Не открывай седьмую дверь.

Глава 1. Ключи

Риелтор опоздала на двадцать минут, а когда наконец появилась, всё равно не захотела подниматься наверх первой.

— Второй этаж, налево, — сказала Ивана Блажкова и протянула связку ключей так, словно та могла укусить. — Вы же всё посмотрели на видео? Мне через полчаса нужно быть на Виноградах.

Алена Горжалкова взяла ключи. Они были тяжёлые, старые, на кожаном шнурке, потемневшем от чужих рук.

Дом стоял на тихой улочке в двух шагах от Нерудовой, там, где туристы уже не фотографируют, а местные ещё не успели сдать всё под апартаменты. Фасад цвета выцветшего абрикоса, лепные гирлянды над окнами, каменная голова над входом, то ли ангел, то ли обычный пражский мужик с отбитым носом. Где-то внизу, на спуске, прогремел двадцать второй трамвай, и стёкла в доме отозвались тонким звоном.

Улица была узкая, вымощенная гранитной брусчаткой, которую пражане называют «кошачьими головами», и машины ехали по ней медленно и неохотно. У булочной на углу пожилая продавщица в белом фартуке выставляла на тротуар корзину с рогаликами, и запах дрожжей и тмина мешался с влажным дыханием реки. Над крышами, невысоко, висел шпиль какого-то костёла. Туман ещё не разошёлся, и казалось, что город смотрит на них сквозь запотевшее стекло.

Алена остановилась и вдохнула. Это была не та Прага, которую она знала по работе: Ке Карлову, жёлтые лампы, кафельные стены. Это была открытка. Прага с её лучшей стороны, из тех, что присылают с поздравлением. И почему-то именно эта безупречная открыточность вызывала у неё смутную тревогу, как улыбка слишком любезного продавца.

— Мам, — сказал Матей и поправил лямку рюкзака. — Он смотрит.

— Дом? Окнами, конечно.

— Нет. Вот этим окном.

Он показал на одно из окон первого этажа, справа от входа. Занавеска там качнулась и замерла. Алена решила, что это сквозняк.

Алена посмотрела на окно. Белая вышитая занавеска висела неподвижно, за ней угадывался тёмный квадрат комнаты и ничего больше. Она подумала, что надо бы всё-таки постучать к соседям, представиться, но риелтор уже поглядывала на часы, а Матей стоял на тротуаре, не двигаясь, словно ждал, пока дом ответит.

Ей вообще многое приходилось решать, чтобы жить дальше. Двенадцать лет она вскрывала тела в Институте судебной медицины и привыкла, что у любого «странного» есть причина, просто её надо найти. Потом был развод, потом Томаш, который говорил «ради ребёнка» тем тоном, каким в суде говорят «ваша честь», потом тот день, когда она положила заявление на стол заведующего и поняла, что больше не хочет знать, как люди умирают. Ей хотелось узнать, как они живут. В квартире с высокими потолками, где по утрам светло. Где у сына будет своя комната.

Она посчитала всё ещё на кухне чужой квартиры, на съёмной, ночью, с калькулятором. Сто двадцать метров в центре Праги, Малá Страна, паркет, изразцовая печь. Цена вдвое ниже рыночной. Такого не бывает. Она сама сказала это риелтору по телефону, и та ответила слишком быстро:

— Наследники судятся между собой, продавец хочет закрыть вопрос. Это просто бумаги.

Алена знала, как звучит ложь, когда её произносят заранее заготовленной. Но знала она и то, сколько стоит съёмная двушка в Праге 4, и как Матей смотрит на неё по вечерам, когда думает, что она не видит.

Поэтому она подписала предварительный договор.

Объявление она нашла в три часа ночи, пролистывая ленту сайта недвижимости только для того, чтобы не думать о суде. Одна фотография за другой: паркет, лепнина, окна во двор. «Редкое предложение в историческом центре. Срочная продажа. Возможность торга». Она посмотрела на цену, потом на метраж, потом снова на цену и тихо засмеялась, как смеются над неудачной шуткой. Но вкладку не закрыла.

Утром она позвонила матери. Мать жила в Брно, не любила Прагу и в принципе не доверяла всему, что стоило дешевле, чем должно.

— Подозрительно, — сказала мать.

— Наследники, суд.

— Суд — это значит, что кто-то в чём-то виноват.

— Мама, мне нужна своя квартира.

— Тебе нужен покой, — вздохнула мать. — Но если уж так хочется, посмотри хотя бы сама, а не по видео.

