Дом по ту сторону

Глава 7. Вода, которая течёт снаружи

В среду Четырёх времён после Воздвижения послушник Михаэль нашёл у колодца, в луже, вещь из тёмного металла величиной с кошку, о шести ногах. Вода вокруг неё ещё курилась, хотя утро было холодное. Отец приор велел окропить её и отнести в погреб. Я видел её сам, когда жара в ней уже не было.

Мерен ела медленно, и за пультом это было удобно: одной ложки хватало на целый пакет данных. Пакеты шли с той стороны через щель между окнами, тонкую, как волос, приходили с перерывами и не по порядку, и Мерен складывала их в ленту, а лента, сложившись, показывала двор глазами ползуна. Ползун был размером с домашнего зверя, на шести коротких ногах, с обогревом, которого хватило бы на небольшую комнату, и с лампой, потому что на той стороне была ночь. В конусе лампы, рывками, от пакета к пакету, проплывали мокрые камни, стебли с каплями на концах, утоптанная тёмная земля. Всё это оставалось неподвижным, пока ползун не трогал его ногой.

Ползун был пятьдесят третьим зондом и первым, кого выпустили на всю ночь. Предыдущие жили минуты. Мастерская собирала его две недели, каждый шов проваривала дважды, и Севар, отдавая его, сказал, что, если утонет и этот, больше он ей ничего не даст, кроме совета. Окно на возврат откроют на рассвете той стороны. До рассвета, по расчётам Тарила, оставалось часов семь.

Тарил сидел рядом, в собственном кресле, которое привёз из своей лаборатории, потому что в институтских, по его словам, хвост ложился не туда, и читал атмосферу. Температуру снаружи он перестал называть вслух ещё в первый час.

Мерен вела запахи. Анализатор на брюхе ползуна втягивал воздух у самой земли, и всякий раз, когда ползун переворачивал ногой мокрый ком, в ленте вставал один и тот же пик: маленькая кольцевая молекула, такая, какой Мерен не встречала ни в справочниках, ни в пробах из камеры. Её там почти не было, но прибор ловил её сразу, с первого вдоха. Мерен завела для неё строку в каталоге и подписала не формулой, а так, как подписывала ампулы: «Мокрая земля. Ночь. Та сторона».

* * *

К середине ночи ползун дошёл до кладки. Вблизи она оказалась кольцом из камней в рост ползуна. Камни были подогнаны один к другому, а в зазорах стояло серое, затвердевшее, со следами плоского инструмента, которым его разглаживали. На краю кольца стоял короб из тонких выгнутых дощечек, стянутых металлической полосой, с ручкой из той же полосы, и от ручки через край уходила вниз верёвка.

— Они держат воду в ящике из мёртвых растений, — сказал Тарил. — И опускают его на верёвке в другую воду. Зачем доставать воду там, где она и так везде?

— Может быть, эта вода другая.

— Вода не бывает другой. Вода бывает только водой, поверь специалисту по средам. — Тарил помолчал. — Хотя они и ящик из мёртвых растений не постеснялись сделать. Может быть, у них и вода разная.

По камням кладки, там, где по ним стекало, лежал тонкий налёт, который в глубоком диапазоне светился так же, как лоскут из камеры, и Мерен отправила ползуну команду соскрести его. Команда шла через щель с задержкой, ползун выполнил её, когда Мерен уже решила, что он её не получил, и вытянул из брюха пробоотборник. Под его маленьким микроскопом налёт оказался лесом. Нити, пучки нитей, плоские зелёные клетки, сложенные стопками, и в промежутках между ними, в воде, — движение: палочки, шарики с бахромой, всё то, что она видела в капле на лоскуте, только в сто раз гуще. Потом в кадр, раздвигая нити, вошло животное.

Его нельзя было назвать иначе. У него было тело, разделённое на части, голова или то, что служило ему головой, и восемь коротких толстых ног с крючками на концах, и он шёл. Он переставлял ноги по очереди, цеплялся крючками за нити, подтягивался, и шёл по своим делам через лес, которого Мерен до этой ночи не могла бы даже представить.

