Некому жалеть

Походя он сетовал, что одни изменения неизбежно потянут за собой каскад переделок.

— Это как? — поинтересовался я. — Типа отдача от крупного калибра будет кирасу сильнее разворачивать, если жёстко с низом не скреплять?

Маг осёкся.

— Ты с кем-то это обсуждал?

— Да нет, но обращал внимание, когда стрелял. Ещё ловил себя на мысли — похвалить вас, что с отдачей так удачно справились.

— М-да. Вот и пойми этих военных, — пробурчал он, записывая, однако, и мои слова.

Я добавил ему, что ограничения подвижности в локтевом и плечевом суставах спасли меня от вывихнутой руки, когда нули пытались заломать меня в Оренбурге.

Карандаш порхал над схемой костюма, где Яков отмечал проблемные точки. Он слушал меня, бормотал себе под нос и, удерживая в голове всю конструкцию, ставил чёрточки и крестики, подписывая их мелким убористым почерком.

— Всё?

— Ну, если тебе не во что больше меня носом ткнуть, то и всё. — Глаза его смеялись.

Незаметно зашедший Толик, явно слышавший весь разговор, вмешался с вопросом, почему Яков смеётся в такой ситуации. В ответ он получил явно заготовленную короткую, но ёмкую лекцию о том, что мастеру нет нужды обижаться на критику, которая служит тому, чтобы сделать лучше.

Парень понял не всё, но старательно кивнул. Ничего, втянется. Тем более что его вклад в новые костюмы составлял уже как бы не четверть всей работы. Освоившись, он работал с подменными элементами так быстро, что Якову теперь не приходилось выращивать их со всей детализацией, сократив сроки и объёмы затрачиваемой энергии.

— Папу послезавтра будить станут. Горячев сказал, что даже с запасом. Нервы, сказали, работают, как положено.

В голосе слышалось облегчение. Я понимал его. Николаю слишком везло оказываться у нас на больничных койках и формировать вокруг себя интригу.

Семейное это, что ли?

На улице меня ждала Изобель со своим сопровождающим. Парень держался в стороне, но было видно, что буквально пару минут назад он что-то объяснял своей подопечной.

— Вы издеваетесь? — вместо приветствия атаковала меня магичка.

— Вообще не в теме. — Ругаться с ней не входило в планы.

— Скажи, что это шутка. — Не отставала она.

— Это шутка.

Изобель, раздувая ноздри, шумно втянула воздух.

— А в чём дело-то?

Она поникла. Лёгкая камуфляжная куртка, специально выданная на два размера больше, обвисла мешком. Придумка военных психологов эффективно выбивала пленных из образа служилого человека, лишая достоинства и не позволяя чувствовать себя офицером. Довольно красивая женщина окончательно превратилась в пугало.

— Ты не знаешь? — Её взгляд снизу, исподлобья, добавлял драматичности и превращал в просительницу. — Нет. Правда не знаешь. — Магичка, казалось, уговаривала сама себя.

— Да скажи ты словами, хватит саспенс нагонять.

— Татьяна просит, чтобы я учила ваших детей. — Изобель выпалила скороговоркой, будто опасаясь, что сейчас всё перевернётся в обратную сторону.

Это была новость, но уже не первой свежести. Я вспомнил слова Тюрина, наложил на них спину Ершовой, её «пожалуйста». Значит, вот оно как…

— Зачем? Зачем вы это делаете? — Женщина передо мной срывалась на крик. — Что вы хотите доказать? Вчера девчонка эта. Аня. Сегодня… Я не могу так. Я знаю, она меня ненавидит. И убила бы, если бы… если бы разрешили.

Она зашарила руками по карманам, но к нам подошёл её конвоир и, ни слова не говоря, протянул белоснежный — откуда только взялся? — носовой платок. Изобель разревелась и, стесняясь слёз, отвернулась от нас. Высморкавшись в платок, сунула его в карман. Затем посмотрела на бойца, но тот махнул рукой — пустое — и занял своё место поодаль.

