Дом по ту сторону
— А если в тот день они не придут петь?
— Тогда это будет первое, что я узнаю о них нового.
Радан ничего не ответил. Он сидел, положив руки на колени, смотрел на Нарека и молчал.
Нарек знал, что это такое. Он читал такое молчание с детства, на рынке в Тарвене, в приёмных, в кабинете своего первого заведующего: собеседник замолкает и ждёт, и на четвёртый удар сердца ты уже говоришь, на шестой ты уже объясняешь, на десятый оправдываешься за то, чего не делал. В его деле так и было написано, он сам видел эту строчку. Он почувствовал, как поднимаются у него к горлу первые слова, ещё бесформенные, — что-нибудь про погрешность, про то, что они, может быть, поют не все, про то, что он, конечно, понимает. Нарек их не сказал. Вместо этого он стал считать. Между ударами той стороны был промежуток, долгий, почти невыносимый для того, кто ждёт следующего удара, и тот, кто бил, этот промежуток выдерживал каждый раз, двадцать семь раз подряд. Нарек считал промежутки про себя, по одному, медленно, как их отбивали там. На пятом промежутке он перестал хотеть говорить. На девятом Радан шевельнулся.
— Обычно вы в такие минуты говорите, — сказал Радан.
— Обычно.
— Что изменилось?
— Они выдерживают паузу, — сказал Нарек. — Тот, кто бьёт. Каждый раз одинаковую. Я подумал, что, если пойду к ним, мне надо уметь хотя бы это.
Радан посмотрел на Велара. — Окно откройте в пение, — сказал он. — Саврен скажет, в какое.
Он встал и пошёл к выходу, и уже у двери, не оборачиваясь, добавил, обращаясь к Нареку:
— Разницу в массе я забираю. Шестьдесят один килограмм. На обогрев.
* * *
Вирна Нарек встретил под вечер в переходе между корпусами. Тот шёл навстречу, уже без костюма, в обычной одежде, которая сидела на нём хуже костюма, и Нарек, не зная, что сказать, остановился. Вирн остановился тоже.
— Командир сказал, — произнёс Вирн. — Я остаюсь при камере, с этой стороны.
— Мне жаль, — сказал Нарек и тут же пожалел, что сказал.
Вирн будто не услышал. — Держитесь за командиром. Шаг в шаг. Он оглядывается редко, поэтому смотрите на его хвост: куда хвост, туда и он. И первым не говорите. — Вирн подумал, нужно ли что-нибудь ещё, и решил, что нет. — Всё.
Это было больше слов, чем Нарек слышал от него за всю неделю. Вирн ушёл, а Нарек ещё постоял в переходе, повторяя про себя «шаг в шаг», «куда хвост, туда и он», пока слова не легли.
* * *
Дома он ничего не сказал. Сказать было нельзя, и он только объявил за ужином, что на несколько дней уедет по работе, а потом, может быть, ещё дней на двенадцать задержится, потому что будет много бумаг. Мать сказала: «Опять твои слова». Бабушка спросила, куда, и Нарек ответил: «Далеко», и бабушка, которая не признавала новых слов, сказала, что «далеко» — слово хорошее, старое, им можно.
Утром Тали собиралась на занятия и стояла в дверях, натягивая на хвост чехол от пыли. Нарек допивал горячее и, не замечая, гудел себе под нос. Тали прислушалась, а потом, уже выходя, повторила за ним: голос держится, спускается, задерживается на предпоследней ступени и ложится на нижнюю. Неверно, на полтона выше, но ход был тот.
— Это что? — спросила она из коридора.
— Не знаю пока, — сказал Нарек.
Тали пожала хвостом, что у её ровесников значило «ну и ладно», и ушла, напевая.
Глава 9. Ночь перед дверью
У нас умершему вкладывают в руки крест или чётки. Что вкладывают своим они, я узнал позже и запишу на своём месте.
Хроника брата МатиасаПервое послание Харин записал как рапорт. Это стало слышно только сейчас, ночью, на третьем прослушивании: «Сегодня первые сутки моего отсутствия. Я нахожусь на задании. Обстановка штатная». Голос был ровный и служебный, тот, которым он докладывал Талверу на учениях, и Мирил, который засыпал только под его голос, под такой, пожалуй, не заснул бы. Двадцать посланий лежали в домашнем проигрывателе по порядку, и Лира включит первое завтра вечером, когда дверь за ним уже закроется. Харин стёр его и сел перезаписывать.