Она не посмотрела. Видео прислала Блажкова: двенадцать минут, снято на телефон, камера плыла по комнатам, не задерживаясь, а голос за кадром называл метры и цифры. Алена просматривала его три раза и каждый раз ловила себя на одном и том же. Камера обходила одну точку. Доходя до конца коридора, оператор всякий раз аккуратно поворачивал в сторону, словно там было что-то, что не вошло в кадр.

Она решила, что это неопытный оператор.

Подъезд пах сырым камнем. Под этим запахом пряталось что-то домашнее и густое: жареный лук, тмин, кнедлики. Кто-то внизу готовил, и от этого дом казался живым. Алена поймала себя на том, что ей хочется постучать в ту дверь и сказать: «Здравствуйте, мы ваши новые соседи».

Но глазок на двери первого этажа на секунду потемнел, и она не постучала.

У подножия лестницы висел ряд почтовых ящиков, облупленных, с цифрами, нарисованными белой краской. На первом аккуратная наклейка: «Й. Кратохвил». На третьем «В. Нейедла», выведенное старческой рукой на клочке картона. Ящик с цифрой «2» был без имени, и в щели виднелся единственный листок: выцветшая листовка с рекламой доставки угля. «Осень 1998». Такие разносили, наверное, лет тридцать назад. Ящик не вскрывали много лет, но замок на нём был новый.

Лестница была широкая, с чугунными перилами, ступени посередине стёрлись до блеска. Алена машинально прикидывала: сколько поколений, сколько ног. Профессиональная привычка. Она не могла просто идти по лестнице, она читала её, как протокол.

На втором этаже налево обнаружилась тяжёлая дверь тёмного дерева с латунной табличкой без фамилии. Ключ вошёл в замок с неожиданной лёгкостью, будто замок смазывали на днях.

— Ну вот, — сказала Блажкова за её спиной, и Алена вдруг заметила, что риелтор остановилась на ступеньку ниже порога. — Осматривайтесь. Документы я оставила на кухонном столе. Если будут вопросы...

— Вы не зайдёте?

— Я опаздываю.

Она уже спускалась. Каблуки стучали быстро, чуть не бегом. Внизу хлопнула входная дверь, и стало тихо.

Матей первым шагнул через порог.

Квартира была именно такой, какой Алена увидела её на видео, и всё же другой. Высокий потолок с лепным медальоном. Паркет ёлочкой, натёртый до тёплого блеска. Из коридора, длинного, как купе поезда, вели двери, тёмные, с латунными ручками. В конце коридор упирался в глухую стену, оклеенную выцветшими обоями с мелким узором из гирлянд, и серый ровный свет, падавший из комнат с окнами во двор-колодец, не давал теней.

Пахло пылью, воском и чем-то сладковатым, едва различимым, как отголосок чужих духов.

Алена обошла комнаты, не заходя глубоко, как обходят палату, где впервые видят пациента. Кухня была огромная, с низким окном и встроенным буфетом из тёмного дерева во всю северную стену, таким тяжёлым, что мебельщики, наверное, сочли его частью дома. В гостиной на полу лежал тёмно-красный ковёр с выцветшими ромбами, который прежние хозяева почему-то не взяли с собой. Спальня выходила окнами на улицу: под высоким окном тянулась деревянная скамья с откидной крышкой, на которой удобно было бы сидеть по вечерам, глядя на фонарь. В ванной стояла чугунная ванна на изогнутых ножках, из тех, что весят как рояль, а стены были облицованы белым кафелем, местами потрескавшимся.

В каждой комнате было светло, чисто и пусто, и нигде ни пылинки, ни забытой скрепки. Алена отметила это про себя, но не придала значения. Люди, которые продают быстро, обычно убираются как следует.

— Здесь тихо, — сказал Матей.

Он стоял посреди коридора и чуть склонил голову набок. Так он делал с самого раннего детства, когда прислушивался к чему-то, чего не слышали взрослые. Алену это раньше умиляло, потом пугало, потом психолог в школе сказала «у мальчиков с богатым воображением это бывает», и она перестала замечать.

— Выбирай комнату, — сказала Алена. — Любую.

— А можно ту, что в конце?

— Можно.

Он убежал по коридору, и она слышала, как скрипнул паркет, потом открылась и закрылась дверь. Потом стало тихо.

