Жених по жребию, или Нюхачка из Тихого Брода

Глава 4.

В которой у меня появляется сыскной напарник

Коровы были живые.

Это первое, что я поняла, когда добежала. Ну — когда доковыляла. Праздничные туфли на лугу — это не туфли, это наказание. Я их сняла на мосту и бежала босиком, с туфлями в одной руке и запиской в другой. Волосы лезли в глаза. Подол цеплялся за клевер.

Тим был уже там. На коленях. Около ближайшей коровы — рыжей, с белым пятном на лбу, это Звёздочка, Торвальдова. Он держал два пальца у неё на шее. Под челюстью.

— Дышит, — сказал он. Не оборачиваясь. — Сердце ровное. Медленное. Как во сне.

Я опустилась на колени рядом. Звёздочка лежала на боку, вытянув ноги, с закрытыми глазами. Бок поднимался и опускался. Медленно. Ровно. Из ноздрей — тёплый пар.

Спала.

Сорок коров на лугу — спали.

Пастух Йоханнес под дубом — спал. С дудочкой на груди. Храпел.

Собака — спала. Дёргала лапами. Ей что-то снилось.

— Как от Моти, — сказала я. — Когда она визжит. Падаешь — и спишь. Потом встаёшь, голова гудит.

— Да, — сказал Тим.

— Но Мотя — в школе. Она спит. Я её сама утром… — Я замолчала. — Это не Мотя.

— Нет, — сказал Тим.

— Это — много, — сказала я. — Ты слышал. Не одна. Много. Хором.

Тим посмотрел на меня.

Потом — на край луга. Туда, где луг упирался в Мглистый лес. Где начинались первые ели — тёмные, высокие, с серыми бородами лишайника на ветках.

— Нюхай, — сказал он.

* * *

Я нюхала.

Я встала. Отряхнула коленки. Убрала волосы за уши — они сразу выпали обратно. Тим молча полез в карман, достал что-то и протянул мне.

Шнурок. Кожаный. Чёрный. От сапога, что ли. Запасной.

Я посмотрела на шнурок. На него.

— Завяжи, — сказал Тим. — Ты так не учуешь. У тебя волосы в носу.

Я завязала. Хвост. Кривой, наспех. Шнурок пах ваксой.

Пошла к лесу.

Медленно. Против ветра. Ветер теперь дул от леса — сменился, пока мы бежали. Повезло.

Клевер. Тимофеевка. Коровы — тёплый, сладкий, молочный запах. Навоз — свежий. Пастушья дудочка — бузина. Собака — мокрая шерсть, псина.

Я шла. Тим — за мной. В трёх шагах. Не мешал.

Ближе к лесу коровий запах стал слабее. Лес — сильнее. Ель. Смола. Мох. Сырость. Грибы — рано ещё для грибов, но пахнет — подосиновики будут через неделю. Муравейник — справа, большой, кислый.

И — у самой опушки, под первой елью, — поляна.

Маленькая. Шага три в поперечнике. Трава примята. Кругом. Как будто тут кто-то стоял. Долго. Переступал с ноги на ногу.

Я остановилась на краю.

— Не входи, — сказал Тим. Сзади.

— Я не вхожу.

— Ты уже наклонилась.

— Наклониться — не войти.

Я опустилась на корточки. На самом краю. И закрыла глаза.

Не подглядывала.

Почти.

* * *

Дёготь.

Берёзовый. Тот же. Сапоги. Здесь — сильно. Он стоял долго. Дёготь впитался в траву.

Ваниль. Южная. Дорогая. Тоже здесь. Слабее, чем дёготь, но — есть.

Войлок. Мокрый. Овечий.

И — мандрагоры.

Я их узнала сразу. Двенадцать лет нюхаю. Молочко. Горечь. Свежий огурец. Так пахнет Мотя, когда её только что полили. Так пахнет Груня. Так пахнет Шпулька — пахла, вчера, в грядке.

Здесь — много. Не одна. Не две. Пять? Семь? Запахи путались. Смешивались. Одни — посильнее, другие — совсем слабые, детские.