Сесть пришлось на кухне, на полу, у плиты, потому что в спальной комнате спала Лира и проснулся Мирил. У Мирила резались зубы. Первые, передние, минеральные, они шли тяжело, как у всех в их роду, и последние ночи он не плакал, а сердито ворчал, тихо и долго, и грыз всё, что попадало в рот. Харин взял его вместе с одеялом, унёс на кухню и дал ему зубной камень — гладкий, тёмный, величиной с половину ладони, который всегда лежал на краю плиты и всегда был теплее всего в доме. Мирил ухватил камень обеими руками и хвостом и затих.
Харин включил запись. — Это первый вечер, — сказал он и остановился.
Сказать про первый вечер он ничего не мог. Его ещё не было. Всё, что будет завтра, можно было сказать только в форме вывода, а выводов он не хотел оставлять сыну, сын их потом всё равно не поймёт. Харин стёр и начал сначала.
— Сейчас ночь перед тем, как я уйду, — сказал он, и это была форма очевидца, и стало легче. — Ты не спишь. Ты сидишь у меня на коленях и грызёшь камень с плиты. Ты держишь его хвостом, потому что руками тебе мало. Мама спит, и мы с тобой разговариваем тихо, чтобы её не разбудить, а ты ворчишь громче меня.
Мирил, услышав голос, перестал грызть и посмотрел вверх, на отцовский подбородок. Рожки у него за последний месяц поднялись ещё немного и были горячие, горячее, чем у взрослого: маленькие всегда горят. Харин потрогал один пальцем.
— Сегодня в институте нас опять взвешивали, — сказал он. — Я тяжёлый. Я самый широкий в группе, и мне перешивали плечи, два раза. Дядя Севар сказал мне: плечи держи сухими, под воду плечом не поворачивайся. Я буду держать. Дядя Севар ворчит, как ты, только он не грызёт камни. Он грызёт тех, кто не умеет руками.
Он помолчал, глядя, как Мирил снова занялся камнем. — Там холодно, — сказал Харин. — Ты не знаешь, что такое холодно. Это когда всё вокруг забирает у тебя тепло и ничего не отдаёт. Там вода ходит сама по земле и падает с неба. Я её ещё не видел, мне рассказала тётя Мерен, она видела сама. Когда я её увижу, я тебе расскажу, как она выглядит, и расскажу правильно.
Ему хотелось сказать: «Я вернусь». В их языке для этого не было формы очевидца: того, что ещё не случилось, никто не видел. Была форма намерения, «я хочу и сделаю», и Харин всегда считал её крепкой, пока не попробовал вложить в неё всё, что в неё сейчас не помещалось. Он сказал её всё равно.
— Я вернусь. Мама будет включать меня каждый вечер, двадцать вечеров. На двадцатый я буду дома, а может быть, раньше. Если раньше, мы выбросим остальные.
Мирил выпустил камень и поймал его хвостом, не дав упасть. Харин засмеялся, коротко и низко, несколько раз подряд выдохнув, и тут же прижал ладонь к груди, чтобы не загудеть на весь дом. Запись это сохранила. Стирать он не стал.
В конце каждого послания он пел. Сначала это вышло случайно, во втором, а потом Лира сказала, что Мирил засыпает на середине песни и, если песни нет, сидит и ждёт её. Песня была старая, её пела ему мать, ей — её мать, и слов в ней почти не было, потому что для засыпания слова не нужны:
Спи, пока камень тёплый,
спи, пока дом горячий.
Холод стоит за горами,
горы стоят за нами.
Харин пел вполголоса, так, чтобы грудь гудела, а не горло, и на второй строке Мирил отяжелел у него на руках, а на четвёртой камень выскользнул у него изо рта и лёг Харину на колено. Харин допел, выключил запись и долго сидел, не шевелясь, чтобы не разбудить.
* * *
Камень был горячий и мокрый от слюны. Харин вытер его краем одеяла и повертел в пальцах.
