Не открывай седьмую дверь.

Глава 8. Дом помнит

Пятая панель в прихожей снова стояла на своём месте, прибитая двумя новыми гвоздями, а коробка из-под печенья лежала на дне шкафа в спальне, под зимним пальто.

Алена не знала, зачем возвращает всё, как было. Наверное, потому что слишком долго работала там, где важно сохранять порядок. Нельзя трогать улики. Нельзя забирать больше, чем нужно. Нельзя, чтобы убийца понял, что его нашли.

Мысль о слове «убийца» впервые пришла к ней в среду, в половине третьего, когда она мыла кружку, и она так удивилась, что чуть не выронила её в раковину.

Убийца. Не «нехороший человек», не «странный сосед», не «кто-то, кто что-то прячет». Она произнесла это слово про себя и обнаружила, что оно не звучит нелепо. Оно звучало как диагноз, который давно стоял на кончике языка.

В дверь позвонили.

Не два коротких и один длинный. Просто один звонок, робкий, будто нажимали кнопку, извиняясь.

На площадке стояла женщина лет семидесяти пяти, маленькая, сморщенная, в цветастом халате поверх шерстяного свитера и в вязаных носках, засунутых в стоптанные тапочки. Седые волосы были убраны под сетку. На лице, дубленом, как старая кожа, светились удивительно живые, цепкие глаза. В руках она держала горшок с геранью.

— Власта Нейедла, — сказала она. — Третий этаж. Я вам цветок принесла, у вас на окнах пусто, а без цветов дом не дом.

Она говорила быстро, чуть громче, чем нужно, и Алена заметила в её ухе бежевый слуховой аппарат.

— Проходите, пожалуйста.

— Нет, нет, я не буду, я на минутку… — Власта уже перешагивала порог, оглядывая прихожую. Взгляд скользнул по вешалке, по зеркалу, по панелям на стене. На пятой он задержался на долю секунды. — Хотя чаю бы выпила. Если у вас найдётся.

Чай нашёлся. Алена вынула из коробки две чашки, неподходящие друг к другу, и села напротив гостьи за кухонный стол. Власта обхватила чашку обеими ладонями, как греют руки зимой, и вздохнула.

— Вы ведь не боитесь? — спросила она.

— Чего?

— Дома.

Она произнесла это просто, без нажима, как спрашивают про погоду. Алена вдруг поняла, что не знает, что отвечать. Если бы пожилая женщина говорила с кошачьей игривостью, о домовых и скрипучих половицах, это можно было бы пропустить мимо ушей. Но в её голосе не было игры.

— Я пока присматриваюсь, — сказала Алена.

— Хорошо. Присматриваться полезно. — Власта кивнула. — Я здесь с семьдесят первого. Пятьдесят пять лет. Я старая, но сердце у меня как у спортсменки, врач на диспансеризации сказал: хоть сейчас на Олимпиаду. Муж умер, дети в Канаде, а я осталась. Вы знаете, что я могу рассказать про этот дом столько, что можно писать книги?

— Расскажите.

Власта посмотрела на дверь, потом на потолок, будто проверяла, нет ли кого, и придвинулась ближе.

— В семидесятые, — сказала она шёпотом, который слышало, наверное, пол-этажа, — у нас жил человек, который рассказывал всё. Не мне. Тем, кому нужно. Вы понимаете, о чём я? Те времена. Приходили поздно, в серых плащах, всегда двое. Один стоял у лестницы, другой поднимался. И после этого кто-то из жильцов вдруг «уезжал». Эмигрировал. Или переезжал в другой город, к родственникам. И квартира потом отходила кому-то другому, по ордеру. Тихо, без шума.

— Кто рассказывал?

— Этого я вам не скажу. — Власта выпрямилась и сжала губы. — Я не из тех, кто бросает такие слова на ветер. Мальчишка тогда был совсем юный, на побегушках у отца, а мальчишки, они… Ай, ладно. Знаете, что самое странное? Я как-то раз подсчитала. Каждые семь-девять лет кто-нибудь у нас «уезжал». Семьдесят четвёртый. Восемьдесят первый. Восемьдесят девятый, тоже, в самом конце, когда все уже радовались свободе. И потом девяносто восьмой.

Алена не шевельнулась. Она держала ложку над чашкой и чувствовала, как по спине ползёт холод, знакомый, профессиональный: такой холод бывает, когда клиент в ходе беседы называет деталь, которую не мог знать.

— Вы сказали, девяносто восьмой.

— Вандочка. — Власта опустила глаза. — Ванда Моравцова. Жила в вашей квартире. Работала в библиотеке на Тржиште, тихая такая, начитанная, вечно с книгой на лестнице. Мы с ней чай пили по средам. Я подала заявление, когда она пропала. Через две недели, когда стало ясно, что не в командировке. Приходил молодой следователь, Седлачек, фамилию помню, потому что такая смешная, вежливый. Сказал: гражданка уехала сама, оставила записку, а вы, пани Нейедла, не волнуйтесь. А записки я не видела. Ни тогда, ни потом.

Она смотрела в чашку, и пар шевелил её седые брови.

— Я всё жду, что кто-нибудь спросит, — тихо сказала она. — За двадцать восемь лет вы первая, кто сел вот так со мной и слушает.

Алена протянула руку и накрыла её ладонь своей. Рука была сухая, лёгкая, как птичья лапка.

— Я слушаю, — сказала она.

Власта глубоко вдохнула. И в этот момент в дверь позвонили.

Два коротких. Один длинный.

Алена знала, кто это, ещё до того, как поднялась. Она открыла. На пороге стоял Кратохвил в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, и лицо его выражало вежливую, слегка растерянную заботу.

— Простите, что беспокою, — сказал он. — Пани Нейедла у вас? Я заходил к ней, не застал. Подумал: наверное, к новым соседям пошла. Власта, дорогая, вы оставили вчера у меня вашу вечернюю таблетку. Вы же знаете, вам нельзя пропускать.

Он протянул на раскрытой ладони белую таблетку в фольге.

Власта встала. Алена видела, как за секунду изменилась её осанка: плечи опустились, голова втянулась, лицо стало маленьким, послушным и очень старым.

— Спасибо, Йозеф, — сказала она. — Вы такой заботливый.

— Для того и живу, — улыбнулся он. И повернулся к Алене: — Простите, что прервал вашу беседу. Вы ведь не против, если я заберу пани Нейедлу? Ей нужно отдыхать. Сердце, понимаете.

— Конечно, — сказала Алена.

Она смотрела, как они вместе идут по лестнице: он впереди, придерживая её под локоть, она следом, ступая осторожно, по одной ступеньке. На площадке между этажами Власта обернулась. Её глаза нашли Алену, и в них мелькнуло что-то, чего Алена не сумела прочитать. Не страх. Скорее просьба, которую нельзя произнести вслух.

На столе осталась недопитая чашка. Герань стояла на подоконнике и, казалось, смотрела в окно.

Алена вспомнила одну фразу, брошенную Властой в самом начале, между чаем и разговором о домах. «Я старая, но сердце у меня, как у спортсменки. Врач на диспансеризации сказал: хоть сейчас на Олимпиаду».

Утром её разбудил звук сирены. Не громкий, приглушённый: «скорая» остановилась у подъезда и не включила мигалку. Алена выглянула в окно. Двое санитаров выносили носилки, накрытые простынёй, и на ступеньках, в чёрной кофте, стоял Кратохвил. Он плакал. Сухонькие плечи вздрагивали, и он прикрывал лицо ладонью, как стесняющийся ребёнок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.