И все — кислые.

Мандрагоры не пахнут кислым. Никогда. Только когда им плохо. Когда Мотя три года назад болела — у неё завелась корневая гниль, тётя Агата её месяц выхаживала, — она пахла так. Кислым молоком. Страхом.

Эти — пахли страхом.

Я открыла глаза.

— Здесь были мандрагоры, — сказала я. Голос у меня сел. — Много. Пять или больше. Маленькие. В клетках — я не знаю, в чём, но в чём-то, и им было страшно. Он их принёс сюда. Поставил. И стоял. Долго. А потом…

Я не договорила.

— А потом они завизжали, — сказал Тим. — Все сразу. На стадо. Как по команде.

— Мандрагоры не визжат по команде, — сказала я. — Мотя визжит, когда хочет. Когда злится. Её никто не может заставить. Ни тётя Агата. Ни граф. Никто.

— Мотя — взрослая, — сказал Тим. — Ей пятьдесят. Её никто никогда не учил визжать по команде. — Пауза. — А маленьких — можно научить.

Я смотрела на него.

«Потому что их легче научить».

Он сказал это вчера. Над ямкой. Я не поняла.

Теперь — поняла.

— Кто-то учит их, — сказала я. — Шпульку. Колечко. Пяльцы. Визжать. Когда скажут. — Голос у меня задрожал. — Это… это как собак учат. Палкой. Да? Страхом.

Тим молчал.

Потом присел рядом со мной на корточки. Сапоги скрипнули. На левом — мой след. Пыльный. Он его не вытер.

— Ещё что-нибудь, — сказал он. Тихо. — Нелли. Что-нибудь ещё.

Я снова закрыла глаза.

Дёготь. Ваниль. Войлок. Мандрагоры. Страх.

И — под всем этим — дым.

Не печной. Не костровой. Не табачный. Особый. Сладковатый, горьковатый, с привкусом воска и тлеющей гнилушки. Так пахнет… так пахнет у Олафа в саду. У Олафа ульи. Он, когда к ним лезет, — разжигает в такой жестяной коробочке с мехами труху, и дымит на пчёл, чтобы они не кусались.

— Дымарь, — сказала я. — Пасечный. Гнилушка и воск. И мёд. — Я открыла глаза. — У него на одежде — дым от дымаря. Он был на пасеке. Недавно. Или он — пасечник.

Тим что-то быстро записал в блокнот.

— И сургуч, — сказала я. — Опять. Красный. С киноварью. Совсем чуть-чуть. Здесь — на траве. Как будто что-то запечатанное лежало. Письмо. Или — свёрток.

Тим записал.

Поднял голову. Посмотрел на меня. Долго.

— Ты стала лучше, — сказал он. Опять.

— Ты это уже говорил.

— Я повторяю, — сказал Тим, — потому что это — правда.

Я не знала, что с этим делать.

Я встала. Отряхнула коленки.

— Где у нас в округе пасеки? — спросила я.

— Олафова, — сказал Тим. — У храма. Шесть ульев. — Пауза. — И старая, в Мглистом лесу. На Черничной вырубке. Брошенная. Пасечник умер лет пятнадцать назад.

— Откуда ты знаешь?

— Я в девять лет там мёд воровал, — сказал Тим. — Пасечник в меня башмаком кинул.

Я засмеялась.

Сама не поняла как.

Тим посмотрел на меня. На мой смех.

Уголок рта. Справа.

* * *

Коровы проснулись через час.

Сами. Одна за другой. Вставали, мотали головами, мычали — обиженно, недоумённо, — и шли пить к реке. Как будто ничего не случилось.

Пастух Йоханнес проснулся последним. Сел под дубом. Посмотрел на дудочку. На нас.

— Я задремал, — сказал он. Виновато.

— Что вы слышали? — спросил Тим. — Перед тем как задремать.

Йоханнес подумал.