— Тарил, — сказала она.

Тарил наклонился к экрану и некоторое время молчал. — Это в воде, — сказал он наконец.

— Это в воде, на камне, на ящике, на стеблях, во всём, что там мокрое. А там мокрое всё.

Она говорила ровно, на лекционной скорости, и сама это слышала. Когда ей становилось страшно, она начинала описывать; Тарил этого не знал, а Велар знал и обычно в такие минуты уходил к своему пульту. Она описала животное: размер, членение, число ног, крючки, способ движения. Описала, что видела его целиком и долго, около сорока ударов сердца, прежде чем пакет оборвался. Записала всё это в форме очевидца, перечитала и ничего не исправила.

* * *

Звук пришёл в середине следующего пакета, и Мерен сначала приняла его за помеху. Удар, низкий и долгий. Он не обрывался, а расходился и гас медленно, так медленно, что следующий удар приходил раньше, чем гас прежний. Через равные промежутки. Мерен насчитала двадцать семь ударов и сбилась, потому что пакет кончился, а следующий начался с тишины.

— Это не вода, — сказал Тарил.

— Нет.

— И не воздух. Ветер так не умеет, ему нужно, обо что задеть, а задевать там нечем: воздух пустой. — Тарил отмотал ленту, послушал ещё раз. — Металл. Большой металл, и бьют по нему тяжёлым. Или он сам бьёт.

Потом, после тишины, пришёл гул. Ровный и низкий, он поднимался, держался и опадал, обрывался и начинался снова, и Мерен, которая плохо различала звуки, но хорошо — повторения, заметила, что опадает он всякий раз одинаково, одним и тем же ходом, как будто кто-то спускался по одной и той же лестнице.

— Насосы, — предложил Тарил. — Где-то у них работают насосы.

— Насосы не опадают одним и тем же ходом.

— Значит, у их насосов есть привычки.

Мерен вырезала из ленты удары и гул, сложила в отдельный файл и подписала: «Звук. Источник не установлен». Подумала и дописала: «Для Саврена». Нарек с его лентами изо ртов был единственным, кого она знала, кто слушал бы это не ушами специалиста по средам.

* * *

Под утро Тарил перестал шутить.

— Влажность у земли полная, — сказал он. — Воздух над ними остывает. Если у них работает то, что я думаю, а оно у них работает, раз у них всё мокрое…

— Говори проще.

— Сейчас вода пойдёт сверху.

Мерен решила, что «сверху» — фигура речи. Через два пакета в конус лампы влетела капля. Она упала сверху, наискось, разбилась о камень и разлетелась в стороны мелкими брызгами, и за ней упала вторая, потом десять, потом столько, что их перестало быть видно по отдельности и стало видно, как они идут сплошь. Вода падала с неба. Она падала на камни, на землю, на ящик из мёртвых растений, на ползуна, и на горячем корпусе каждая капля взрывалась паром, и через минуту ползун сидел внутри собственного облака, а кривая обогрева пошла вверх.

Мерен начала описывать вслух. Размер капель — с ноготь, с полногтя. Скорость. Угол падения. То, что капли, падая на землю, не впитываются сразу, а собираются. Тарил её не перебивал.

Она отправила ползуну команду «укрытие». Он нашёл его сам, раньше, чем команда дошла: короб на четырёх колёсах у стены, на высоких колёсах со спицами, из длинных досок, и забрался под него. Доски над ним были распилены: на торцах шли ровные частые бороздки, одна к одной, и в доске торчали шляпки металлических стержней, вбитых до самого дерева. Мерен успела это записать. В другой раз она просидела бы над этими досками до вечера.

Потом вода, которая падала, потекла.