Алена прошла на кухню. На столе лежала папка с документами, а рядом ключ от подвальной клетки с картонной биркой, на которой чьей-то рукой было выведено: «Для хозяев». Она повертела его в пальцах, положила обратно. Потом открыла окно, впустила в квартиру гул трамвая и крики чаек с Влтавы и впервые за полгода почувствовала, что может вдохнуть до конца.

Может быть, всё получится.

Она распаковала первую коробку, потом вторую. Ложки, ножи, дуршлаг, который она возила с собой через три съёмные квартиры. В какой-то момент поймала себя на том, что говорит вслух, как говорят одинокие люди в пустых домах: «Куда тебя поставить? А тебя?» Из комнаты Матея не доносилось ни звука. Она подумала, что он, наверное, раскладывает свои камни и машинки, улыбнулась и не пошла проверять.

Она не знала, что именно заставило её вернуться в прихожую. Может быть, привычка проверять, закрыта ли дверь. Может быть, то, что в доме по-прежнему было слишком тихо.

Дверь была закрыта. Она потянулась к цепочке и остановилась.

На внутренней стороне дверного косяка, на уровне её глаз, кто-то вырезал дату. Четыре цифры, глубокие, как рубец.

1974.

Алена провела по ним пальцем. Краска на косяке лежала в несколько слоёв, пожелтевшая, с трещинками, она старела вместе с домом. Но вокруг цифр дерево было светлым и чистым. Кто-то очистил это место от краски. И сделал это недавно. Совсем недавно, судя по острым краям и мелкой стружке, застрявшей в трещине.

Две недели назад, подумала она. Может быть, неделю.

За её спиной, в конце коридора, медленно отворилась дверь, и она услышала голос сына:

— Мам? А кто такая тётя, которая просит нас не уходить?

Глава 2. Радушный сосед

Он не откликнулся ни с первого раза, ни со второго.

Алена нашла его в последней комнате, самой дальней, с окном во двор-колодец. Матей сидел на полу, спиной к стене, скрестив ноги, и держал ладонь на штукатурке так, как прикладывают руку к боку спящего животного. Рюкзак валялся рядом. В углу высилась печь, облицованная зелёными изразцами с трещинками в глазури, и казалось, что она тоже к чему-то прислушивается.

— С кем ты разговаривал? — спросила Алена с порога.

— Ни с кем.

— Я слышала.

— Я сказал «хорошо». — Он пожал плечами и убрал руку со стены. — Просто тётя спросила, надолго ли мы.

Алена умела не пугаться. Двенадцать лет в секционном зале приучили её к тому, что самое страшное в жизни почти всегда имеет простое объяснение. Воображаемые друзья — нормальный этап развития, она читала об этом. Обычно проходят к восьми. Ему было девять, но он рос без отца в последние два года, а теперь ещё и переезд.

— Какая тётя? — спросила она как можно ровнее.

— Не знаю. Она тихая. — Он помолчал. — Ей холодно.

— А как она говорит? Голосом?

— Не голосом. — Он наморщил лоб, подбирая слово. — Как будто ты думаешь, а мысль не твоя.

— Давно это?

— С тех пор как ты первый раз смотрела на дом. На фотографии, в телефоне. Ночью. — Он пожал плечами. — Я не спал. Тогда она уже была.

Алена открыла рот и закрыла. Она действительно сидела тогда над телефоном в три часа ночи, но в комнате было темно, а Матей спал в соседней, за закрытой дверью.

Алена присела и поправила воротник его куртки. В комнате и правда было прохладно, как бывает в старых домах со стенами в метр толщиной, которые за лето не прогреваются до конца. Старые дома разговаривают: трубы, сквозняки, соседи за стеной. Она сказала себе это дважды, потому что с первого раза не поверила.

Она встала и огляделась. Комната была самой маленькой в квартире и самой тихой: окно во двор-колодец, из которого виднелись только такие же окна напротив, глухие, с вечно задёрнутыми шторами. Обои выцвели до цвета слабого чая. В углу высилась печь, и Алена, не думая зачем, положила ладонь на изразцы. Они были тёплыми. Не горячими, а именно тёплыми, как бок спящего кота, хотя печь не топили, наверное, лет сорок. Она убрала руку, посчитала до пяти и коснулась снова. Теплее не стало. Холоднее тоже.

В дверь позвонили. Два коротких звонка и один длинный, как звонят люди, которые привыкли, что им открывают.

