Жених по жребию, или Нюхачка из Тихого Брода

Но чистить всё равно надо.

Тина. Глина. Речной песок в швах. Дёготь — не мой, чужой, с травы у грядки, я в него вляпался коленом. Я сидел на крыльце заставы, на нижней ступеньке, с банкой ваксы, тряпкой и щёткой, и чистил. При свете фонаря. Ингрид спала наверху. Писарь Якоб спал за столом в конторе, уронив голову на опись изъятого. Река шумела.

Чистить сапоги — это как нюхать для Нелли. Пока чистишь — думаешь. Руки работают, голова свободна.

Я думал о её ладонях.

Красные. Вздувшиеся. В волдырях. Она держала их над Пуговкой. Не касаясь. Близко. Чтобы та чувствовала, что она рядом.

Она не плакала. Она сказала — «он её уносил, Тим». Как будто это всё объясняет.

Это — всё объясняет.

Это — Нелли.

Я тёр левый сапог. Тот, на котором был её след. Пыльный. С каблучком. Она наступила нарочно. Сказала — «проверка». Что я живой. А не столичный.

След ушёл под тину. Теперь — под ваксу.

Мне было жалко.

Это глупо. Это — след от туфли на сапоге. Его надо было стереть ещё на площади.

Я не стёр.

* * *

Я не помню, откуда я взялся.

Это — правда. Я не помню мать. Не помню отца. Не помню, где родился. Первое, что помню, — Глинск. Приют при храме. Каменный пол. Холодно. Сорок мальчишек. Сестра Берта с розгой.

Мне было, наверное, четыре.

Потом — я сбежал. В шесть. Не помню как. Помню — телега с сеном. Ехала на север. Я в ней спал. Проснулся — Тихий Брод.

Три года я жил, как живут такие, как я. Где придётся. У Бруны на сеновале — когда она не замечала. Потом — замечала, но делала вид, что нет. Под мостом — летом. В конюшне «Хромого гуся» — зимой. Йорген ругался, но не выгонял. Бегал с поручениями. Воровал яблоки. Мёд у пасечника на Черничной вырубке — тот кинул в меня башмаком, я до сих пор помню, каким. Левым. С заплаткой.

Мне было десять, когда приехала Агата.

Она поймала меня в своём саду. На яблоне. Я думал — выдерет. Или позовёт стражу. А она посмотрела на меня снизу вверх и сказала: «Бери. Только не зелёные. От зелёных живот болит». И наняла. За медяк в день и обед.

Медяк я до сих пор храню. Первый. С дыркой — я его на шнурок повесил. Он у меня в ящике. Вместе с письмами.

Через неделю Агата сунула мне в руки мешок. Тяжёлый. Холщовый. Из мешка на меня смотрели две крошечные чёрные бусинки.

«Это Мотя, — сказала Агата. — Неси осторожно. Если уронишь — она завизжит. Если завизжит — все упадут».

Я понёс.

Уронил через три шага. Поймал — голыми руками. Мотя не завизжала. Она посмотрела на меня из мешка, на мои ладони, которые сразу пошли волдырями, — и сказала: «Болван». Скрипуче.

И я понял, что меня приняли.

* * *

Нелли мне было — никто.

Сначала.

Ей было шесть. Она была внучкой мэтра Гроссе. Того, который продавал «универсальную микстуру» и гонял меня от аптеки. Она болела горловой жабой. Агата её вылечила ночью. Потом Нелли пришла с дедом к Агате — благодарить. Розовощёкая. С двумя косичками. В синем платьице. С букетиком ромашек.

Ромашки она отдала Агате.

А мне — показала язык.

Через неделю она начала за мной ходить.

В двадцати шагах. За заборами. Прячась за деревьями, за бочками, за углами. Думая, что я не вижу.

Я видел.

Все видели. Бруна видела. Гуннар видел. Олаф на костыле видел. Даже Мотя из мешка видела. Мотя говорила: «Тимофей, за тобой опять ходит маленькая Гроссе. Как корова за берёзой».