Она собиралась из капель в нити, из нитей в ручьи и бежала по земле, огибая камни, вниз, к кладке, и несла с собой землю, стебли, мелкий сор. Её никто не гнал, не было ни трубы, ни насоса, ни желоба, она просто текла, сама, по открытой земле, и земля под ней темнела и плыла. Под коробом с колёсами пошёл свой ручей. Ползун переступил, переступил ещё раз, ноги у него разъезжались, Мерен видела это по датчикам опоры раньше, чем по картинке, и отправила ему команду держаться, хотя знала, что команда дойдёт поздно.

Ползун съехал. Его вынесло из-под короба на открытое место, развернуло и потащило вниз вместе с землёй, и картинка закувыркалась: небо, из которого шла вода, камни, свет лампы в воде, снова небо. Потом картинка встала. Ползун лежал на боку в луже у самой кладки, и вода в луже была ему по брюхо.

Обогрев вышел на предел. Мерен видела, как вокруг корпуса закипело: лужа у бока ползуна вспухала паром, пар уходил вверх, его прибивало каплями, и холодная вода подходила снова со всех сторон, потому что её было сколько угодно, и сверху всё шло новое. Кривая температуры корпуса пошла вниз. Она шла ровно, без рывков. Такую ровную кривую Мерен видела однажды, в последний год отца, на распечатке плотности его костей. С той кривой тоже ничего нельзя было сделать, только смотреть.

— Нижний шов, — сказал Тарил. — Давление внутри падает.

Вода вошла внутрь. Пробоотборник отказал первым, потом анализатор, потом картинка. Последний кадр был мутный и наполовину белый от пара, и в нём, у самого объектива, стоял стебель с каплей на конце.

Микрофон у ползуна сидел на отдельном питании, и он ещё работал. Пакеты шли редкие, почти пустые: шорох воды по корпусу, бульканье, ровный плеск сверху. Мерен не выключала. Тарил тоже сидел и слушал, держа на коленях сложенные руки.

— Она у них ходит по кругу, — сказал он, не поднимая головы. — Вода. Я знал это по цифрам и не верил цифрам. Поднимается паром, остывает наверху, падает, стекает вниз и снова поднимается. Через воздух, через землю, через всё, что там живёт. Всё время, без остановки.

— Значит, всё живое у них сидит внутри этого круга.

— Значит, и мы будем сидеть внутри него трое суток. — Тарил разжал руки и сложил их снова. — Тридцать лет я хотел постоять в чужой атмосфере. Надо было хотеть чего-нибудь поменьше.

Перед самым рассветом той стороны, в последнем пакете, снова пришли удары. Тот же низкий долгий звук, через те же равные промежутки. Мерен насчитала восемь, потом пакет кончился, и больше пакетов не было.

* * *

Окно открыли в положенное время, подержали, сколько позволяла установка, и закрыли пустым. Севар, стоявший у переходной камеры, ничего ей не сказал и, проходя мимо её пульта, коротко коснулся пальцами её плеча. Это было больше, чем Мерен ждала от Севара за всю жизнь.

Велар пришёл в начале рабочего дня, прочитал ленту стоя, от начала до конца, и спросил только, сколько времени корпус держал тепло в воде. Мерен назвала число. Велар записал его в свою ведомость, туда, где у него стояли костюмы.

Она написала отчёт. «Зонд пятьдесят три потерян. Причина — вода. Вода падает сверху и течёт по земле. Видела сама». Над формой очевидца она задержалась и оставила её. Потом подумала о манжетах, которые Талвер повесил на все костюмы и которые съели Велару десятого человека, и решила, что Севару этого говорить не станет.

Файл со звуком она отправила Нареку Саврену отдельно, с одной строкой: «Это не вода и не ветер. Послушай, когда будет время».

Глава 8. Колокол

Звоним к часам семь раз днём и единожды ночью, по Правилу: septies in die laudem dixi tibi. Звон слышен до Нижней мельницы, а при южном ветре и дальше. Насколько дальше, я тогда не знал.