— Как будто, — сказал он медленно, — как будто кто-то мне в уши — иголками. Тыщей иголок. Тоненько-тоненько. — Он потёр ухо. — А потом — темно. Как в погребе.

— Видели кого-нибудь? У леса?

Йоханнес подумал ещё.

— Нет, — сказал он. — Нет. Никого. — Пауза. — Только запах был. Перед тем. Сладкий такой. Как от булки с ванилью. Я ещё подумал — откуда тут булки? Бруна вроде не пекла.

Тим записал.

К нам с моста шли люди. Много. Весь город, кажется. Впереди — граф. Высокий, тёмный, с сединой на висках, в простой куртке без всяких нашивок. Он не носит нашивок. Он говорит, что его и так все знают. За ним — папа Лукас. За ним — Гуннар со стражей. За ними — все.

Граф подошёл. Посмотрел на коров, которые шли к реке. На Йоханнеса. На поляну у опушки.

На Тима.

На меня. На мои босые ноги, на праздничное платье в травяных пятнах, на волосы, завязанные чёрным шнурком.

Ничего не сказал.

Граф никогда ничего не говорит сразу. Сначала смотрит.

— Докладывай, — сказал он Тиму.

Тим доложил.

Коротко. Сухо. Ровно. Как граф. Мандрагоры — пять или больше. Маленькие. В клетках. Визг — по команде. Запахи: дёготь, ваниль, войлок, дым от дымаря, сургуч. Предположительно — старая пасека на Черничной вырубке. Свидетель — пастух, слышал «иголки», учуял ваниль.

— Кто учуял? — спросил граф.

— Нелли, — сказал Тим.

Граф повернулся ко мне.

— Нелли, — сказал граф. И помолчал. — Дым от дымаря — под дёгтем?

— Под дёгтем и мандрагорами, — сказала я. — Слабо. Но — есть.

Граф смотрел на меня.

Граф — это человек, который слышит ложь звоном в ушах. Двенадцать лет назад, когда я была маленькая, мне казалось, что он может услышать всё. Даже то, что я думаю. Я при нём боялась думать.

Сейчас тоже.

— Хорошо, — сказал граф. — Очень хорошо.

И отвернулся. К лесу.

Папа Лукас у него за спиной — показал мне большой палец. И подмигнул.

* * *

— Правило третье, — сказал Тим.

Мы стояли у моста. Вечером. Коровы — в хлеву. Граф с Гуннаром и стражей — уехали на Черничную вырубку. Тима не взяли. Граф сказал — «ты остаёшься. На заставе. С Ингрид. Сторожи сад».

Тим не спорил. Но я видела — у него ходили желваки.

— Что — правило третье? — спросила я.

— Летняя пара помогает друг другу в деле, — сказал Тим. — Он — ей. Она — ему.

— Я знаю. Пим читал.

— Ты помогаешь мне, — сказал Тим. — Нюхаешь. Мандрагоры, вор, пасека — это теперь дело заставы. Граф сказал — моё. Мне нужен нос. Лотта — королевский нюхач, у неё десять дел по всему округу, её граф каждую неделю куда-то посылает. — Пауза. — Мне нужна ты.

Я посмотрела на него.

«Мне нужна ты».

Он сказал это — как граф говорит «мне нужен отчёт к утру».

Сухо.

Деловито.

Без ушей.

У него уши — не покраснели.

Значит — правда. Ему нужен нос. Мой нос.

Ничего больше.

— А ты? — спросила я. — Ты — мне?

Тим посмотрел на меня.

— У тебя экзамен, — сказал он. — В сентябре. Королевский. Тебе нужно тренироваться. Каждый день. На живых людях. — Пауза. — Тренируйся на мне.

— На тебе?

— Каждое утро, — сказал Тим. — Я прихожу. Ты нюхаешь. Говоришь — где я был, что ел, с кем говорил, что держал в руках. Я записываю. Проверяем. — Он помолчал. — Так экзамен и сдают. Я спрашивал в Сольмаре. У тех двоих, кто сдал. Им давали чужих людей. Незнакомых. И надо было рассказать про них всё. По запаху.