Это не я придумал. Это Мотя.

Я потом повторял. Нелли злилась. Я повторял ещё.

Она ходила за мной шесть лет.

Таскала мне пирожки. Хельгины, с капустой. Совала в карман, пока я не видел. Я видел. Я делал вид, что не вижу. Потому что, если бы я сказал «спасибо», она бы перестала. Она такая. Ей надо, чтобы — тайком.

Она лазила за мной на заборы. На крышу школы. На иву у мельницы. Падала. Сбивала коленки. Не плакала. Никогда не плакала. Говорила: «Это называется — проверка».

Она подглядывала. Из-под Мотиной повязки. Из-за угла. Из окна. За мной. За Агатой. За графом. За всеми.

Она всё видела.

А я…

Я был сирота, которого Агата подобрала на яблоне.

А она — внучка Гроссе. Дочка Хельги. Падчерица Лукаса. Племянница Ильзы. Ученица Лотты. Любимица Моти. У неё было столько семьи, что не помещалось за столом. Я знаю. Я иногда ужинал у них. Хельга сажала меня с краю, на табуретку. Табуретка шаталась. Мэтр Гроссе ворчал. Лукас шутил. Ильза взрывала что-нибудь на кухне. А Нелли сидела напротив. И смотрела. И таскала мне под столом котлеты.

У меня не было ничего.

Даже фамилии.

* * *

Урожайник. Четыре года назад.

Мне было восемнадцать.

Граф за неделю до этого вызвал меня в кабинет. Сказал: «В столичной школе сыска есть место. Внеочередное. Я могу тебя рекомендовать. Четыре года. Потом — служба. Если хочешь».

Я хотел.

Я хотел этого с двенадцати. С тех пор как бегал за графом по лесу, когда искали Ильзу. С тех пор как держал Мотю в седельной сумке, когда искали Лотту. Я хотел быть — как он. Человеком, которого все знают. У которого есть имя.

Но я сказал графу: «Я подумаю».

Граф посмотрел на меня. Долго.

Граф слышит ложь звоном. Я тогда не врал. Я правда собирался думать.

О Моте — кто её будет носить.

Об Агате — кто будет помогать в школе.

О…

Я не знал, о ком ещё. Тогда — не знал.

А на Урожайник — узнал.

* * *

Костёр. Площадь. Все пляшут.

Я стою с графом и Лукасом. Кружка сидра. Смотрю в огонь. Думаю о столице.

И тут — она.

Обходит костёр. Встаёт рядом.

На ней синее платье. Новое. Хельга шила — я видел, как Хельга неделю сидела вечерами у окна. Синее, как небо в мае. С белым воротничком.

И коса.

Одна. Не две. Впервые.

Как у Лотты.

Я посмотрел на неё — и у меня что-то случилось. В груди. Как будто я проглотил уголёк из костра.

Ей было четырнадцать.

Я это знал. Я это помнил. Я каждый день это помнил.

Но она стояла в синем платье, с одной косой, и от неё пахло лавандой. И ей было — не шесть. Не десять. Не двенадцать.

И я испугался.

Так, как не пугался никогда. Даже когда Корвин в подвале у Крейна сказал Агате: «Мальчишка, который только что выпрыгнул в окошко. Тим, кажется? Сирота». Даже тогда — не так.

И я сказал первое, что пришло в голову. Самое глупое.

«Ты чего так вырядилась, Нелли? Тебя Бруна в пирог запечь хочет?»

А она сказала: «Когда я вырасту — я на тебе женюсь».

И поцеловала.

В щёку. Быстро. Неловко. Куда-то между щекой и ухом.

И убежала.

* * *

Я стоял у костра.

Не помню сколько.

Лукас что-то говорил. Я не слышал. Граф смотрел на меня. Граф слышит ложь. Граф видит всё.

Граф сказал: «Тим».