К полудню Нарек выучил ход, которым опадал гул, и тот начал звучать в нём сам: низко, в груди, на выдохе, стоило отвлечься. Дважды Нарек слышал его от себя — в столовой и в лифте, — и во второй раз пожилая лаборантка рядом посмотрела на него так, как смотрят на того, кто напевает в лифте. Ход был короткий, в четыре ступени: голоса держались на одной высоте, потом спускались, задерживались на предпоследней ступени и ложились на нижнюю. Каждый раз одинаково. Тарил, по словам Мерен, сказал, что у их насосов есть привычки, и Нарек полдня собирался ему ответить, а ответ нашёл к вечеру, когда в двадцатый раз растянул запись и услышал паузы.

Гул обрывался неравномерно. Обрывы стояли не через одинаковые промежутки, а там, где у поющего кончается воздух. Короткий вдох, на полвздоха, и снова звук, причём обрывался он не сразу везде: одни голоса уходили на вдох раньше, другие позже, и в каждом обрыве было слышно, что гул сложен из многих отдельных ниток. Насосам не нужно дышать. Нарек записал это на листе, обвёл и написал рядом: «Тарилу».

Потом он услышал второе. Гул шёл кусками, и куски были двух цветов: один чуть ниже и гуще, другой чуть выше и тоньше. Низкий кусок кончался ходом в четыре ступени, после него начинался высокий и кончался тем же ходом, потом снова низкий. Две группы. Они отвечали друг другу. Говорили, может быть, одно и то же, но по очереди, и ни одна не начинала, пока не закончит другая. Нарек снимал наушники и надевал их снова, и каждый раз, надевая, надеялся, что ошибся, потому что из этого следовало слишком много сразу, а из таких открытий потом приходится долго вылезать. Он не ошибся.

Ему нужно было больше. Одна ночь и одно утро ничего не доказывали. Удары, после них пение — это могло быть событием, похоронами, праздником, чем угодно, что случается раз. Нарек сидел над листом, на котором были обведены «Тарилу» и «две группы», и думал, где взять ещё записей с той стороны, если зонды живут минуты, а ползун лежит в луже.

* * *

— Приборы не слушают, — сказал Велар. — Они меряют давление.

— Звук и есть давление, — сказал Нарек.

Севар, сидевший за пультом спиной к ним, коротко и низко выдохнул несколько раз подряд и загудел грудью. Это был смех. При Нареке Севар не смеялся ни разу и, по слухам, ни при ком. Велар обернулся на Севара, потом снова посмотрел на Нарека, и по тому, как у Велара застыл хвост, Нарек увидел, что тот уже всё понял сам и что ему это неприятно.

— Калибровка, — сказал Велар. — Микроокна. Мы открываем их каждые сорок минут, на несколько секунд, проверяем геометрию по датчикам давления на краях. Четвёртый месяц.

— Датчики пишут быстро?

— Тысячи раз в секунду. Всё, что не геометрия, фильтр выбрасывает как шум.

— Выбрасывает куда?

— Никуда, — сказал Севар, не оборачиваясь. — Я ничего не стираю. — Он помолчал. — Теория опять нуждается в гаечном ключе. Тебе сырые логи с краёв, за все четыре месяца, с отметками света той стороны?

— Да, — сказал Нарек. — Пожалуйста.

— Пожалуйста, — повторил Севар, будто пробуя слово на прочность, и стал искать.

Доступ к сырым логам подписывали люди Малхора. Охранник в сером, тот же, что в первый день, прочитал имя Нарека в заявке и сказал: «Саврин». Нарек повторил за ним шёпотом и поправлять не стал.

* * *

Логов оказалось четыре тысячи с лишним кусков, по три-пять секунд каждый. Нарек позвал на ночь Залин, лаборантку Мерен, потому что та знала архив и, как выяснилось к первому часу, слышала быстрее него. Они пропустили все куски через фильтр наоборот: выбросили геометрию и оставили шум. Большая часть шума оказалась шумом — ветер у самой горловины, шорох, дробь, которую Мерен теперь узнала бы сразу и которую Залин, послушав, назвала «вода сверху». Но в некоторых кусках стояли удары, а в некоторых — обрывок гула, иногда в полвздоха, иногда на целый ход в четыре ступени.