— Кто вы, дери вас за ногу, такие? Вы не святоши — вы делаете, как думаете. Но почему, почему, мать вашу, я постоянно чувствую, что об меня вытерли ноги, а потом сполоснули?

— Потому что это ты чувствуешь, а не об тебя их вытерли. И подбери сопли, и ступай работать. Ты же этого хотела?

Она сделала шаг вперёд и ударила мне в грудь обоими кулачками, будто в дешёвом кино изображая отчаяние. Не хватало только сползти по мне, как в слезливой мелодраме.

Я посмотрел на бойца, напряжённо следившего за нами, и едва заметно кивнул ему. Затем мягко отодвинул Изобель от себя, взяв за плечо, и рявкнул:

— Первый лейтенант Улитина. — Звание и фамилию я помнил из допросов и личного дела.

— Я! — Она отпрыгнула на шаг и встала по стойке «смирно».

— Приступить к выполнению поставленной задачи.

— Сэр… — Изобель сбилась, затем поправилась. — Есть.

— И оденьтесь по-человечески. А то распустились. Вороны пугаются.

Я повернулся к сопровождающему.

— Проводите в хозяйственную часть. В случае недопонимания пусть сразу мне звонят.

— Так точно, товарищ майор.

— Свободны.

Изобель по-армейски развернулась и, чеканя шаг, пошла по дорожке. Мне казалось: скажи я слово — и она развернётся договаривать, выяснять, расспрашивать и, возможно, каяться, но сейчас она держалась.

Хотя бы сейчас.

Снабженцы мне не позвонили. Лишь пришло короткое сообщение от лейтенанта Обиходова.

«Всё ок».

Заняться было нечем, и я заглянул к аналитикам, чтобы посмотреть на Древо. Костя был дежурным и выделил свободное место с компьютером, показал папку с файлами записей и отдельно, как вывести на экран телеметрию.

Не то чтобы я надеялся увидеть нарушения Стандартной модели, но взгляд профана как элемент случайности…

Не помню, кто вчера решил, что трупы убирать не надо. Но попал он — стрелой в стрелу. Из корней Древа вверх за какие-то шесть часов пробились отростки, нащупавшие останки. Ещё через три — тела были оплетены и на экране отчётливо просматривались шипы, пробившие плотные мешки, в которых притащили заключённых.

Свежие данные пока только обрабатывались и декодировались, но мне казалось, что Древо как некий Робин-Бобин примет в качестве подношения всё, что ему ни принесут, а плоть и кровь — так, всего лишь «приятный бонус» к высшей ценности. Жизни.

Об этом говорил Мерлин? Не дадите — возьмёт само? Компенсируют ли тела и кровь часть жертв? Можно ли скормить ему пустые трупы, уменьшив требуемое — мерзкое слово — количество живых людей? Залить кровью со скотобоен?

Заметив, что я задумался, ко мне подошёл Костя.

— Хреново там было?

— Мерзко. Ощущение жуткого голода и облегчение, когда человек умирает.

Он положил ладонь мне на плечо.

— А помнишь, Михалыч отдал часть… а теперь мы — как те големансеры. — Его рука на плече непроизвольно сжалась.

Пролечили Костю знатно. На какой-то миг мне стало больно. Он ойкнул, по-мальчишески спрятал руки за спину.

— Прости… те.

— Брось. Иногда нужно вот такое напоминание, чтобы видеть, во что мы можем превратиться.

— Можем, товарищ майор? — Он затаил дыхание.

— Пока ещё только можем. Надеюсь.

Его отпустило. Как будто цвет вернулся в глаза.

— Что-то от нас нужно? Дополнительно?

— Дай ручку, я пока мысли набросаю. Потом попробуем их покрутить. Возможно, на каком-то шаге и проверим, что сработает. Не знаю. Хреновая затея, но если хоть на чуть-чуть… и то ладно.