На площадке стоял невысокий сухой старик в вязаной жилетке поверх клетчатой рубашки и в клетчатых домашних тапках. Редкие седые волосы были зачёсаны назад, а в руках он держал эмалированную кастрюлю, накрытую полотенцем. Из-под полотенца поднимался пар, и запах, тот самый, из подъезда, вошёл в квартиру раньше хозяина.

— Добрый день, добрый день! — Он улыбнулся так широко, что глаза почти исчезли в морщинах. — Йозеф Кратохвил, первый этаж. Я не помешаю? Услышал шаги над головой, решил: новые жильцы, с дороги, наверняка ничего не ели. А у меня как раз со вчерашнего дня свичкова осталась. Говядина в сливочном соусе, с брусникой, и кнедлики, домашние, не магазинные. Вы не думайте, я не навязываюсь. Просто по-соседски.

— Алена Горжалкова, — сказала она и сама удивилась, что протягивает руку. — Спасибо, но не стоило…

— Стоило, стоило. — Он переложил кастрюлю в левую руку и пожал её ладонь. Рука у него была сухая и тёплая. — Я здесь с девятнадцати лет, почти полвека. Знаю, каково это: приехать в чужие стены, а на плите пусто.

Она взяла кастрюлю. Он остался на пороге, не делая попытки войти, и это почему-то насторожило её сильнее, чем если бы он шагнул внутрь. Люди, которые приносят еду незнакомым, обычно заглядывают через плечо, любопытствуют, оценивают. Этот смотрел только на неё.

Привычка опять сработала раньше, чем она успела её остановить. Алена посмотрела на его руки. Ногти аккуратно подстрижены, кожа розовая, чистая, без заусениц и въевшейся грязи, без мозолей на ладони, где они бывают у людей, которые много лет возятся с трубами и замками. Руки конторского человека. Руки человека, который давно ничего не чинил.

— Вы, насколько я понимаю, были управляющим? — спросила она. — Риелтор что-то говорила.

— Домовым управляющим, — кивнул он с удовольствием, будто ему вручили награду. — При старом режиме. Весь дом через меня: ключи, трубы, жильцы. Тогда без этого было нельзя. Каждый знал, к кому идти, если что. Потом всё изменилось, и дом стал, как это сказать, ничей. Все хозяева меняются, а я остаюсь. Привык.

— Дом построили в девяносто третьем году, — добавил он, не дожидаясь вопроса. — Пивовар один, Бартак, для вдовой сестры. А подвалы, конечно, старше. Под Малой Страной всё старше, чем кажется. Здесь, пани докторка, когда-то стоял монастырь, а под ним ещё что-то, о чём в книгах не пишут. Тоннели, склады, винные погреба. Люди строят, строят, а потом забывают, что именно построили.

— Много хозяев было?

Он вздохнул и поднял брови, будто речь шла о чём-то неловком, вроде болезни у дальних родственников.

— Много. Люди нервные пошли. Дом старый, дом разговаривает, а они не умеют слушать. Бегут, продают за полцены, а потом пишут в интернете, что в доме дурная аура. — Он посмотрел на неё внимательно и, как ей показалось, с одобрением. — Вы не из таких, я вижу. Вы человек практичный.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы не спросили, из-за чего цена такая низкая.

Она спросила. Давно, по телефону, и ей ответили про наследников. Но говорить об этом Алена не стала.

— А вы знаете, из-за чего?

— Из-за суда, — легко сказал он. — Наследники делят. Пани Блажкова вам, конечно, объяснила. Милая женщина, но нервная, как все они. Вы заметили, она даже не поднялась?

Алена заметила. Она ничего не ответила.

— А наверху, на третьем, — продолжил он, как ни в чём не бывало, — живёт пани Нейедла. Милая старушка, но возраст, знаете. Любит рассказывать истории. Вы её не слушайте, пожалуйста, она всё путает. Скажет вам что-нибудь про привидений, про серые плащи, про то, как раньше было. Обычные старческие страхи. Я ей сам говорю: Власта, вы себя накручиваете.

Он сказал это добродушно. Но Алена заметила, что он ни разу не назвал её просто «соседкой».

В коридоре за её спиной скрипнул паркет. Матей вышел из комнаты и остановился в дверях, обхватив лямку рюкзака обеими руками, как делал всегда, когда незнакомые взрослые оказывались слишком близко.

Кратохвил опустил взгляд на мальчика, и лицо его будто растаяло. Он присел, насколько позволяли колени, и оказался с Матеем почти вровень.

