Не открывай седьмую дверь.

Глава 4. Прошлое

Утро в новом доме началось с запаха кофе, и Алена впервые за много дней почувствовала, что мир, возможно, вовсе не собирается рушиться.

Гейзерная кофеварка нашлась во второй коробке, куда её положили по ошибке, между сковородкой и стопкой полотенец. Алена поставила её на плиту, открыла окно на кухне и стала смотреть, как над крышами лениво светлеет небо. В субботу в центре Праги раньше десяти почти никого нет: туристы ещё спят после пива, местные не торопятся. Только где-то внизу, у реки, гремел трамвай, и от его грохота дрожали стёкла.

Матей спал. Она заглянула к нему дважды. Он лежал на боку, подтянув колени к груди и уткнувшись лицом в плюшевого динозавра, и выглядел так, как выглядят дети, которым ничего не снилось.

За ночь она успела придумать три объяснения. Первое: она не выспалась, и мозг дорисовывает то, чего нет. Второе: дети в новых местах всегда слышат лишнее, а взрослые, особенно уставшие, склонны им верить. Третье она не додумывала, потому что оно начиналось словами «а что, если нет».

Телефон зазвонил в 8:40. На экране было имя, которое она всё ещё не успела изменить в контактах.

Томаш.

Она могла не ответить. Она даже подержала палец над красной кнопкой. Потом вспомнила, что соглашение об опеке обязывает её отвечать на звонки отца в разумные часы, и что Томаш помнит каждую запятую этого соглашения лучше, чем она сама.

— Доброе утро, — сказала Алена.

— Доброе. Как вы устроились?

Голос у него был вежливый и ровный, голос человека, который репетировал разговор. Бывший муж вообще всегда репетировал: звонки, ссоры, извинения. Когда-то ей это казалось надёжностью.

— Нормально. Матей спит.

— Хорошо. Я ненадолго. Ты прислала новый адрес, как положено по соглашению, и я посмотрел, что это за дом.

Вот оно.

— Томаш…

— Подожди. Малá Страна, сто двадцать метров, две минуты от Карлова моста. Квартира стоит вдвое меньше, чем соседние. Ты юрист не по образованию, но тоже не вчера родилась. Ты спросила, почему?

— Спросила. Идёт спор между наследниками.

— Это тебе так сказали.

Она промолчала. Сквозь окно донёсся долгий, протяжный сигнал: на реке гудел катер.

— Я не говорю, что с домом что-то не так, — продолжал Томаш, и по этой фразе она поняла: он именно это и говорит. — Я говорю, что собираюсь выяснить. И пока я не выясню, мне не нравится, что мой сын живёт в этом доме.

— Наш сын.

— Наш сын. Именно поэтому, если вдруг выяснится что-то серьёзное, мне придётся поставить вопрос о его проживании. Ты же понимаешь, что я скажу судье.

Она понимала. Она слышала эту фразу ещё до того, как он закончил говорить, как слышат эхо раньше звука.

— Я перезвоню, когда получу информацию, — сказал он. — Хорошего дня, Алена.

Гудки. Кофе зашипел и полез через край. Она выключила газ, вылила кофе в раковину и несколько секунд стояла, вцепившись пальцами в край столешницы.

Гнев был простой и понятный, как боль в ушибленном месте. Но под ним, холодный и тяжёлый, шевелился другой вопрос, и её злило сильнее всего, что он задан голосом Томаша. Она ведь и правда не поняла, почему так дёшево.

Папка с документами лежала там, где её оставила Блажкова, на кухонном столе, рядом с ключом для подвальной клетки. Алена, хоть и подписала договор, пролистала его накануне по диагонали, как все делают, когда очень хотят, чтобы всё было правдой. Теперь она села, налила себе вторую чашку и стала читать с самого начала, медленно, карандашом отмечая каждую строчку, как читала когда-то протоколы вскрытий.

Договор был чистым. Справки были чистыми. Выписка из кадастра подтверждала, что квартира принадлежит наследникам умершей хозяйки, и что на ней нет ни залога, ни обременений, кроме судебного спора, который не мешает продаже.

На последних страницах лежало приложение, которое она на вчерашней скорости прочитала совсем невнимательно: история владения, составленная агентством для юридической проверки. Шесть строчек. Шесть фамилий, шесть периодов, как шесть ступенек вниз.