Я сказал: «Я поеду».

Граф сказал: «Когда?»

Я сказал: «Завтра».

Граф помолчал. Потом сказал: «Хорошо».

Он не спросил почему.

Он и так знал.

* * *

Я не попрощался.

Я пришёл в пять утра на кухню школы. Агата уже не спала — у неё тогда Эрик был маленький, он плохо спал. Она сидела у печки с ним на руках. Я сказал — «я уезжаю». Она сказала — «я знаю, Рэй сказал». Я сказал — «передайте всем».

Всем.

Я не мог сказать — «передайте Нелли». Потому что тогда Агата бы спросила — что передать? И я бы не знал.

Что передать?

«Нелли, я тебя не забуду»? Она бы подумала — как сестру. Как маленькую.

«Нелли, ты не маленькая»? Ей четырнадцать. Она маленькая.

«Нелли, когда ты вырастешь — я вернусь»? Кто я такой, чтобы обещать? Сирота с медяком на шнурке.

Я ничего не сказал.

Я заплакал.

Агата обняла меня. Одной рукой. Другой держала Эрика.

Потом я поднялся к Моте. Мотя спала. Я не стал будить. Я постоял над горшком. Поправил листик, который загнулся. И ушёл.

Мотя потом неделю ни с кем не разговаривала. Мне Лукас написал.

Нелли — я не знаю. Лукас про Нелли не писал. Никто не писал.

Я не спрашивал.

* * *

Первое письмо я написал через неделю. В Сольмаре. В казарме школы сыска. Ночью. При свечном огарке.

«Нелли.

Я в Сольмаре. Тут большие дома. Пахнет не так, как дома. Ты бы учуяла — чем. Я не могу. Я только чую, что не так.

Тут нет Моти.

Ты её носишь? Не роняй. Если уронишь — лови в рукавице, не голыми руками.

Тим».

Я его не отправил.

Я его прочитал утром — и понял, что не могу. Что в нём — неправильно. Что я пишу про Мотю, а думаю — не про Мотю.

Я его положил в ящик. Деревянный. Из-под сургуча — нам в школе выдавали сургуч для учебных донесений, в таких ящиках.

Через неделю — второе.

Через неделю — третье.

Каждое воскресенье. Вечером. После учёбы. Перед сном.

Сто пятьдесят два воскресенья.

Сто пятьдесят два письма.

Ни одного не отправил.

* * *

Я знаю, что это глупо.

Ингрид говорит — «это не глупо, это клинически». Ингрид знает. Она нашла ящик на втором году. Случайно. Искала у меня в сундуке запасные шнурки. Нашла ящик. Открыла. Прочитала одно — первое попавшееся. Девяносто третье.

Потом пришла ко мне. Села напротив. Положила письмо на стол.

Сказала: «Тим. Кто такая Нелли?»

Я сказал: «Никто».

Ингрид сказала: «Ты ей девяносто три письма написал. Никому. Про то, как пахнет столичный рынок. Про то, как ты научился танцевать. Про то, как графиня Ленц наступила тебе на ногу. Про то, что тут нет пирожков с капустой». Пауза. «Никому — так не пишут».

Я молчал.

Ингрид сказала: «Почему не отправляешь?»

Я сказал: «Ей четырнадцать». Потом поправился: «Пятнадцать».

Ингрид сказала: «И?»

Я сказал: «И она должна вырасти. Без меня. Сама. Чтобы потом — если захочет — сама выбрала. А не потому, что Тим из детства пишет письма каждую неделю».

Ингрид долго смотрела на меня.

Потом сказала: «Тим. Ты — дурак».

И ушла.

И больше никогда не открывала ящик. Только иногда, по воскресеньям, — стучала мне в дверь и спрашивала: «Сто какое?»

Я отвечал.

Она кивала и уходила.

* * *

Я вернулся в мае.