Когда умер дед, ему было восемь. Деда положили на высоком столе в общей комнате, и вся родня приходила по одному, и каждый приносил с собой камень, нагретый у себя дома, на своей плите, и вкладывал деду в руки, в сгибы локтей, к ступням. Так делали всегда, и так делают до сих пор, хотя в Холод теперь, конечно, никто не верит: чтобы мёртвый, уходя, нёс на себе тепло всех домов, откуда к нему пришли, и не ушёл в стужу пустой. Харин принёс свой камень последним. Он положил его деду в ладонь и удивился, что камень горячее руки. Это было первое, что он узнал о смерти: она холоднее камня.
Он сидел на полу кухни, держал на коленях спящего сына и камень, который был теплее всего в доме, и думал о плечах своего костюма. Потом встал, осторожно, не разгибая рук, отнёс Мирила в спальную комнату и положил рядом с Лирой. Вернулся на кухню, открыл сумку, с которой утром пойдёт в институт, и положил зубной камень во внутренний карман, тот, который будет у него под костюмом, у самой груди. Он сказал себе, что это на удачу. Это было не совсем неправдой.
Лира проснулась, когда он ложился, и, не открывая глаз, нашла рукой его плечо. — Он ел? — спросила она.
— Грыз.
— Камень?
— Камень.
Она помолчала, и Харин подумал, что она снова уснула.
— Ты его взял, — сказала Лира. Это была не форма вопроса. Она слышала, как он открывал сумку. — Привези обратно. Ему ещё все зубы резать.
Глава 10. Дверь
В среду перед Михайловым днём, когда мы пели терцию, брат привратник вошёл в церковь, не сняв деревянных башмаков, и сказал отцу приору, что во дворе опять складывается воздух. Пели не все. Йоханн с Нижней мельницы был во дворе с мукой, и сестра его была с ним.
Хроника брата МатиасаНовый клапан на линии откачки был тяжелее старого и сидел на четырёх болтах вместо трёх. Велар проверил его в начале смены, потом ещё раз, после того как Севар прогнал откачку вхолостую, и в третий раз — перед тем как идти одеваться, хотя за это время к клапану никто не подходил и подойти не мог: у кольцевого зала с ночи стояли люди Малхора. Севар смотрел на это со своего места у пульта и молчал. Велар был ему благодарен.
Строка давления той стороны висела в сводке на прежнем месте. За тринадцать суток давление там поднялось ещё, опять немного, опять само, и опять ни на что не повлияло. Велар прочитал строку и расписался под сводкой в форме очевидца: всё, что в ней было, он видел сам.
* * *
Галерею над кольцевым залом сделали когда-то для комиссий и с тех пор открывали дважды. Сегодня она была полна. Трансляцию вели с трёх точек, одна из которых, к раздражению Велара, висела прямо над переходной камерой и смотрела вниз, так что в любой момент полстраны могло пересчитать болты на клапане. За стеклом галереи стояли семьи, отдельно от них — Совет, ещё отдельнее — Малхор, один, в серой одежде без знаков, и смотрел он на людей у камеры, по очереди, будто запоминал.
Отец пришёл. Велар узнал его издали по тому, как тот стоял, отставив ногу: панцирь у отца на боку ещё не до конца зарос после котла, и стоять прямо ему было неудобно. Отец говорил с соседом, пожилым членом Совета, и, судя по тому, как сосед отодвигался, говорил про свет в лечебнице. Иларен стояла рядом с отцом. Севил стояла рядом с Иларен.
Велар не стал махать. Он шёл одеваться и по дороге ещё раз поднял голову, и в этот раз Севил подняла руку и положила ладонь на стекло галереи, плашмя, три пальца и четвёртый, и держала её там. Велар остановился. Ответить ей тем же он не мог: руки у него были заняты шлемом, а через минуту будут в перчатках. Он постоял, пока на него не оглянулся Севар, и пошёл дальше.
В раздевалке он переложил из кармана одежды во внутренний карман костюма, под грудную пластину, детский ключ на обрывке шнура.
* * *
Последнее взвешивание было быстрым и молчаливым. Все стояли на платформе по одному, Севар называл числа, Велар вписывал. На Келине табло показало на три килограмма больше, чем вчера, и Велар поднял голову. На правом плече у Келина сидел наплечный записывающий блок, тот самый, сверх нормы, на всю съёмку без перерыва.
— Я разрешил, — сказал Радан, прежде чем Велар успел открыть рот. — Из моих шестидесяти одного. Три килограмма.
— Ты забрал их на обогрев.
— Пятьдесят восемь на обогрев. Три — на то, чтобы потом было видно, что там было. Если там случится то, что я думаю, я хочу, чтобы это видели все, кто будет решать после нас. Если не случится — тем более.
