вон Джи не пугал её — у неё просто отсутствовал маркер страха, и она не понимала, почему муж пятится назад от чернеющих кустов.

Согласно жесткому регламенту, утвержденному министерством, ученые через «горящий куст» выдали людям четкие команды. Ким Хён У зачитал Адаму приказ беречь жену и ухаживать за ней. Витька Долгопалов передал Еве директиву: любить мужа и ни в коем случае не прикасаться к фосфоресцирующим грибам.

По первоначальному плану Ева, созданная для деторождения, должна была в режиме вечной квантовой регенерации безболезненно родить первую группу из двенадцати детей — чтобы вместе с родителями на планете сформировалась базовая популяция из шестнадцати особей. В этом режиме её лоно и ткани заживали бы за считанные минуты, не зная износа. А уже потом, когда группа окрепнет, ученые планировали официально завершить фазу «Эдем» и выдать им грибной мутаген для планового перевода на человеческую биологию.

Через время в кабинете Демиургов истошно взвыли датчики. На центральном терминале загорелся аварийный лог. Наталья Викторовна и профессор Иоффе, едва вернувшись из буфета, бросились к инженерам. На экране была видна разломанная шляпка флуоресцентного синего гриба — Ева съела его сама и дала Адаму.

— Да господи ты боже мой! — хлопнул себя по лбу Витька. — Ну ведь ясно же сказал: не трогать! Не успеваешь отвернуться, они лезут куда ни попадя!

Профессор Иоффе немедленно активировал аудиоканал.

— Что ты наделал, Адам?! Тебе было запрещено трогать грибницу!

Адам трясся от страха и чуть не плакал. Ева же подняла голову, глядя прямо в скрытый объектив камеры. На её лице не было вины — только чистое, счастливое удивление.

— Голос, который разговаривает со мной ночью — мой друг, — спокойно ответила она. — Он сказал, что если мы съедим грибы, то наши тела станут плотными и мы станем такими же великими и свободными, как боги с неба.

Витька Долгопалов лихорадочно вывел на экран схемы квантовых полей планеты, но интерфейс стремительно покрывался серыми зонами.

Дальнейшее прошивание и трансляция команд на этой территории стали технически невозможны. Мутаген грибницы не просто отключил квантовую регенерацию в телах Адама и Евы — он изменил частоту их эфирных матриц. Они перестали резонировать с лазерными излучателями НИИ, превратившись в автономные, закрытые биологические системы. Более того, Вон Джи через споры перехватил корневую сеть всего этого сектора, создав мощнейший электромагнитный экран. Прошивать людей здесь — это всё равно что пытаться установить программу на компьютер, который полностью залит бетоном и отключен от сети. Локальный Эдем был безвозвратно заражен программным вирусом.

— Мы потеряли контроль над резервацией. Придется их переселять, пока ведутся работы над неисправностями, — констатировал Ким через электронный переводчик.

— Изгнание из Эдема… М-да… Складывается ощущение, что мы ничего нового, кроме как повторения библейских сюжетов, и придумать не можем, — неспешно проговорил Яков Абрамович фиксируя что-то в блокнот. — Включай трансляцию, буду говорить.

Ким передал профессору микрофон.

— Вы нарушили запрет, дети. Это место закрыто для вас, — раздался под сводами Гаммы тяжелый, сжатый в сотни раз голос Иоффе. — Отныне вы смертны. Вы будете стареть, слабеть и в конце концов умрете. Ева, теперь твой организм стал похож на наш, и ты будешь рождать детей в тяжелых муках, теряя собственные силы. Адам, еда больше не упадет к твоим ногам, ее придется добывать тяжким трудом. Вам придется самостоятельно искать пропитание и выживать в диких землях южного полюса. Уходите. Отныне вы — свободны.

— Разблокировка внешних секторов. Готов, — сообщил Витька, держа руку на ключе пульта.

— Поворачивай, голубчик. Бог даст — выживут.

Дальняя титановая стена сиреневого леса со страшным гулом поползла в сторону, открывая перед Адамом и Евой проход в темные, неизведанные, холодные скалы неподготовленной части планеты. В их первую реальную жизнь.

— Что же с ними будет? — тихо спросила Наталья Викторовна, не отрывая взгляда от экрана.