Граф написал — «есть застава. В Тихом Броде. Нужен человек. Свой». Я сказал — «еду». Ингрид сказала — «я с тобой». Я спросил — зачем. Она сказала — «у меня в Сольмаре никого. А у тебя в Тихом Броде — мандрагора. Хочу посмотреть на мандрагору».

Врала.

Она хотела посмотреть на Нелли.

Я въехал в Тихий Брод на почтовой телеге. В новых сапогах. В куртке с полынью. С ящиком под мышкой.

Первое, что я увидел, — площадь.

Второе — колодец.

У колодца стояли двое. Лотта — с тростью. И рядом с ней —

Я не узнал.

Секунду. Две.

Высокая. Ну — не высокая. Мне до плеча. Но — выросла. Тонкая. В голубом платье с большими карманами. Коса вокруг головы. Белая. Почти белая. На солнце — как лён. Веснушки на носу.

Она смеялась. Над чем-то, что сказала Лотта. Запрокинула голову. Между передними зубами — щербинка. Маленькая.

Щербинка была всегда. С шести лет. Молочные выпали — а щербинка осталась.

Я узнал по щербинке.

И перестал дышать.

Телега проехала мимо колодца. Медленно. Лошадь хромала.

Нелли повернула голову. Посмотрела на телегу.

На меня.

Долго.

Потом — отвернулась. К Лотте. Что-то сказала. Лотта засмеялась.

И всё.

Она меня не узнала.

Или — узнала. И отвернулась.

Я не знал, что хуже.

* * *

С мая я видел её каждый день.

Мы не разговаривали. Ну — разговаривали. «Доброе утро, господин младший дознаватель». «Доброе утро, госпожа младшая нюхачка». Она называла меня так нарочно. Чтобы было смешно. Чтобы было — далеко.

Я называл её так же.

Чтобы было — далеко.

Потому что если близко — я не знаю, что сделаю. Я двенадцать лет не знал, что делать с руками, когда она рядом. В детстве — дёргал её за косу. Теперь — нельзя. Теперь — держу их за спиной. Или в карманах. Или — на поясе. На ноже.

Ингрид говорит — «ты при ней стоишь, как будто тебя сейчас арестуют».

Я так и стою.

* * *

А вчера — жребий.

Меня не было в шляпе.

Я это знаю точно. Бруна при мне писала записки. В понедельник. У себя в пекарне. Я зашёл за пирогами. Бруна сидела за столом, высунув язык, и выводила имена. Восемнадцать. Я видел все. Себя — не видел.

Я сказал: «Бруна, я на службе».

Бруна сказала: «Знаю, Тимоша. Тебя нету». И показала на стопку. «Видишь? Тебя нету».

Меня не было.

А потом Нелли вытянула меня.

«Тим Полынав».

Почерком Бруны. С ошибкой.

Я стоял у заставы. И смотрел на неё.

На её волосы.

Она расплела косу.

Я никогда не видел её с распущенными. Никогда. Ни в шесть, ни в десять, ни в четырнадцать. Они у неё — до пояса. Белые. Как лён на солнце. Тяжёлые. Ветер их поднимал — и они летели. Через площадь. Я чуял лаванду. Через всю площадь.

Бруна сказала — «Господин младший дознаватель! Подойдите!»

Я подошёл.

Бруна сказала — «Вы протестуете?»

Я должен был сказать «да». Я — на службе. Меня нет в жребии. Это — ошибка. Это — подлог. Я — сыщик. Я обязан протестовать против подлога.

Я посмотрел на неё.

На её волосы.

На записку у неё в руке.

И подумал: это — лето. Одно лето. Потом — сентябрь. Экзамен. Сольмар. Она сдаст — она сдаст, я знаю, у неё нос лучше, чем у тех двоих, что сдали, я их нюхательные отчёты читал. Она сдаст — и её оставят в Сольмаре. Королевских нюхачей оставляют в столице. Лотта — единственная, кто вернулась. Потому что у Лотты здесь Петер.

А у Нелли здесь — что?

Не я.