Келин стоял на платформе, глядя прямо перед собой, и края рогов у него горели так, что это было видно через смотровую пластину. Велар вписал число и ничего не сказал. Келин сошёл с платформы; рука его на этот раз к карману пояса не потянулась.
Нарек подошёл последним, с листом, на котором был нарисован круг. — Третье пение, — сказал он. — Считая с первого света. Если я прав, они сейчас собираются. Через сорок минут по их солнцу они будут петь.
— Если ты прав, — сказал Радан.
— Если я прав, — согласился Нарек и замолчал. Радан посмотрел на него, а Нарек продолжал молчать, и Радан, похоже, остался этим доволен.
Велар передал окончательный час открытия дежурному оператору. Установка начала выходить на режим.
* * *
Переходная камера изнутри была меньше, чем снаружи, как всё, что делают с толстыми стенами. Девять человек в тяжёлых костюмах встали в ней в три ряда, маяк на грузовой раме — между вторым и третьим, и места осталось ровно столько, чтобы поднять руку. Радан и Харин стояли первыми, лицом к той стене, которая через несколько минут перестанет быть стеной. За ними Севар и Келин у маяка, Тарил, Мерен. В последнем ряду Илен, Нарек и Велар. Илен стоял, касаясь плечом стены камеры, и Велар не стал ему говорить, что через несколько минут стены у него не будет.
Дверь камеры закрылась за ними и встала на замки. Велар проверил индикацию замков на внутренней панели. Потом ещё раз.
— Три, — сказал Радан по общему каналу, не оборачиваясь.
На канале кто-то коротко загудел грудью — по голосу, Тарил. Велар не стал проверять замки в третий раз.
Откачка пошла ровно. Давление в камере уходило вниз, и костюмы принимали его на себя: Велар чувствовал, как раздувается и твердеет оболочка на груди и на сгибах, как внутренний обогрев переходит с поддержки на работу. Потом пошло охлаждение. Стены камеры, которые Велар видел через смотровую пластину в глубоком диапазоне, темнели, теряли тепло и становились такими, какими не бывает ничего в мире, кроме этой камеры: тёмными до черноты. На канале было слышно, как дышат девять человек. Илен дышал чаще остальных и ровнее, чем на учениях.
— Режим, — сказал снаружи оператор. Голос шёл издалека, из-за стены и стекла. — Окно через сорок секунд. Держитесь ровно.
Гул пришёл снизу, из пола, низкий, ниже, чем слышит ухо, и Велар скорее почувствовал его ступнями, чем услышал. Потом передняя стена камеры поплыла. Она не открылась и не исчезла. Прямые линии на ней — швы, рёбра жёсткости, край смотрового окна сбоку — начали гнуться, медленно, все в одну сторону, к середине, как гнётся отражение в выпуклом металле, а середина отступала вглубь, и глубина у неё была больше, чем могло быть у камеры, больше, чем могло быть у всего кольцевого зала. Велар знал, как это выглядит, по сотням записей. На записях это не вызывало у него тошноты.
Потом середина прорвалась, и в камеру ударил ветер.
Он был холодный даже через костюм. Велар почувствовал, как обогрев рывком ушёл на верхнюю границу, и через мгновение вслед за ветром пришёл свет. Такого света в камере не было никогда. Он шёл из горловины сплошным потоком, такой резкий, что смотровые пластины у всех потемнели сами, но и сквозь потемневшую пластину он резал глаза, как резал бы раскалённый добела металл, если бы на него можно было смотреть. В свете летели мелкие капли и сор. Ветер стих так же быстро, как начался: давление выровнялось.
В горловине, за её неправильными, гнущимися краями, был двор.
Велар видел камни, тёмные и мокрые, с яркими пятнами там, где на них лежал свет. Стену, сложенную из камней, высоко, выше трёх ростов. Землю, покрытую стеблями в каплях. А над стеной не было ничего. Не было потолка, не было мглы, не было той плотной светящейся густоты, которая дома стоит над городом и кончается на расстоянии брошенного камня. Над стеной была пустота, светлая и холодная, и уходила вверх до самого конца, и конца у неё не было.
— Поют, — сказал Нарек тихо.