Первой в списке стояла Ванда Моравцова, 1992–1998.

Вторым Ян Мразек, 1998–2002. Третьими супруги Пешековы, 2002–2007. Четвёртой Эва Новотна, 2007–2011. Пятым Богуслав Рихтер, 2011–2016. И последней Ирена Дворжакова, 2016 и до недавней смерти.

Шесть владельцев за тридцать с небольшим лет. Алена автоматически прикинула: в среднем по пять-шесть лет на хозяина. Для центра Праги, где семьи держатся за квартиры десятилетиями и передают их по наследству вместе с мебелью и долгами, это было не просто быстро. Это было странно.

Но странным было не только это.

Напротив каждой фамилии стояла колонка «Место жительства после продажи». Напротив Рихтера и Дворжаковой стояли адреса. Напротив Пешековых тоже, где-то в Брно. А напротив трёх имён, Моравцовой, Мразека и Новотной, агентство внесло один и тот же аккуратный, канцелярский штамп:

«сведения отсутствуют».

Она перечитала. Эти слова не означали ничего зловещего. Люди переезжают, меняют фамилии, уезжают за границу, умирают. Агентство, наверное, просто не стало искать. Но Алена слишком долго работала с телами, чтобы не знать: у каждого человека остаётся след. Адрес, счёт, регистрация, налоговая запись. Исчезнуть целиком, не оставив ничего, не так просто, как кажется.

И уж совсем сложно исчезнуть втроём из одной квартиры.

Она взяла карандаш и на полях страницы медленно, чтобы не дрожала рука, обвела три фамилии.

В комнате Матея скрипнула кровать. Раздались босые шаги, а следом из коридора донёсся его сонный голос:

— Мам, а мы сегодня будем гулять?

— Будем, — ответила она. — Сейчас, только допишу.

На листе под тремя фамилиями она аккуратно вывела: «Выбыли? Куда?»

И добавила, уже не карандашом, а просто мыслью, как врач добавляет в карту диагноз, которого не хочет видеть: никто из трёх не оставил нового адреса.

Глава 5. Даты

К полудню Матей стал инспектором.

Это была её идея, и ей казалось удачной: проще превратить страх в игру, чем объяснять, что страха нет. Она нашла в коробке с игрушками его старый детективный набор, лупу, блокнот и пластиковый фонарик, выдала всё это сыну и торжественно объявила, что сегодня они проводят инспекцию жилплощади.

— Первый этап, — сказала она, — осмотр дверных проёмов.

— Зачем?

— Чтобы знать, где что.

Это была полуправда. Вчера, когда Кратохвил ушёл вниз, а Матей с набитым животом уснул, она долго стояла в коридоре и смотрела на входную дверь, на четыре выцарапанные цифры. Профессиональная привычка не позволяла ей оставить находку без внимания. Если на одном косяке есть дата, значит, кто-то выбрал именно этот косяк. А человек, который что-то помечает, обычно помечает не один раз.

Она начала с входной двери.

1974. Цифры были глубокие, аккуратные, почти чертёжные. Каждая вырезана одним движением, сначала сверху вниз, потом наискосок. Нож, подумала Алена. Не ключ, не гвоздь. Нож с узким острым лезвием. Тот, кто резал, не торопился и не колебался.

По краям дерево было светлым и чистым. Кто-то совсем недавно счистил с этого места краску.

— Мама, ты опять смотришь, как папа на счёт в ресторане, — сказал Матей.

— Не мешай экспертизе.

Она выключила верхний свет и опустила телефон с фонариком почти вплотную к дереву, так, чтобы луч шёл вдоль поверхности, под острым углом. Этому приёму её научил старый патологоанатом, который в десять утра уже пил коньяк, а двадцать лет назад был лучшим в Праге по следам на коже. Косой свет вытягивает рельеф. Любая вмятина, любая царапина, даже заклеенная и закрашенная тридцать раз, проступает на поверхности тенью.

Она медленно повела лучом вдоль косяка кухонной двери.

Сначала не было ничего. Белая масляная краска, тусклая, с застывшими потёками. Потом по дереву побежали тени: чёткие, мелкие, как морщинки у глаз. Тени складывались в линии, линии в цифры.

1981.

Алена не вскрикнула. Внутри неё что-то очень тихо щёлкнуло и встало на место.