— Как их называть? — спросила Залин к середине ночи. — В таблице. Мне нужно слово для столбца.

— Удар и пение.

— Вы уверены, что пение?

— Нет. — Нарек подумал. — Пиши «пение» в форме вывода.

К утру у них был круг. Сутки той стороны Нарек нарисовал кольцом, от первого света через последний свет и дальше через тьму, и поставил на кольцо каждый кусок, где были удары или пение, точкой в то место, где его записали. Точки не рассыпались по кругу. Они стояли кучками. Одна кучка во тьме, ближе к её концу. Одна с первым светом. Потом через неравные, но всякий раз одни и те же промежутки — ещё пять, по светлой части круга. И одна после последнего света, перед тьмой. Восемь. В остальных местах круга, где микроокна открывались так же исправно каждые сорок минут, не было ничего, кроме ветра и воды.

— Может, это машина, — сказала Залин. — Которая включается по часам.

— Смотри. — Нарек вывел точки по месяцам, отдельно. — Четыре месяца назад первый свет там приходил раньше. Теперь позже: у них темнеет, у них уходит тепло, если у них это называется теплом. И кучка у первого света ушла вместе с ним. И все остальные тоже. Они не держатся за часы. Они держатся за свет. Делят его на части и в каждой части собираются.

— Все?

— Тот, кто бьёт, бьёт для всех. Иначе зачем бить так громко.

Залин записала это в таблицу, в столбец примечаний, и, подумав, поставила форму вывода сама, не спрашивая.

Он взял четыре длинных обрывка пения и разложил их на голоса так же, как раскладывал когда-то в полевой записи хор на свадьбе в Тарвене, где у шести семей было шесть говоров. Голоса сливались, но в обрывах на вдох их можно было пересчитать хотя бы приблизительно, по числу отдельных ниток. Выходило не меньше двенадцати и не больше тридцати. Две группы, поровну или почти поровну.

У них есть время, думал Нарек, пока Залин спала, сидя, опираясь рогами о стену. Время, о котором договорились все. Восемь раз за сутки кто-то бьёт, и восемь раз за сутки много голосов собираются и говорят одними словами, по очереди, не перебивая. Такие не живут поодиночке и не сидят каждый в своей трещине. Такие умеют ждать, пока закончит другой. Он подумал, что впервые за неделю, с того дня, как увидел лист, думает о них без страха, и отложил это на потом, когда будет время.

* * *

Показывать он пришёл с одним листом, на котором был нарисован круг. Велар, Радан, Мерен, Севар. Тарила не было, и Нарек оставил записку «Насосам не нужно дышать» у Мерен на пульте.

Он говорил коротко, насколько умел. Удары и пение. Восемь мест на круге суток. Свет, за которым они ходят. Две группы, которые отвечают друг другу. Число голосов. Велар задал два вопроса, оба про погрешность, Нарек ответил на оба, и Велар больше не спрашивал. Мерен спросила, есть ли в пении слова, и Нарек сказал, что не знает: внутри хода в четыре ступени звуки меняются, но язык это или просто голос, по таким обрывкам не поймёшь.

Радан слушал, не перебивая, и заговорил, только когда Нарек закончил. — Сколько их?

— Поющих — от двенадцати до тридцати. Сколько всех, не знаю.

— Где они поют?

— Не знаю где. Знаю когда.

— Двор пуст, пока они поют?

— Если поют все, — сказал Нарек. — Это вывод, командир. Но он сделан на четырёх месяцах и четырёх тысячах кусков. Если мы откроем окно в середину пения, во дворе будет меньше всего народу за все сутки. Если окно откроется в промежуток, они как раз будут идти петь или возвращаться.