Она уедет.

Это — последнее лето.

И я сказал: «Нет. Не протестую».

* * *

«Без обид», — сказала она вечером. У моста.

«Пункт четвёртый. На Урожайник — сжигаем записку. Без обид».

Я сказал — «хорошо».

Уши — не покраснели. Я знаю. Я специально следил.

Потому что я не врал.

Если она хочет сжечь — я сожгу. Без обид. Я ей это должен. За четыре года. За то, что уехал. За то, что не попрощался. За сто пятьдесят два воскресенья, которые она не знала, что я про неё думаю.

Она хочет сжечь.

Значит — сожгу.

* * *

Граф вернулся с Черничной вырубки в шесть утра.

Я как раз закончил левый сапог. Поставил рядом с правым. Сапоги блестели. Оба. В них отражался фонарь.

След исчез.

Граф спешился у крыльца. Посмотрел на сапоги. На меня. На банку ваксы.

Ничего не сказал.

Сел рядом. На ступеньку. Граф иногда так делает. Садится рядом — и молчит. Он так сидел с Агатой, когда она плакала по бабушке. С Лоттой, когда она узнала про мать. Со мной — в тот день, когда я рассказал ему, что не помню, откуда взялся.

— Пасека, — сказал граф.

— Да?

— Пустая. Но — недавно. Три дня назад. Может, четыре. В омшанике — где пчёл на зиму ставят — клетки. Были. Следы от них на земляном полу. Шесть. Маленькие. — Пауза. — Зола от дымаря — свежая. Войлок — клочья на гвозде. Дёготь — на пороге.

— А мандрагоры?

— Увёз, — сказал граф. — Знал, что мы придём. После коров — знал. Это был не вызов. Это была — проба.

— Проба чего?

Граф молчал.

Потом полез во внутренний карман. Достал что-то. Маленькое. Красное.

Положил мне на ладонь.

Кусочек сургуча. С ноготь. Отломанный от печати. На нём — половинка оттиска. Буквы. По кругу.

«…ВСКИЙ РЕ…»

— На полу в омшанике, — сказал граф. — У двери. Наступили — и отломали.

Я смотрел на сургуч.

«…ВСКИЙ РЕ…»

Королевский. Реестр? Регент? Ревизор?

— Это — королевская печать, — сказал я.

— Это — королевская печать, — сказал граф.

Тишина.

Река шумела. Колесо мельницы за рекой — бух-плеск, бух-плеск. Ганс-мельник встал.

— Тим, — сказал граф. — Сегодня пришло письмо. Из Сольмара. Вчерашним дилижансом. Я распечатал по дороге.

Он достал письмо. Развернул. Протянул мне.

На бумаге — королевский герб. Подпись — какого-то секретаря из канцелярии двора. Печать — красный сургуч. С киноварью. Целая. По кругу — «КОРОЛЕВСКИЙ РЕЕСТР ЗАПОВЕДНЫХ САДОВ И РАСТЕНИЙ».

«…ВСКИЙ РЕ…»

«Настоящим уведомляем, что в целях внесения так называемого "Сестрина сада" в г. Тихий Брод в Королевский реестр заповедных садов и растений, а также в целях обеспечения его охраны, в Тихий Брод направляется королевский смотритель заповедных садов господин Юлиус Брандт. Прибытие — 24 июня. Просим оказать содействие».

Я читал.

Два раза.

— Двадцать четвёртое, — сказал я. — Это — послезавтра.

— Послезавтра, — сказал граф.

— А сургуч на пасеке — три-четыре дня назад.

— Три-четыре дня назад, — сказал граф.

Мы посмотрели друг на друга.

— Совпадение? — спросил я.

Граф встал. Отряхнул колени.

— Я не верю в совпадения, — сказал он. — И ты — тоже. Я тебя учил.

Он пошёл к лошади. Остановился. Обернулся.

— Тим.

— Да?

— Нелли учуяла сургуч? Под дёгтем? На грядке?