— Что там? — шёпотом спросил Матей, подобравшись под её локоть.

— Дата.

— Какая?

— Старая.

Она перешла к гостиной. 1989. Закрашенная, глубоко вросшая в слои краски, но под косым светом проступающая так ясно, будто её нарисовали вчера. Следующей была её собственная спальня, где она вчера ночью спала и ничего не заметила, не потому, что не смотрела, а потому, что смотреть было не на что: масляная краска, лак, ровная гладкая поверхность. Цифры вылезли только под лучом.

1998.

Матей молчал. Он держал в руке свой пластиковый фонарик и светил им в потолок, как будто искал там самолёт.

Дверь в его комнату она оставила напоследок и, подходя к ней, отчётливо почувствовала, что в коридоре стало холоднее. Не на градус, не на два, а так, как бывает, когда открываешь дверь в подвал. Холод шёл не от окон и не от стен. Он стоял между дверями, как вода в коридоре затопленного дома.

— Тут сильнее, — сказал Матей. Он потёр нос. — Тут тётя.

— Пойдём вместе.

Она повела лучом. 2007.

Пятая из шести. Оставалась ванная в конце коридора, и она знала, что увидит там. Это не было предчувствием. Это был счёт. Ровный, холодный счёт, как в протоколе: дата, дата, дата.

На ванной стояла 2016.

Алена присела на корточки прямо в коридоре и достала блокнот Матея. Руки у неё не дрожали, она проверила. Она записала столбиком:

1974 — входная 1981 — кухня 1989 — гостиная 1998 — моя спальня 2007 — комната Матея 2016 — ванная

Шесть дат, шесть дверей. Промежутки: семь, восемь, девять, девять, девять лет. Почти равные, как отметки на линейке, которую кто-то мерил не для школьных уроков.

Она не хотела думать о том, что значит «почти». Она не хотела думать, что в списке владельцев тоже шесть имён и что три из них ушли без следа. Она не хотела связывать цифры в таблицу, потому что слишком хорошо знала: если связать две цифры случайно, получится совпадение. Если связать шесть, получится система.

— Мам, — сказал Матей. — Пойдём в мою комнату. Я хочу показать, где я стоял, когда слышал.

Она пошла за ним. Не потому, что он попросил, а потому, что в этой комнате была стена, к которой он вчера прижимал ладонь, и до сих пор Алена не позволяла себе её осмотреть.

Матей остановился возле печи и встал на то самое место, где вчера сидел. Он показал рукой:

— Здесь.

Обои в комнате были выцветшие, бледно-зелёные, с едва заметным вертикальным рубчиком. Алена присела и провела по ним ладонью. Гладко, гладко, гладко. Потом, на уровне её пояса, почти у самого пола, под ладонью оказалась едва заметная выпуклость, твёрдая и маленькая, как горошина под матрасом.

Она нажала. Что-то металлическое тихо звякнуло о штукатурку.

— Матей, — сказала она очень ровно. — Принеси мне, пожалуйста, кухонный нож. Маленький. И не бегай.

Он принёс. Она подцепила обои. Бумага отошла легко, сухо, с шорохом, как корка со старой раны. За ней в тонком слое побелки, вдавленный в неё чьим-то большим пальцем много лет назад, лежал маленький предмет.

Серебряная серьга. Женская, длинная, с тонкой цепочкой и каплевидным зелёным камнем. На застёжке засохло что-то бурое, и Алена, которая двенадцать лет отличала на вид кровь от ржавчины, от краски и от кофе, не стала притворяться перед собой, что не знает, что это такое.

Глава 6. Серьга

Институт судебной медицины на Ке Карлову почти не изменился за полгода.

Тот же облупленный фасад цвета заветренной ветчины, тот же вахтёр в стеклянной будке, тот же запах в холле: хлорка, мокрая шерсть и дешёвый кофе из автомата. Алена вошла, и у неё на секунду подкосились ноги, как бывает, когда после долгого отсутствия возвращаешься в дом, где умер кто-то близкий. Но вахтёр поднял глаза от газеты, кивнул и сказал «добрый день, доктор», как будто она вышла покурить десять минут назад.

Она шла по коридору с пластиковым пакетом для вещдоков в сумке. Пакет она купила накануне в канцелярском на Нерудовой, заплатив сорок крон за упаковку из десяти, и весь вечер носила с собой, как носят таблетки, не решаясь принять. Серьга лежала на дне, завёрнутая в бумажную салфетку.