— Меньшее зло кроите? — К нам подошёл Александр, ставший начальником аналитического центра.

Прежний руководитель пошёл выше и теперь курировал и нас, и смежников, не забывая, впрочем, наведываться лично.

Саша протянул руку, крепко пожал мою.

— Только ты не начинай тоже про большее-меньшее нотации читать. — Я скривился, как от хины.

Он хохотнул.

— Ты не Лютик, я не Геральт. — Его широкие плечи поднялись и опустились. — У нас есть слово «надо». И знаешь, мне ближе позиция рядового Рабиновича. Если я умру — кто Родину любить будет? Подумай, мне не жалко.

Я подумал. Немного слишком прагматично для меня.

Но только немного.

Вопросы ложились на бумагу ровными строчками. Места для ответов не оставалось. На всякий случай откопировав несколько экземпляров, оставил ребятам парочку и понёс отцам-командирам на подумать.

По дороге осознал, насколько устал, хотя толком ничего и не сделал.

Перед самой дверью медблока меня остановил мужчина средних лет в цивильном. Я попытался понять, откуда мне знакомо его лицо, но в голову ничего не приходило.

— Алексей Николаевич?

— С кем имею честь?

— Старший следователь Департамента, курирующего ваше подразделение. — Он попытался изобразить улыбку, но получился почти оскал.

Впрочем, у Зверя выходило круче. Увидев, что я не слишком впечатлился, мужчина извлёк из внутреннего кармана красную книжицу и, раскрыв, протянул мне.

Посмотрев на ключевые точки, как когда-то учили, и сличив фотографию с оригиналом, я вернул удостоверение.

— Чем обязан?

— Алексей Николаевич, я понимаю ваше недоумение, но попросил бы немного отойти в сторонку, чтобы не стоять в проходе.

Мы сделали несколько шагов, и я почувствовал толчок в ногу. Зверь шёл чуть позади меня и топорщил шерсть. Спасибо, дружище. Я и сам душок чувствую.

— Понимаете, майор. У нас есть некоторые подозрения. — Он суетливо выставил вперёд ладони и покачал ими. — Только подозрения. Что ваша будущая невестка… Подождите, дайте я договорю. Так вот, что майор Звягинцева совершенно не заинтересована в том, чтобы ваш брат вышел из комы.

Состояние изумления мне даже не пришлось изображать. «Варяг» понял его по-своему.

— Да-да. Мы тоже в недоумении. Но обратите внимание, что после её «дежурств» у постели больного сроки восстановления сдвигаются на день или два. Вашего племянника от дежурств отстранили…

— Как так? — В негодовании всплеснул руками я.

В уголке глаза у него мелькнула искорка.

— А вы поинтересуйтесь. Я мотивировочную часть не помню, но ваш профессор поддержал, с учётом того, что парню и учиться нужно, и обязательства в мастерской никто не снимал.

До меня дошло, где я видел этого службиста. Это он приглядывался к моему разговору с Маргаритой в столовой и затем делал вид, что шёл мимо, когда она повернулась. Я с недоверием посмотрел на мужчину.

— Вы сейчас говорите какие-то странные вещи. Я знаю майора Звягинцеву как профессионала, человека высоких моральных принципов…

Он перебил меня с выражением лёгкого превосходства. Как это часто делают взрослые, объясняющие подросткам прописные истины. И с тем же налётом непогрешимости.

— Алексей Николаевич, ну, право слово. Никто и не отнимает у неё ни способностей, ни профессионализма. Но вы же в курсе её нервного срыва? По глазам вижу — в курсе. И помните про рапорт, который Антон Афанасьевич замылил, не дав ходу. — Он, ходил вокруг меня как лиса вокруг заячьей избушки. — И уж высокие моральные принципы госпожи майора… — Сочетание неприятно резануло, и он ухватился за мою реакцию. — Они вряд ли совпадают с тем, что мы с вами вынуждены делать.