Я молчала.

Я не знала, что он спрашивал.

В Сольмаре. У тех двоих. Про экзамен.

Когда?

— Когда? — спросила я.

— Что — когда?

— Когда ты спрашивал? Про экзамен?

Тим помолчал.

— Неважно, — сказал он.

Уши.

Покраснели.

* * *

Мы договорились.

Это было похоже на договор тёти Агаты с графом. Про который все в Тихом Броде знают наизусть — «Пункт четвёртый: никаких поцелуев (кроме случаев, когда этого требует публика)». Тётя Агата говорит, что подписала его, скрестив пальцы под столом. Граф говорит, что слышал звон.

У нас не было бумаги. Мы просто стояли у моста и говорили.

Я сказала: «Пункт первый. Я нюхаю твоё дело. Ты не мешаешь. Не говоришь "не входи", "не трогай", "отойди"».

Тим сказал: «Пункт первый. Ты нюхаешь моё дело. Ты не лезешь первой. Туда, где опасно».

Я сказала: «Это — не пункт. Это — запрет».

Тим сказал: «Это — пункт».

Мы смотрели друг на друга. Через три шага.

Я сказала: «Пункт второй. Ты приходишь каждое утро. В семь. Я тебя нюхаю. Ты не врёшь».

Тим сказал: «Я не вру».

Я сказала: «Ты врёшь ушами».

Тим замолчал.

Я сказала: «Пункт третий. Мы танцуем на праздниках. Ходим в храм. Как положено. Чтобы Бруна не трогала».

Тим сказал: «Хорошо».

Я сказала: «Пункт четвёртый. На Урожайник — сжигаем записку. Без обид».

Тишина.

Река шумела под мостом.

Тим смотрел на меня.

Долго.

— Хорошо, — сказал он. — Без обид.

Уши — не покраснели.

Совсем.

Значит — правда.

Он хочет сжечь.

Я кивнула.

Повернулась.

И пошла домой. Не бегом. Пешком. Медленно.

Впервые за двенадцать лет — пешком.

* * *

В полночь я снова стояла у круглого окна.

В ночной рубашке. С распущенными волосами — я их так и не заплела. Шнурок от сапога лежал на подоконнике. Рядом с пробирками.

Я его не отдала.

Забыла.

По мосту шёл человек с фонарём. Высокий. В куртке — теперь в куртке.

Шёл к мельнице.

Я смотрела.

Колокол на ратуше пробил полночь.

Внизу, у двери аптеки, — никакого Фили. Филя спал. Я проверила.

Я надела вязаную кофту. Сверху — платок. Туфли — уличные.

Спустилась. Девятую ступеньку — перешагнула.

Пункт первый. Я нюхаю его дело.

Это — его дело.

* * *

Он сидел там же. Под вязом. На сене.

Только сена было больше. И рядом — двое. Стражники. С полынью во рту — я учуяла. Один — Свен, Гуннаров племянник. Второй — Йорген-младший, сын трактирщика. Они сидели у ограды, по обе стороны калитки, с фонарями и с дубинками.

Свен увидел меня. Кивнул. Ничего не сказал — у него полынь во рту.

Я подошла к вязу.

— Ты пришла, — сказал Тим. Не оборачиваясь.

— Пункт первый, — сказала я. — Я нюхаю твоё дело.

— Пункт первый, — сказал Тим, — ты не лезешь первой.

— Я не лезу. Я сижу.

И села. На сено. В одном шаге.

Тим ничего не сказал.

Только — подвинулся. Чуть-чуть. Чтобы мне было место. Под вязом. Где не дуло.

* * *

Вор пришёл в три.

С туманом.

Туман поднялся от реки — как всегда летом под утро, низкий, белый, по колено. Пополз по лугу. Затопил Сестрин сад. Горшки торчали из него, как кочки на болоте.

Свен у калитки задремал. Я слышала — он засопел. Йорген-младший — нет. Он ходил вдоль ограды. С фонарём.

А потом я учуяла.