Ондржей Вльчек нашёлся в лаборатории на втором этаже. Он сидел над микроскопом, широкий, лысеющий, в очках с толстой оправой, и жевал рогалик, не отрываясь от окуляров.

— Если это призрак Горжалковой, — сказал он, не поворачивая головы, — то пусть он принесёт мне кофе.

— Призрак принёс тебе работу.

Он обернулся и вгляделся в неё. Они вместе вскрывали трупы одиннадцать лет, он дважды был свидетелем на её свадьбе и один раз приходил в больницу, когда Матей родился с желтухой. Он умел читать её лицо лучше, чем она сама.

— Садись, — сказал он. — Что случилось?

Она выложила на стол пакет. Вльчек поднял его на свет, повертел, надел перчатки и вынул серьгу пинцетом. Серебро потемнело, камень помутнел. На застёжке, там, где металл смыкался в петлю, бурое пятно казалось почти чёрным.

— Откуда?

— Из стены.

— Из какой?

— Из стены в моей новой квартире. Под обоями.

Он присвистнул, тихо, вполсилы.

— Алена, ты понимаешь, что это не официальная просьба? Я не могу провести это по журналу. Нет заявки, нет следователя, нет акта изъятия. Ты хотя бы заявление в полицию написала?

— Пока нет.

— Почему?

Потому что полиция скажет «старая серьга» и положит в ящик. Потому что я нашла её две ночи назад, а мне до сих пор не по себе. Потому что Томаш уже звонил. Она не сказала ничего из этого.

— Потому что не знаю, что это, — сказала она. — Проверь для меня. Неофициально. Если это ржавчина, я пойду домой и забуду.

Вльчек посмотрел на неё долгим взглядом, потом вздохнул, как вздыхают люди, которые уже согласились, и придвинул к себе лоток с реактивами.

Он работал молча. Взял ватную палочку, увлажнил и тронул ею застёжку. Через несколько секунд капнул реагент, и на белой вате проступил бледно-розовый цвет. Алена наблюдала за ним так, как наблюдают за пульсом: без дыхания.

— Предварительно кровь, — сказал Вльчек. — Это не окончательно. Дай мне минуту.

Он достал из холодильника маленькую пластиковую кассету, капнул в неё раствор и стал ждать. Двенадцать минут они просидели рядом, не разговаривая. Где-то в коридоре гремела каталка, в соседней комнате студентка смеялась в телефон, и в этом смехе, живом и совершенно обычном, было что-то почти оскорбительное.

На кассете проступили две линии.

— Человеческая, — сказал Вльчек. Голос его стал другим, деловым и тихим. — Старая. Давность определить не могу, но на глаз, лет двадцать. Может, больше. Серебро и закрытая застёжка защитили лучше, чем ткань. Если там внутри достаточно материала, ДНК получить можно. Если нет, то нет.

— Сколько времени?

— Неделя, может, полторы. У меня очередь. — Он снял перчатки, бросил их в корзину и посмотрел на Алену поверх очков. — Но я сделаю. Никому не скажу, никуда не внесу, ты мне ничего не приносила. Только пообещай, что если окажется то, о чём я подумал, ты пойдёшь в полицию.

— О чём ты подумал?

— О том, о чём подумала ты.

Она взяла пустой пакет, смяла его в кулаке и убрала в сумку. Вльчек вывел её в коридор, постоял у двери и вдруг сказал:

— Моя жена говорила, что ты купила квартиру на Малой Стране.

— Купила.

— Дёшево?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что на Малой Стране дорого, Алена. Всегда. — Он пожал плечами и вернулся в лабораторию. — Береги себя.

Матей вышел из школы в четыре, с лицом человека, который вынес первый день и собирается заявить об этом при случае. Они зашли в булочную, купили два рогалика и тёплый яблочный штрудель, и всю дорогу домой он рассказывал про учителя чешского, у которого на пальце было кольцо с черепом. Алена слушала и кивала, и ей почти удалось поверить, что это обычный понедельник.

После ужина она уложила его, села за кухонный стол и открыла ноутбук.

По адресу дома ничего не нашлось. По фамилиям тоже: Мразек, Пешеков и Новотна оказались слишком распространёнными, и поисковик выдавал сотни бессмысленных ссылок. Тогда она ввела: «Ванда Моравцова 1998».