— А ты, стало быть, Матей. Любишь кнедлики?

Матей молча кивнул.

— Хороший парень. Я знал, что ты любишь. Мама тебе скажет: ешь, пока горячие.

Он поднялся, отряхнул колени, хотя на них ничего не было, и снова улыбнулся Алене.

— Вот ещё что, пани докторка. Ключ от общего подвала у вас, наверное, уже лежит на кухне, в конверте. Клетка у каждой квартиры своя, а лампы там старые, проводка, не дай бог. Вы без меня не спускайтесь, ладно? Я вам покажу, где выключатель. Там темно, а парень ваш, он такой… любопытный.

Он кивнул, повернулся и пошёл вниз. Тапки шаркали по каменным ступеням неспешно, ровно, как у человека, которому некуда спешить в этом доме и никогда не было.

Алена закрыла дверь. Постояла, держа в руках тёплую кастрюлю. Потом медленно проверила замок, цепочку, ещё раз замок.

Он ни разу не спросил, откуда они приехали. Ни про мужа, ни про работу, ни про то, почему женщина с ребёнком покупает квартиру в центре Праги за полцены. Он не расспрашивал так, как расспрашивают люди, которым любопытно. Он принимал её слова так, как принимают то, что давно известно. И это почему-то беспокоило её сильнее, чем если бы он засыпал её вопросами.

На кухне она поставила кастрюлю на плиту и сняла полотенце. Мясо, соус, брусника. Кнедлики лежали ровными белыми кружками, как отполированные камни, и пахли ванилью, дрожжами и тем самым луком.

Ей вдруг стало очень голодно. Она нашла две тарелки, открыла дверцу шкафа, и пальцы замерли на фарфоровом краю.

Она ведь ни разу не назвала сына по имени. Ни Блажковой, ни этому человеку, ни в разговоре у двери. В договоре значилось только её имя, а Матей числился в строке «лица, проживающие совместно», которую она сама заполняла и которую никто не читал.

А старик сказал: «А ты, стало быть, Матей».

И добавил, что мама ему скажет.

Глава 3. Первая ночь

Кнедлики Матей съел три штуки и сказал, что вкусно.

Это почему-то разозлило Алену сильнее всего за вечер. Она сама съела две и честно признала, что соус был идеальным: густой, кисловатый, с лёгкой сладостью брусники. Она вымыла кастрюлю и поставила на подоконник, чтобы утром вернуть. Она не стала бы возвращать её сегодня даже под угрозой штрафа.

За столом Матей ел молча, потом спросил:

— А папа придёт?

— Когда захочет.

— Он будет смотреть, какая у нас квартира?

— Наверное.

— А если ему не понравится?

— Тогда это будет его проблема.

Она сама не заметила, как сказала это резче, чем хотела, и Матей втянул голову в плечи, как делал всегда, когда боялся не слов, а тона. Алена накрыла его ладонь своей.

— Прости. Ему понравится. Здесь очень красиво.

— Тут тихо, — повторил Матей. — Только трубы.

— Что трубы?

— Ничего. Просто они разговаривают.

Потом были коробки. Грузчики привезли их днём, пока она ждала риелтора, и теперь они громоздились вдоль стен, подписанные её рукой: «кухня», «книги», «Матей — зимнее», «Матей — игрушки (не открывать, он обидится)». Она вскрыла три, нашла кастрюли, постельное бельё и пижаму, застелила кровати и вдруг обнаружила, что за окном темно.

В Праге темнеет по-осеннему рано, и в старых домах на Малой Стране эта темнота приходит не снаружи, а изнутри. Сначала сереют углы. Потом стены перестают быть стенами и становятся чем-то вроде плотной ткани, которая подаётся, если на неё надавить взглядом. Алена включила везде свет. Лампочки, как и обещала Блажкова, были новые, яркие и холодные, и свет от них не согревал.

— Мам, а можно мне не спать? — спросил Матей из ванной.

— Нельзя.

— Совсем?

— Совсем.

Он вышел в пижаме с динозаврами, мокрый, с торчащими волосами, и посмотрел на неё взглядом, который она называла «вторым вопросом». Первый вопрос всегда был про то, что можно. Второй — про то, чего он на самом деле боится.

— А ты не будешь закрывать мою дверь?

Она не стала закрывать. Прислонила, оставив щель в ладонь шириной, и коридорный свет лёг на паркет жёлтой полосой. Матей лёг лицом к стене, натянул одеяло до подбородка и через минуту уже дышал ровно и глубоко, как дышат дети, у которых день был слишком длинным.