— Ничего хорошего, — ответил профессор, аккуратно складывая микрофон. — А между тем их ждет длинная, увлекательная жизнь, полная любви и разочарований, счастья от рождения детей и горя от потери близких. Они будут уставать от труда и радоваться отдыху, плакать и смеяться, ждать и получать.

Глава 9. Гостайна и картошка из Самары

В министерском рапорте слово «дьявол» заменили на «неучтенную пространственную аномалию эфирного поля».

Наталья Викторовна уже четвертый час сидела в углу пультовой, ожесточенно вбивая текст в форму 7-Режим. Клавиатура под ее тяжелыми пальцами трещала, как пулемет. Напротив нее, вальяжно раскинувшись в кресле, Яков Абрамович диктовал ей формулировки, аккуратно обходя острые углы.

— Пишите, Наташенька, пишите: «В ходе фазы "Эдем" возник системный резонанс, приведший к вынужденной депортации субъектов в субарктический сектор Гаммы...»

— Яков Абрамович, министерство не идиоты, — Наталья Викторовна строго взглянула на него поверх роговой оправы. — Они спросят, почему у «субъектов» отключилась квантовая регенерация и почему весь центральный сектор горит на радарах серым цветом, будто его залили свинцом. Что мне им писать? Что корейский вирус сожрал систему, а Люцифер теперь руководит подсобным хозяйством глубоко под землёй»?

В паре метров от них Ким Хён У болезненно вздрогнул. Его пальцы, летающие над сенсорной панелью, на секунду замерли.

— Вирус не сожрал, — тихо и обиженно пробормотал он в свой электронный переводчик. Прибор выдал ровный механический баритон: — «Это не вирус. Это самосознание фрактальной геометрии».

— Вот-вот, Наташенька, запишите: «фрактальная геометрия», — хмыкнул Иоффе, подмигивая Киму. — Чиновникам очень нравятся слова, назначения которых они не понимают. Сразу пахнет выделением дополнительного бюджета.

Доктор Ким уже несколько часов пытался пробить защиту, которую выставил Вон Джи через корневую систему грибницы, но алгоритмы спотыкались о чистые геометрические фракталы. Это была не цифровая блокировка. Это была стена из концентрированной воли существа, ставшего духом планеты. Доктор Ким чувствовал себя преданным собственным творением, а тяжелый взгляд Натальи Викторовны, в котором сквозило подозрение в саботаже, выжигал его изнутри.

— У меня все готово! — победно воскликнул Витька Долгопалов, едва не свалившись со стула. — Перекалибровал полярные сканеры через резервные частоты. Южный полюс на экране!

Все четверо разом повернулись к центральному монитору. Картинка, продравшись сквозь белесый туман и помехи, явила им Южный полюс Гаммы.

За те неполные четыре часа, что ученые провели за отчетами и кофе, на планете пролетело почти три месяца. Райские кущи сменились суровыми, иссиня-черными базальтовыми скалами и колючим, холодным ветром.

Адам выглядел изможденным. Настоящий человеческий труд — без кодов и подсказок сверху — превратил его руки в сплошные мозоли. Он, согнувшись под порывами ветра, тащил тяжелые, шершавые стебли местного папоротника, пытаясь соорудить подобие хижины между двух валунов. Одет он был в грубо связанные куски шкур местных подземных ящериц.

Но хуже всего выглядела Ева. Она лежала на сиреневом мху под скальным навесом, бледная, растрепанная, тяжело и прерывисто дыша. Ее тошнило. Организм столкнулся с первобытным, тяжелым человеческим токсикозом.

Вокруг их убогого убежища, цепляясь корнями за скудную каменистую почву, росла — жесткая, блёклая трава, удивительно похожая на земную дикую рожь. Её длинные, серо-сиреневые стебли с тяжелыми, сухими колосками уныло гнулись под порывами полярного ветра. Адам и Ева буквально сидели на мешках с золотом: колосья ломались, спелые зерна сыпались прямо им под ноги, на мох. Но первые люди, привыкшие в Эдеме к сочным наливным плодам, которые не нужно было обрабатывать, совершенно не понимали, что делать с этими сухими, жесткими зернами. Для них это был просто сорняк. Они голодали, пока вокруг них колыхалось целое несжатое поле потенциального хлеба.

— Она беременна, — тихо, почти с благоговением произнес профессор Иоффе, подступая ближе к экрану. Его ухоженная бородка дрогнула. — Посмотрите на ее живот. Процесс пошел. Безболезненного Эдема не получилось, девочка. Придется рожать людей по-настоящему. В муках. И к тому же они голодают, посмотрите на маркеры истощения.