Третья строчка вела на архивную страницу полицейского портала розыска. Бесцветный сайт, в котором каждая карточка выглядела как справка из поликлиники. Алена открыла её.

Моравцова Ванда, род. 1963. Исчезла 14 ноября 1998 г. Рост 168 см, телосложение худощавое, волосы тёмные, длинные. Последний раз видели в районе Малой Страны. Была одета в светлое платье. Заявление о розыске подано соседом. Дело прекращено в 1999 г. в связи с добровольным отъездом заявленной в неизвестном направлении.

Она перечитала последнюю фразу дважды.

Под текстом была фотография. Чёрно-белая, зернистая, снятая, похоже, на плёночную мыльницу и потом десятки раз ксерокопированная. Женщина лет тридцати пяти стояла на лестнице. Тёмные волосы падали на плечо, на ней было светлое платье с высоким воротом. Она смотрела в объектив с тем напряжением, с каким смотрят люди, не любящие фотографироваться, и чуть-чуть улыбалась уголком рта.

За её спиной виднелись чугунные перила. Алена узнала их сразу: она сегодня утром держалась за эти перила, поднимаясь домой. На левом ухе женщины блестела длинная серьга с каплевидным камнем.

На правом ухе не было ничего.

Алена сидела очень тихо. Потом услышала шаги.

Матей стоял в дверях кухни босиком, с листом бумаги в руке. Он, наверное, давно не спал: на щеке отпечатался шов подушки, а глаза были тёмные и спокойные, как у человека, который знает, что делает.

— Я нарисовал тётю, — сказал он. — Чтобы тебе не было страшно.

Он положил лист на стол рядом с ноутбуком.

Рисунок был детский, цветными карандашами, неровный. Женщина в светлом платье с высоким воротом. Тёмные волосы на одно плечо. Чугунные перила за её спиной, выведенные коричневым с аккуратной зеркальной симметрией, которой у девятилетних не бывает. И на одном ухе, только на левом, зелёный капельный камень.

Алена перевела взгляд с экрана на рисунок, с рисунка на экран.

Матей никогда не видел этой фотографии. Ноутбук был закрыт весь день. Она сама нашла её три минуты назад.

— Она сказала, что ей жалко, — тихо добавил Матей. — Что у неё осталась только одна.

Глава 7. Первая дверь

В шесть утра Алена перестала притворяться, что спит.

Она лежала на спине, глядя на лепной медальон, и думала о том, как устроены тайники. Она читала об этом когда-то в старом криминалистическом руководстве. Люди прячут вещи там, где часто бывают, но куда не смотрят, потому что смотреть бессмысленно. За плинтусом. Под подоконником. В стене рядом с дверью, которой пользуются каждый день.

Серьга лежала в комнате Матея, в стене у печи. Значит, кто-то, кто знал дом, прятал вещи в стенах. А начинать, если искать систему, нужно с самой старой точки.

С входной двери. С 1974.

Когда Матей ушёл в школу, она вернулась в квартиру, заперла за собой дверь и долго стояла в прихожей, оглядываясь так, как оглядывают место происшествия: слева направо, сверху вниз. Вешалка. Тумба для обуви. Зеркало в чёрной раме. Стена по левую руку от двери, до уровня пояса обшитая тёмными деревянными панелями, какими в старых пражских домах любили отделывать прихожие.

Панелей было шесть. Каждая в рамке из узкого багета, выкрашенная в тёмно-коричневый. Алена прошла вдоль них, постукивая согнутым пальцем по каждой, как постукивают по груди пациента.

Внизу, на первом этаже, кто-то включил радио. Диктор спокойно, по-чешски, рассказывал о дожде над Моравией. Звук шёл сквозь пол приглушённо, как сквозь вату, и Алена на секунду задержала палец над третьей панелью. Радио стихло, не доиграв фразу. Она подождала, но ни шагов, ни скрипа не последовало. Просто человек внизу тоже перестал что-то делать.

Первые четыре звучали одинаково: глухо и плотно, как звучит стена, за которой сразу начинается камень. Пятая отозвалась иначе. Звук был короче и выше, с пустотой за ним, как у барабана, в котором что-то лежит.

Она постучала ещё раз. Потом ещё. Пустота.