— Да.

— Первая?

— Первая. До всех. Я — не учуял. Лотты не было.

Граф помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Держи её рядом. Она нам нужна.

Он сел на лошадь. Уехал.

А я сидел на крыльце. С сургучом в одной руке. С письмом — в другой.

«Держи её рядом».

Граф — это человек, который слышит ложь. Граф никогда не говорит лишнего.

Граф сказал — «она нам нужна».

Нам.

Делу.

Я посмотрел на сапоги.

Блестели.

Оба.

* * *

Ингрид спустилась в семь. Растрёпанная. С яблоком.

Посмотрела на меня. На сапоги. На сургуч.

— Ты всю ночь чистил? — спросила она.

— Нет.

— Уши, — сказала Ингрид.

Я схватился за уши.

Ингрид села рядом. Откусила яблоко.

— Она тебя вытянула, — сказала Ингрид.

— Знаю.

— Тебя не было в шляпе.

— Знаю.

— Кто подложил?

— Не знаю.

Ингрид жевала. Медленно. Глядя на реку.

— Тим, — сказала она. — Сегодня воскресенье.

Я молчал.

— Сто пятьдесят третье, — сказала Ингрид.

Я молчал.

— Будешь писать?

Я посмотрел на неё.

Ингрид не смотрела на меня. Смотрела на реку. На мельницу за рекой. На заречный луг. На иву. На ограду Сестрина сада — отсюда её было видно, тонкой тёмной полоской.

— Она теперь рядом, — сказала Ингрид. — В ста шагах. Через мост. Ты её видишь каждый день. Ты с ней танцевал. Ты ей руки мазал полынью. — Она откусила яблоко. — Зачем писать, если можно — сказать?

Я молчал.

— Тим, — сказала Ингрид. — Ты — дурак.

И ушла в дом.

* * *

Вечером я написал сто пятьдесят третье.

«Нелли.

Ты наступила мне на сапог. Нарочно. Я не стёр. Потом он ушёл под тину. Мне жалко.

Ты учуяла сургуч. Граф сказал — первая. Он сказал — "держи её рядом".

Я и так держу.

Ты не знаешь.

Ты трогала Пуговку без рукавицы. У тебя волдыри. Как у меня — в десять. Мотя меня мазала листьями. Я тебя — полынью. Ты шипела. Как Мотя.

У тебя распущенные волосы — как лён. Я не знал. Я двенадцать лет не знал.

Ты сказала — "без обид".

Хорошо.

Без обид.

Тим».

Я сложил его. Вчетверо.

Поднял половицу у кровати. Третью от стены. Под ней — ящик. Деревянный. Из-под сургуча.

Сто пятьдесят два письма. Перевязанные бечёвкой. По пятьдесят. Три пачки. И два — отдельно.

Я положил сто пятьдесят третье — сверху.

Закрыл ящик.

Положил половицу.

Сел на кровать.

В нагрудном кармане куртки — я её снял, повесил на спинку стула — лежала лента.

Голубая. Выцветшая. Почти белая.

Нелли потеряла её на мельнице. Шесть лет назад. Ей было двенадцать. Она лазила за мной на иву — и лента зацепилась за ветку. Она не заметила. Я — снял.

Хотел отдать.

Не отдал.

Шесть лет она лежит у меня в нагрудном кармане. Она уже почти ничем не пахнет. Только — если очень близко. Если очень сильно вдохнуть. Тогда — лавандой. Совсем чуть-чуть.

Нелли вчера несла куртку через полгорода.

Если она её нюхала — она знает.

Она — нюхачка. Она нюхает всё.

Это не значит, что специально.

Я лёг. Не раздеваясь. В сапогах.

Они блестели.

В них отражался потолок.

И за окном — на той стороне реки — тонкая тёмная полоска. Ограда Сестрина сада.

Послезавтра — двадцать четвёртое.

Послезавтра приедет Юлиус Брандт.

С сургучом.