Я машинально кивнул. Они у нас у всех не совпадали.

— Вы хотите сказать, что она способна?.. Николая…

— Ну, я не думаю, что зашло… настолько далеко. Но есть обоснованные подозрения, что Николай Николаевич выйдет из комы… как бы это сказать помягче… без своих способностей.

— Да вы что! А как же Горячев, он же должен понять?

— Я нисколько не умаляю его профессионализма, но определить у пациента в коме поражение эмоциональной сферы…

Я задёргался на месте, оглядываясь по сторонам, как будто искал поддержку. Он следил за мной и в какой-то момент положил руку на плечо.

— С-спасибо. Что-то вы меня прямо выбили из колеи. Но как вообще вы к этому пришли?

Он полез в карман и достал какой-то пузырёк от лекарств. Показал мне, осторожно держа за донышко и крышку.

— Что это?

— Специфический препарат. Очень специфический. Основной эффект — сильное, очень сильное притупление эмоционального отклика.

Я закашлялся.

— Как бром в армии, что ли?

— Нет. Во-первых, согласно байкам, «бром» угнетал либидо, а во-вторых… — Тут он особенно сыграл голосом. — «Бром» — байки, а этот препарат — реальность.

Моя рука потянулась за пузырьком, но он его спрятал.

— Осторожно, отпечатки.

Я закивал.

— Это не всё?

— Нет. В большой дозе препарат угнетает нервную деятельность, вызывая сон и апатию.

— И насколько высокой?

— Пузырька хватило бы на шестерых.

Такой сочувственный голос, такое выразительное лицо. Захотелось врезать. Он заметил мои дрожащие руки.

— Сохраняйте, пожалуйста, спокойствие. Я надеюсь, мы найдём решение этого вопроса.

— Как?

— Мне… нам нужно разместить передатчик на её одежде. Но сами понимаете, Алексей Николаевич, вздумай мы это сделать…

Извиняющееся выражение лица можно было принять за настоящее.

Я протянул подрагивающую руку ладонью вперёд, дважды успев оглянуться по сторонам. Это не осталось незамеченным, и мужчина покровительственно объяснил, что бояться нечего, что идёт работа на благо государства и моего же родственника. И что, возможно, Маргарита Семёновна не виновата, но тогда тем более нужно установить ответственных.

Я похлопал глазами, понуро ссутулился и принял небольшой передатчик, чуть длиннее иголки и толщиной примерно в полтора-два стержня от шариковой ручки.

— Активируется поворотом головки. Вот так. Батареи хватит на пару дней. Прошу вас — не тяните.

— А как я вас найду?

— Не нужно, Алексей Николаевич. Мы сообщим.

Я положил жучок в правый карман и «забыл» вытащить руку обратно, когда он протянул мне свою на прощание.

Усмехнувшись, службист пошёл дальше и свернул в сторону тира, а я так и остался стоять как четвёртый тополь на Плющихе, подозревая, что кто-то на меня смотрит. Не может не смотреть.

В то же время меня не оставляло ощущение какой-то неряшливости. Вербовщик не мог не знать, кто я такой. Чем занимаюсь. Мою историю, наконец.

Или на это и расчёт? Что я начну игру, побегу к Тюрину, и это каким-то образом позволит им перехватить инициативу? Объявить оперативной игрой, привлечь на базу дополнительных людей.

И без того сейчас у нас разгуливают те, кого ни Сергей, ни Маргарита не проверяли. Да и с их проверками выходило так себе, если вспомнить лже-Ивана. Мозг тут же оставил себе напоминалку: сохранить хотя бы пару браслетов для проверки людей на воздействие мозголомов и контроля пленных.

А если сам по себе жучок не для Звягинцевой, а для меня, и уже работает?

Слишком много вопросов.

Развернувшись, я снова медленно побрёл к входу в медблок.