Рамка вокруг панели держалась на двух гвоздях с широкими шляпками, закрашенными вместе со всем остальным. Алена принесла из кухни плоскую отвёртку и подсунула под край. Дерево упрямо скрипнуло, потом поддалось. Гвозди вышли из старых отверстий с тонким жалобным визгом, и панель отошла от стены, как дверца шкафчика.

За ней была ниша. Кирпичная, неглубокая, шириной в две ладони, с закопчённым сводом. Из неё потянуло холодом, пылью и кисловатым запахом старой бумаги.

В нише стояла жестяная коробка из-под печенья «Opavia» с выцветшим рисунком: дети, водящие хоровод вокруг ёлки.

Алена достала из сумки хлопковые перчатки. Они лежали там с давних пор, как у другой женщины лежит валидол, и она ни разу не вспомнила о них, пока не понадобились. Надела, вынула коробку и опустилась на пол прямо в прихожей. Крышка поддалась с хрустом ржавчины.

Внутри лежало пять вещей.

Лёгкий серый конверт с несколькими старыми фотографиями. Наручные часы «Прим» на потрескавшемся ремешке, остановившиеся на двадцати минутах пятого. Связка из трёх ключей на проволочном кольце. Открытка с видом собора святого Стефана в Вене. И паспорт.

Паспорт был тёмный, с гербом ЧССР на обложке. Она открыла его на первой странице.

Фиала Ян. Родился в 1941 году. Инженер-технолог.

С фотографии смотрел мужчина лет тридцати, с густыми бровями и чуть растерянным лицом человека, которого просят не моргать. Алена перелистнула страницу, потом ещё одну, потом ещё. Паспорт был чистым. Ни выездных виз, ни пограничных штемпелей, ни разрешений на поездки, без которых в 1974 году на Запад можно было уехать только нелегально, через лес и колючую проволоку. Страницы хранили гладкую безупречную пустоту нового документа.

Ян Фиала не пересекал границу. Этот паспорт вообще никогда не покидал страну.

Она взяла открытку. Венский собор на фоне синего неба, с обратной стороны несколько строк, написанных быстрым наклонным почерком:

«Добрался. Всё хорошо. Не ищите меня. Ян».

Ни марки, ни штемпеля, ни адреса. Её никто не отправлял.

Алена сидела на холодном полу и прокручивала в голове то, что знала о тех годах. Побег за границу в семьдесят четвёртом был делом громким: допросы, обыски, увольнения друзей и родственников, чёрная метка на всей семье. Если человек исчезал, а потом приходила открытка из Вены, никто не разбирался, как она пришла. Но открытка не пришла. Она лежала здесь, в стене, в тёмной нише, заготовленная и ненужная, как реквизит для спектакля, который отменили. Кто-то хотел, чтобы все решили, будто Ян Фиала уехал. И этот кто-то не довёл дело до конца, потому что кончилось что-то другое.

Она попыталась представить его. Инженер-технолог тридцати трёх лет, из тех, кого в семьдесят четвёртом не трогали, пока он молчал. Он любил, наверное, свою работу, свою жену и свои шляпы. Каждое утро выходил из этого подъезда, сворачивал на Нерудову, ехал куда-то трамваем с портфелем. Пока однажды не вышел совсем. И все эти годы дом хранил его паспорт и часы так же старательно, как хранят чужие письма: не читая, но и не выбрасывая.

Она открыла конверт.

Фотографий было четыре. На первых двух был сам Фиала: на фоне чугунных перил и ещё с какой-то женщиной на набережной, оба смеялись, придерживая шляпы от ветра. На третьей была группа людей во дворе этого дома, человек десять, щурящихся на солнце. Алена всмотрелась в лица. Старик в подтяжках с трубкой. Две женщины в одинаковых косынках. Девочка лет десяти с бантом, тянущая за руку отца. Крепкий усатый мужчина, явно привыкший, что фотографируются по его команде. А в заднем ряду, у самого края, прислонившись к стене, стоял юноша лет девятнадцати, узколицый, с аккуратно причёсанными волосами и чуть склонённой головой, как у человека, который слушает и всем доволен. Руки он держал за спиной. Алена не знала его. И всё же что-то в этом наклоне головы показалось ей неприятно знакомым, как мелодия, которую слышал в детстве и не можешь вспомнить.