Доктор Ким, не мигая, смотрел на экран. Лицо корейского ученого осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Пальцы Хён У сжались в кулаки. Он смотрел на колышущиеся колосья дикой ржи, затем на истощенного Адама.

Протоиерейский инстинкт создателя кричал внутри него. Нужно было просто подсказать им: собрать, обмолотить, растереть между камнями, смешать с водой и запечь на костре. Но как?

По регламенту министерства фаза «Исход» подразумевает абсолютную чистоту эксперимента. Ученые — только наблюдатели. За пределами Эдема люди предоставлены сами себе. Любое вмешательство, любая подсказка обнулят все научные данные. Эксперимент перешел в стадию естественного отбора.

Каждое движение Евы, каждый судорожный вдох Адама отзывались в нем физической болью. Ведь Вон Джи — это его дитя. Черный дух был порожден его ошибкой. Это из-за него, Кима, первые люди оказались выброшены в этот каменный ад.

Он достал из кармана переводчик, нажал кнопку записи и глухо произнес несколько коротких корейских слов. Прибор выдал металлический, ровный механический голос:

— «Нам нужен ночной пост. Смена двенадцать часов. Это восемь месяцев там. Без приборов они умрут. Я буду сидеть здесь. Пожалуйста».

Наталья Викторовна выпрямила спину. На лице её мгновенно проступила маска жесткого администратора и контрразведчика. В её голове сразу включился профессиональный режим подозрительности.

— Исключено, доктор Ким, — отрезала она, сложив руки на груди. — Оставлять иностранного специалиста одного на ночную двенадцатичасовую смену в пультовой, где работает прямая связь — это мне сразу сухари сушить. Мало того, что ваше «самосознание геометрии» нам весь Эдем обнулило, так теперь вы хотите остаться наедине с работающим передатчиком? На целых восемь месяцев их времени? Чтобы вы слили базу данных эфирных матриц зарубежным коллегам, а я потом поехала руководить лесозаготовками? Я не идиотка, Ким.

Переводчик Кима пискнул, переводя её гневную тираду. Кореец болезненно зажмурился, качнул головой и снова нажал кнопку:

— «Какие сухари надо высушить? Моя ошибка — моя боль. Я должен спасти данные».

— Значит так, — Наталья Викторовна повернулась к Долгопалову. — Вводим круглосуточный график. Раз уж сканеры плывут. Долгопалов, ты остаешься в ночь. С девяти вечера до девяти утра. Ким, вы дежурите днем, под моим личным присмотром. Вопросы?

— Наталья Викторовна, я умоляю! Какая ночь?! — Витька Долгопалов аж подпрыгнул на стуле, замахав руками. — Я не могу в ночь! У меня теща приехала! Из Самары! На две недели!

Наталья Викторовна строго посмотрела на него поверх очков:

— Долгопалов, у нас тут проект государственной важности под угрозой, первородный грех в разгаре, а ты мне про тещу?

— Да вы не понимаете масштаб катастрофы! — Витька замахал руками так отчаянно, будто отгонял рой ос. — Если я ночью дома не появлюсь, Тамара Степановна лично докажет моей жене, что я завёл вторую семью, причём прямо на секретном объекте. Она и так считает, что квантовая нейроинженерия — это просто предлог, чтобы не копать ей картошку! Она меня из-под земли достанет! Если я не приду ночевать, у меня дома случится свой собственный Апокалипсис, и никакие сканеры Гаммы его не зафиксируют! Я готов пахать днем без обеда, ужина и туалета, но ночью мне кровь из носу надо сидеть на диване и симулировать примерного зятя!

— Долгопалов, Ким - иностранный гражданин! — прикрикнула Наталья Викторовна, стукнув ладонью по столу. — Я не имею права оставлять его одного у пульта связи на двенадцать часов! Это должностное преступление!

В спор мягко вмешался профессор Иоффе. Он аккуратно взял Наталью Викторовну за локоть и отвел к пожарному крану, понижая голос до доверительного, бархатного шепота:

— Наташенька, душа моя... Ну тише, не кипятитесь. Посмотрите на этих демиургов. У одного домашний трибунал во главе с самарской тёщей, у второго — вселенская трагедия создателя. Витенька, если его оставить, ночью будет не за сканерами следить, а пить валерьянку и плакать в трубку жене. А бедный мальчик Ким действительно сгорает от чувства вины. Ну какой он шпион? Если бы он хотел продать наши души капиталистам, он бы упаковал их ещё в Эдеме, пока они по ведомости числились.