Алена постояла над ним. Потом ушла в свою комнату.

Перед сном она зашла в ванную почистить зубы. Кран зафыркал, чихнул ржавой водой, потом очистился, и пошла чистая ледяная вода, слишком холодная даже для октября. Слив булькнул, как будто кто-то глотнул. Алена посмотрела в зеркало: усталая женщина тридцати четырёх лет, с тёмными кругами под глазами и мокрыми пальцами. За её спиной белел кафель и чугунный бок ванны. Она вдруг подумала, что в этом зеркале никогда не видела никого, кроме себя, и тут же рассердилась на эту мысль, потому что не понимала, откуда она взялась.

Уснуть она не смогла.

Полежала на спине, глядя на лепной медальон на потолке. Свет от уличного фонаря протекал сквозь щель между шторами и рисовал на штукатурке жёлтую линию, которая дрожала, когда внизу проезжали машины. Последний трамвай прогремел около полуночи, и после него Прага замолчала. Но настоящей тишины в доме не было. Был шорох в стенах, словно кто-то осторожно переставлял вещи этажом ниже. Был тонкий звон труб. Был скрип паркета, который она сначала приписала усадке, потом сквозняку, а потом перестала приписывать, просто слушала.

В какой-то момент она поймала себя на том, что считает шаги.

Не чужие, нет. Свои собственные, которые она делала днём, от двери до кухни, от кухни до комнаты Матея. Так она запоминала места: в морге после смены она могла с закрытыми глазами пройти от секционной до раздевалки, потому что давно знала, сколько там шагов. Привычка полезная и бессмысленная, как все привычки, пережившие профессию.

Последний раз она посмотрела на часы в три минуты первого. Потом, видимо, всё-таки уснула.

Проснулась она от того, что кто-то стоял рядом.

Это было не ощущение, а факт, как температура в комнате: она открыла глаза и сразу поняла, что рядом человек. Сердце ударило один раз тяжело и сильно, и только потом она разглядела в полумраке силуэт.

Матей стоял у кровати босиком, в своей пижаме, прижимая к груди плюшевого динозавра, которого она не видела уже года два. Лицо в темноте казалось совсем белым.

— Мам.

— Что случилось? — Она села. Часы на тумбочке показывали 3:07. — Плохой сон?

— Нет. Не сон.

Она ждала. С детьми это работает лучше, чем вопросы.

— Тётя сказала, чтобы мы не открывали седьмую дверь.

Алена выдохнула. Она знала, как быть с кошмарами, с лунатизмом, с ночными страхами. Нужно было говорить спокойно и не спорить с содержанием.

— Хорошо, — сказала она. — Это хорошая просьба. А какую седьмую?

— Седьмую.

— В нашей квартире шесть дверей, милый. Ты просто сбился со счёта.

— Нет. — Он покачал головой с той серьёзной упрямой интонацией, которую она слышала от его отца в самых неприятных спорах. — Шесть, а седьмая есть. Тётя говорит, что есть.

Она взяла его за руку. Ладошка была ледяной.

И вот тут, вместо того чтобы уложить его, объяснить, согреть и забыть, Алена сделала то, о чём потом много раз жалела и что, как ей казалось, нельзя было не сделать. Она встала.

— Пойдём считать, — сказала она.

Они пошли по коридору вдвоём, босиком, и она держала в руке телефон с включённым фонариком, потому что включать общий свет в три часа ночи было бы признанием: она тоже боится.

Она считала вслух, тихо, как считают пациентов на приёме.

— Входная. Раз.

Она положила ладонь на холодное дерево. Дверь была заперта на оба замка и на цепочку.

— Кухня. Два. Гостиная. Три.

Матей шёл за ней вплотную, дыша ей в спину.

— Моя спальня. Четыре. Твоя комната. Пять. Ванная…

Ванная была крайней, самой дальней от входа. За ней коридор упирался в глухую стену, оклеенную выцветшими обоями с мелким узором из гирлянд.

— Шесть, — сказала Алена. — Видишь? Шесть дверей, считая входную. Больше здесь двери просто некуда ставить.

Матей ничего не ответил. Он смотрел на стену в конце коридора. Не на дверь ванной, а чуть правее, на пустой кусок обоев, на котором не было ничего, кроме узора. Смотрел так, как смотрят на человека, который стоит и молчит.