Велар прислушался. Сквозь ветер в горловине, сквозь собственное дыхание в шлеме он услышал его — далёкий, ровный, низкий гул, который поднимался, держался и опадал знакомым ходом в четыре ступени. Пели справа, за стеной. Двор, сколько его было видно в горловине, был пуст.
— Окно устойчиво, — сказал снаружи оператор. — Края ровные. Восемь минут по расчёту. Пошли.
Радан шагнул первым. Он вышел в горловину, и его не стало видно на полшага, а потом он стоял на той стороне, на мокром, на свету, и поворачивался медленно, всем корпусом, оглядывая двор, стену, проходы между строениями, как оглядывают здание перед тем, как в него войти. За ним вышел Харин и встал от него слева, развернув широкие плечи к стене. Потом Севар с Келином выкатили маяк, и рама подпрыгнула на пороге горловины, и Севар выругался на канале длинно и по-южному, с подробностями. Тарил. Мерен. Илен постоял у стены камеры ещё секунду, потом оторвал от неё плечо и пошёл, не глядя по сторонам, прямо, к тёмной фигуре Севара у маяка. Нарек.
Велар остался в камере один. Шесть минут сорок по расчёту. Края окна стояли ровно, ни одной дрожи. На той стороне его люди стояли полукругом у маяка, и над ними висела пустота, и где-то справа, за стеной, всё ещё пели.
Он сделал шаг. Стопа ушла в гнущийся свет, его повело, мир на полмгновения перестал иметь направление, и Велар шагнул туда, где по всем его расчётам места не было, и стопа ушла по щиколотку в мокрые стебли.
Часть вторая. Михайлов день
Глава 11. Небо
От них шёл пар, как от загнанной лошади, и пахло серой. Про серу пишу со слов: сам я стоял далеко и ничего не чуял.
Хроника брата МатиасаПервым делом Мерен присела и положила ладонь на землю. Датчик в кончике перчатки показал число, которое Тарил на ночной смене перестал произносить вслух, и Мерен тоже не стала его произносить. Пальцы заныли через ткань, через обогрев, через три слоя оболочки, как ноют, когда долго держишь руку на холодной трубе. Под ладонью были стебли, мокрые, упругие, и они распрямлялись, когда она убирала руку. Это она отметила первым: стебли распрямлялись. В камере, в боксе, они были сухие и ломкие, мёртвые. Здесь они были живые.
Костюм раздулся. Давления снаружи почти не было, и всё, что держало Мерен внутри в привычной плотности, теперь давило изнутри наружу, и оболочка на сгибах стала тугой, как кожа на перекачанном пузыре. Она знала это по погребу. В погребе над головой был потолок.
Мерен подняла голову, и это была ошибка. Над стеной, высоко, не на потолке, а нигде, висело пятно света такой силы, что смотровая пластина почернела сразу, вся, а пятно всё равно прожгло её насквозь и осталось в глазах, когда она отвернулась: плавающий тёмный след с ярким краем, куда бы она ни посмотрела. Она проморгалась. След не уходил.
— Не смотрите вверх, — сказал Тарил на канале. — Я посмотрел. Не советую.
* * *
Вокруг был двор. Мерен знала его по снимкам ползуна, по разметке в погребе, по ленте, которую складывала всю ту ночь, и не узнавала. На снимках у двора были края. Здесь краёв не было. Стены стояли, высокие, сложенные из подогнанных камней, но над ними ничего не кончалось, и глаз, привыкший упираться в светящуюся мглу на расстоянии брошенного камня, проваливался вверх и не находил, за что зацепиться. Над стеной справа поднималась высокая постройка с острым верхом, и над её верхом тоже ничего не было. Мерен всё время ждала, когда же оно наконец кончится. Оно не кончалось.
Илен стоял у маяка и держался за его раму обеими руками. Мерен посмотрела на него и отвернулась, чтобы он не видел, что она смотрела.
А потом она увидела воду и забыла про небо. Вода была везде. На каждом стебле под ногами стояли капли, по одной на конце, по нескольку вдоль, и в каждой горело маленькое отражение того страшного пятна наверху. Камни двора блестели. Между камнями, в низких местах, лежали лужи, и в лужах лежало небо — та же пустота, что наверху, только перевёрнутая, и Мерен представила, что, если наступить в лужу, провалишься туда, вниз, и падать будешь так же долго, без конца. Она не стала наступать. По стене у постройки с острым верхом шла тёмная влажная полоса от самого верха до земли, там, где ночью стекала вода, и полоса парила на свету.