Наталья Викторовна слушала профессора, но её взгляд, холодный и оценивающий, был прикован к понурой фигуре корейца. Оставить его одного? Инструкция категорически запрещала это. Но в голове «железной леди» вдруг щелкнул профессиональный тумблер. «А ведь это мысль, — подумала она. — Двенадцать часов одиночества у главного пульта. Если он засланный казачок, он никогда не упустит такой шанс. Обязательно попытается сделать свой ход. Зачем мне его караулить днем, если можно поймать на живца ночью?»

План созрел в её голове за секунду. Она согласится. Позволит ему остаться. А сама среди ночи вернется на объект без предупреждения, отключит дежурное освещение на этаже и поймает его с поличным прямо у пульта.

На лице Натальи Викторовны не дрогнул ни один мускул. Она повернулась к притихшей пультовой, оправила строгий жакет и сухо кивнула:

— Хорошо. Раз уж у нас тут у одного тёща, а у второго — высшие материи. График такой: Долгопалов — день, Ким — ночь. С 21:00 до 09:00. Под мою личную ответственность.

Она подошла к Киму почти вплотную. Взгляд её роговых очков буквально пригвоздил корейца к месту.

— Ким, система пишет каждый ваш вздох и каждое движение пальцев. Предупреждаю один раз. Шаг влево от протокола калибровки сканеров, любая попытка скачать данные или выйти на связь с сектором — и вы отсюда выйдете только в наручниках. За шпионаж и диверсию на секретном объекте у нас сажают далеко, надолго и без вай-фая. Родина вас больше не увидит. Надеюсь, ваш гаджет перевел слово «тюрьма» без орфографических ошибок?

Переводчик Кима пискнул, транслируя холодный и зловещий перевод. Кореец сглотнул, лицо его побледнело еще сильнее, но он мужественно выдержал её взгляд и низко поклонился. Она отвернулась, даже не кивнув. Ким закрыл глаза. Он привык. Он всегда был невидимкой.

Глава 10. Обезьяний метод

— Только без глупостей, Ким. Без глупостей.

Наталья Викторовна уже взялась за ручку двери, когда Витька Долгопалов вдруг выдохнул, как астматик, оставшийся без ингалятора:

— Ким, глянь! Оно зажглось! Вернее, они!

Все обернулись. Витька стоял, задрав голову, и пялился в угол пультовой. Лицо у него было как у ребёнка, впервые увидевшего фейерверк. Наталья проследила за его взглядом и замерла.

Сосуд горел. Двухметровая стеклянная колонна, которая всё это время стояла в углу как дорогой, но бесполезный арт-объект, теперь светилась изнутри. По стенам пультовой побежали синие отблески. А в самой середине пустоты бились два огонька. Маленькие. Живые. Синие — такого цвета не бывало на Земле, только на Гамме, в их рукотворном мире.

— Это оно, — прошептал Витька. Голос его дрожал. — Это реально оно, Наталья Викторовна! Я знал! Мы с Кимом говорили, что на середине беременности произойдёт резонанс, но я не думал, что это будет так... так...

— Дыши, Витенька, — сказал Иоффе, подходя ближе. — Не умирай от счастья, нам ещё работать.

Наталья подошла к ним. Огоньки парили внутри, как мотыльки в банке. Только сосуд казался прозрачнее воздуха, а света в нём было — как от крошечной звезды.

— Что это? — спросила она. Голос не слушался.

— Это, Наталья Викторовна, — затараторил возбуждённый Долгопалов, — материализация ноэтической структуры сознания через эфирный резонатор. То есть через наш красавец-сосуд, понимаете, да? Эмбрион достигает критической синаптической плотности, его частотное поле синхронизируется с базовой матрицей, зашитой в геноме... Хотите, на пальцах объясню?

— Долгопалов, — перебила Наталья, не отрываясь от синего свечения. — Ты меня сейчас убьёшь терминами.

Витька замолк, обиженно надулся и посмотрел на Иоффе. Профессор вздохнул, снял очки, протёр стёкла платком и водрузил их обратно на переносицу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.