Ваниль.

Сначала — чуть-чуть. Как будто где-то далеко кто-то открыл банку с южной ванилью. Потом — сильнее. Ближе. С той стороны ограды. С той, где луг упирается в ивняк у реки. Где нет калитки. Где ограда ниже — Торвальд не доделал, у него железо кончилось.

Я схватила Тима за рукав.

Он не спал. Он уже повернул голову. Туда же.

— Ваниль, — шепнула я. — Там. У ивняка. Дёготь. Войлок.

Тим кивнул.

Встал. Беззвучно.

Нож — в руке. Я не видела, как он его достал.

— Сиди, — шепнул он.

— Пункт первый…

— Сиди, Нелли.

И пошёл. В туман. Вдоль ограды. Пригнувшись. Сапоги — не скрипели. Я не знаю, как он это делает. Эти сапоги скрипят, когда он садится на корточки. А когда крадётся — нет.

Столица.

Я сидела.

Секунду.

Две.

Ваниль усилилась. И к ней прибавилось — мандрагоры. Молочко. Горечь. Огурец. Кислое.

Нет. Не кислое. Свежее. Здешнее. Это — наши. Из грядки. Ростки.

Кто-то был у грядки.

Не у ивняка. Тим пошёл к ивняку. А ваниль — уже у грядки. С другой стороны. Обошёл. Пока Тим крался.

Я вскочила.

— Тим! — закричала я. — Не там! Грядка!

И побежала.

Через ограду. Не через калитку — прямо через ограду, она мне по пояс, я через неё с шести лет лазаю. Хмель схватил меня за подол — я дёрнула, подол треснул. Через горшки. Через туман.

К грядке.

* * *

Над грядкой стоял человек.

Я видела его в тумане — тенью. Невысокий. В чём-то длинном — плащ? Балахон? С капюшоном. Лица не видно. На руке — рукавица. Толстая, серая, войлочная.

В рукавице — совок.

Он уже наклонился. Уже вставил совок в землю. Рядом с Пуговкой.

Пуговка пищала. Тоненько. Как цыплёнок.

Я не думала.

Я прыгнула.

Не на него. На грядку. Животом. Прямо на Пуговку. Накрыла её руками. Ладонями. «Зелёной рукой».

Пуговка под моими ладонями — обожгла. Как крапива. Свежая мандрагора всегда жжётся, если её трогать без рукавицы.

Мне было всё равно.

— Не отдам, — сказала я в землю. — Не отдам. Не отдам.

Человек надо мной замер.

Я чуяла его. Совсем близко. Ваниль — густая, как сироп. Дёготь — от сапог, прямо у моего лица. Войлок — рукавица у моего плеча. Дым от дымаря — от плаща.

И — сургуч.

И — ещё что-то. Совсем слабо. Под всем этим. Под ванилью.

Знакомое.

Очень-очень знакомое.

Я не успела понять — что.

— Нелли! — Тим. Сзади. Из тумана. Бегом.

Человек надо мной дёрнулся. Совок выскользнул из земли. Человек отпрыгнул — легко, быстро, не по-стариковски. Развернулся.

И побежал.

Через ограду — там, где Торвальд не доделал. В ивняк. К реке.

Тим промчался мимо меня. Мимо грядки. За ним.

— Свен! — крикнул он на бегу. — Йорген! К реке! Отрезайте!

Свен проснулся. Вскочил. Упал — запутался в собственной дубинке. Йорген-младший побежал с фонарём. Фонарь болтался. Свет метался по туману.

Я лежала на грядке. Животом. С Пуговкой под ладонями.

Пуговка перестала пищать.

Она дрожала. Мелко-мелко. Как цыплёнок под наседкой.

И — я почувствовала — прижалась. К моим ладоням. Своими крошечными листиками. Как Шпулька когда-то — нет, как Пуговка тогда, в одиннадцать лет, когда я плакала, а она приползла ко мне на колени.

— Тихо, — сказала я. — Тихо. Я здесь.

Руки жгло. Сильно.