Анализатор на груди потянул воздух у самой земли. Мерен не смотрела на ленту и так знала, что в ней сейчас встанет первым. Маленькая кольцевая молекула. «Мокрая земля. Ночь. Та сторона». Только теперь было утро, и она стояла внутри этой строки своего каталога, а не над ней.
— Кислород пятая часть, — говорил на канале Тарил, ровно, для записи. — Азот. Вода — насыщение у самой земли, выше меньше. Давление, как в погребе, с запасом. Наших газов нет совсем. Ни следа. — Он помолчал. — Всю жизнь мечтал сказать это вслух про какой-нибудь воздух. Оказывается, это неприятно.
* * *
За спиной у неё перестал гудеть пол. Мерен обернулась и увидела, как горловина складывается: края, которые всё это время гнулись внутрь, распрямлялись, и неправильная глубина в середине становилась мельче, мельче, пока не стала стеной двора, обычной стеной, сложенной из камня, с мокрым пятном и стеблями у основания. Ветер, который всё это время тянул к горловине мелкий сор, улёгся. Солома, которую он тащил по камням, легла и осталась лежать.
— Окно закрыто, — сказал Велар. — Связь по щели. Следующее окно — на третьи сутки.
Он сказал это тем же голосом, каким говорил на учениях. Мерен знала, что сейчас на той стороне, в галерее над кольцевым залом, стоят люди, смотрят на пустую переходную камеру и не видят ничего, кроме собственного отражения в смотровом окне. Она подумала о матери. Мать на трансляцию не пошла.
— Сектор, — сказал Радан. — Десять шагов от маяка. Без моей команды дальше не выходить.
Мерен посмотрела туда, где по снимкам должна была быть кладка. Кладка была на месте, в тридцати шагах, круглая, с коробом из дощечек на краю. У кладки темнела лужа, та самая, она узнала её по форме, по камню, торчавшему из воды, как зуб. Ползуна в луже не было. Вокруг лужи, в грязи, отпечатались ноги, много раз, маленькие, вытянутые, с одним целым пятном вместо раздвоенной стопы.
— Командир, — сказала она. — Мне нужна кладка. Пробы воды. Там лежал зонд.
— Нет.
— Тридцать шагов.
— Двадцать лишних. — Радан не обернулся. — Зонд, который там лежал, кто-то унёс. Вы видите следы. Я тоже вижу.
Мерен ничего не ответила. Хвост у неё в костюме, она знала, ходил из стороны в сторону, и Радан, она знала, этого не видел, но, похоже, догадывался.
Севар с Келином уже вкапывали маяк. Опоры уходили в мокрую землю легко, слишком легко, и Севар ругался вполголоса на каждую. Келин вертелся на месте, медленно, всем корпусом, и наплечный блок у него на правом плече поворачивался вместе с ним. Тарил отбирал воздух в ампулы, по одной, Мерен видела, как он подписывает каждую стилусом на крышке, неторопливо, ровным почерком. Велар стоял на месте выхода и смотрел на стену, в которой минуту назад была горловина.
Над двором, над острым верхом постройки, прошли летающие. Мерен заметила их по движению: несколько тёмных пятен, неровным рядом, и каждое двигалось само по себе, взмахивая, проваливаясь и снова поднимаясь. Они кричали. Голоса у них были резкие, короткие, и Мерен подумала, что лёгкая вещица с осью, которую они нашли в камере, могла упасть с одного из этих. Она проводила их пятна, пока те не ушли за стену. Никакого потолка, на который они могли бы наткнуться, не было, и они не наткнулись.
* * *
Кроме летающих, двигалось ещё одно. Мерен заметила его, когда переключила пластину на глубокий диапазон, чтобы проверить, как держит тепло её собственный костюм.
В глубоком диапазоне двор стал почти чёрным. Камни, стены, земля, вода — всё было одинаково холодным и одинаково тёмным, как всё на этой стороне, и на этой темноте ярко горели только они сами, девять костюмов, отдающих тепло во все стороны, и маяк. И ещё два пятна. Не яркие, тусклые, но отчётливые, теплее всего вокруг. Одно большое, на четырёх ногах, у короба на колёсах возле дальней стены, у низкой постройки с открытой дверью. Второе — маленькое, вертикальное, рядом с большим, у его головы.