Мне было всё равно.

* * *

Тим вернулся через полчаса.

Один. Мокрый по пояс. В тине. Без фонаря — фонарь утопил Йорген-младший.

— Ушёл, — сказал он. Глухо. — Лодка. У него в ивняке была лодка. Он прыгнул — и вниз по реке. В тумане. Я не видел, куда.

Он подошёл к грядке. Посмотрел на меня.

Я сидела рядом с Пуговкой. На коленях. Держала ладони над ней — не касаясь, но близко. Чтобы она чувствовала, что я здесь.

Тим посмотрел на мои ладони.

Красные. Вздувшиеся. В волдырях. Как будто я час держала их в крапиве.

Он опустился на колени. Рядом. В тину, в землю, в мокрую траву. Сапоги — зеркальные — погрузились в грязь.

Он не заметил.

Он взял мои руки. Обе. В свои. Осторожно. Перевернул ладонями вверх. Посмотрел.

— Ты её трогала, — сказал он. Голосом, которого я у него никогда не слышала. Ни в детстве. Ни сейчас. — Без рукавицы. Свежую.

— Он её уносил.

— Нелли. Ты её трогала без рукавицы.

— Он её уносил, Тим!

Он смотрел на мои ладони.

Потом — молча — полез в карман. Достал мешочек. Полынь. Высыпал на ладонь. Плюнул. Растёр в кашицу. Пальцами.

И стал мазать мне ладони.

Осторожно. Медленно. Каждый волдырь.

Полынь жгла — сильнее мандрагоры. Я зашипела.

— Терпи, — сказал Тим. — Мотя меня так мазала. Когда мне было десять. Когда я её первый раз из горшка выронил — и поймал. Голыми руками. — Он не поднимал глаз. — Неделю ложку держать не мог.

— Я не знала.

— Никто не знал, — сказал Тим. — Мотя сказала — не говори Агате. Агата расстроится. — Пауза. — Мотя меня ночью мазала. Сама. Листьями. Я руки к горшку подносил — она мазала.

Я смотрела на его склонённую голову. На вихор. На мокрые волосы, в которых застряла тина.

Он мазал мне ладони полынью.

Как Мотя — ему. Тринадцать лет назад.

— Тим, — сказала я.

— М?

— Он пах чем-то знакомым.

Тим поднял голову.

— Кто?

— Вор. Под ванилью. Под дёгтем. Совсем чуть-чуть. Что-то… — Я закрыла глаза. Попробовала вспомнить. — Что-то, что я знаю. Давно. С детства. Но не могу вспомнить — что.

Тим смотрел на меня.

— Вспомнишь — скажи, — сказал он.

— Скажу.

Он доделал. Вытер руки о траву. Встал.

Сапоги — в грязи. По колено. Мой пыльный след на левом — исчез. Под тиной.

Он посмотрел на сапоги.

Я посмотрела на сапоги.

— Ты их месяц будешь чистить, — сказала я.

— Неделю, — сказал Тим.

— Ты раньше босиком ходил.

Тим посмотрел на меня.

— Раньше, — сказал он, — мне было нечего беречь.

И отвернулся. К Свену, который всё ещё распутывался с дубинкой.

* * *

А на грядке — у моих колен — Пуговка вдруг вытянулась.

Совсем чуть-чуть. На полпальца. Как будто за одну ночь выросла.

И развернула листики.

Пять крошечных листиков. Светло-зелёных.

И один — шестой — новый.

Он раскрылся прямо у меня на глазах. Медленно. Как будто кто-то разворачивал записку.

Я смотрела на него.

Он был — не зелёный.

Он был — синий.

Как платье, в котором я танцевала у костра четыре года назад.

Глава 5.

Тим

.

Сто пятьдесят два письма

Сапоги я чистил до четырёх утра.

Не неделю. Одну ночь. Я сказал «неделю», чтобы она не думала, что я буду чистить всю ночь. Она бы подумала, что я — дурак. Что столичный. Что сапоги мне дороже мандрагоры.

Это неправда.