Невеста тёмного пламени

Глава 1. Разменная

Лиара

О том, что меня продали, я узнаю не от отца.

Я узнаю это от служанки, которая роняет кувшин.

Вода расплёскивается по мрамору, осколки разлетаются к моим босым ногам, а Марета стоит, прижав ладони ко рту, и смотрит на меня так, как смотрят на покойника, которого ещё не успели оплакать. В её глазах — жалость. Я ненавижу жалость больше, чем ненавижу осколки под ногами.

— Говори, — приказываю я.

— Леди Лиара, я не должна…

— Ты уже начала. — Я переступаю через лужу, и вода обжигает холодом. В Солнечном Пределе даже вода холодная, что бы ни говорили менестрели о тепле нашего рода. — Договаривай.

Марета опускает глаза.

— Весь замок говорит. Совет решил ночью. Вас… вас отдают в род Хельгрейв. Невестой наследнику.

На мгновение свет в окнах кажется мне слишком ярким. Белый камень, белые занавеси, слепящие зеркала — весь этот показной свет Аль-Ривенов бьёт по глазам, и я почти не вижу лица служанки. Только слышу, как внутри меня что-то обрывается и падает очень долго, не достигая дна.

Хельгрейв.

Род тьмы. Род, чьё имя у нас произносят, понизив голос, будто оно само по себе проклятие. Род, с которым мы режем друг друга три поколения.

И меня отдают туда. Как монету. Как плату.

— Кто решил, — говорю я. Это не вопрос. Я уже знаю.

— Ваш дед, миледи.

Конечно, дед.

Я разворачиваюсь и иду по коридору так быстро, что Марета не поспевает, и её «леди Лиара, вам нельзя к совету!» отстаёт от меня на три шага, на пять, на десять. Босые ноги шлёпают по холодному мрамору. Где-то за спиной остаётся разбитый кувшин — маленькая, глупая вещь, которую теперь кто-то будет убирать, и это почему-то кажется мне важнее всего остального.

Потому что про остальное я думать пока не могу.

Двери в зал совета высокие, в два моих роста, покрытые золотым листом с чеканкой солнца — герб рода. Перед ними двое стражей, и когда я подхожу, они скрещивают алебарды.

— Совет закрыт, леди.

— Совет решает мою судьбу. — Я смотрю на старшего, на Ордрина, который учил меня держать меч, когда дед думал, что я учусь вышивать. — Пропусти, Ордрин.

В его лице что-то дёргается. Он знает. Все знают. Весь этот сияющий, лживый замок знал раньше меня.

— Я не могу, миледи. Приказ.

Я могла бы поджечь алебарды. Огонь откликается во мне мгновенно, он всегда рядом, у самой кожи, горячий и злой, как я сама. Я чувствую, как накал поднимается от груди к ладоням, как воздух у пальцев начинает дрожать.

И я гашу его.

Не потому что боюсь. Потому что знаю: если я сейчас войду туда с огнём в руках, дед получит ровно то, что ему нужно, — доказательство, что я неуправляема, что от меня одни беды, что меня и правда не жалко отдать.

Я не доставлю ему этого удовольствия.

— Хорошо, — говорю я ровно. — Я подожду.

И я жду. Прямо здесь, на холодном мраморе, босая, в ночной сорочке, под взглядами стражей, которые не знают, куда девать глаза. Я жду долго. Свет в окнах из белого становится золотым, потом медовым. У меня немеют ноги. Я не двигаюсь.

Когда двери наконец открываются, первым выходит дед.

Лорд Эдриан Аль-Ривен несёт свои семьдесят лет так, будто это корона. Прямая спина, седые волосы убраны назад, светлые глаза — те же, что у меня, только в его нет огня, в его только расчёт. Он видит меня, сидящую на полу его зала совета, и не выказывает ни удивления, ни стыда.

— Встань, — говорит он. — Ты позоришь род.

— Род позорит меня. — Я поднимаюсь, медленно, чтобы не показать, как затекли ноги. — Хельгрейв, дед? Ты отдаёшь меня чудовищам?

— Я заключаю мир.

— Моим телом.

— Твоим долгом. — Он произносит это слово так, будто кладёт камень на весы. — Ты дочь этого рода, Лиара. Ты родилась с нашим огнём и нашим именем. За всё это платят. Пришёл твой срок платить.

Я смотрю на него и ищу в его лице хоть трещину. Хоть тень сомнения. Хоть что-то, за что можно уцепиться и сказать себе: ему тяжело, он не хотел, у него не было выбора.

Ничего нет. Только весы в его глазах, на которых я вешу ровно столько, сколько весит перемирие с родом тьмы.

— А если я откажусь, — говорю я.

— Ты не откажешься.

— А если да.

Дед вздыхает — так вздыхают, когда ребёнок не понимает очевидного.

— Тогда вместо тебя поедет твоя сестра. Ей четырнадцать. — Он поправляет перстень на пальце, не глядя на меня. — Я подумал, ты предпочтёшь избавить её от этого. Я мог ошибиться.

И вот она, трещина. Только не в нём. Во мне.

Потому что он прав, старый расчётливый ублюдок. Я предпочту. Он знал, что я предпочту, ещё до того, как я вошла. Он всё просчитал — он всегда всё просчитывает, — и оставил мне выбор, который не выбор вовсе.

Огонь снова поднимается к ладоням. На этот раз я не спешу его гасить. Пусть видит.

— Я поеду, — говорю я. — Но запомни одно, дед.

— Говори.

— Ты отдаёшь Хельгрейвам не невесту. — Я подхожу ближе, так близко, что вижу каждую морщину на его лице, и позволяю жару коснуться воздуха между нами, чтобы он почувствовал. — Ты отдаёшь им нож. И однажды кто-то в Чёрном Шипе проснётся с этим ножом в горле. Может, их наследник. Может, я сама. Но кровью это кончится. Ты этого хотел для мира?

Дед долго смотрит на меня. А потом делает то, чего я не прощу ему до конца жизни.

Он улыбается.

— Вот теперь, — говорит он тихо, — ты наконец-то похожа на Аль-Ривен.

И уходит. Светлый, прямой, довольный. Оставляя меня с огнём в ладонях и клятвой, которую я только что дала вслух, при свидетелях, сама не понимая ещё, насколько всерьёз.

Меня собирают в дорогу три дня.

Три дня меня моют, одевают, обвешивают золотом рода — чтобы Хельгрейвы видели, кого получают, чтобы ни одна нить на мне не намекнула, что отдают «не жалко». Три дня сестра приходит ко мне ночами и плачет в мои колени, а я глажу её по волосам и вру, что всё будет хорошо, что чудовища живут только в сказках, что я вернусь. Три дня я не сплю.

На четвёртое утро меня сажают в карету.

Она чёрная. Это первое, что бьёт меня, когда я выхожу во двор: Хельгрейвы прислали за мной свою карету, и она чёрная, как обугленная кость, без единого украшения, запряжённая четвёркой вороных. Рядом с белым камнем Солнечного Предела она выглядит как дыра, прожжённая в ткани мира. Как то, во что я въезжаю.

Дед не выходит проводить. Отец выходит — бледный, с виноватыми глазами, он всегда был слабее деда и всегда делал, что велено, — и говорит мне какие-то слова, которые я не слышу. Сестра цепляется за мою руку, пока её не отрывают.

Я сажусь в чёрную карету. Дверца закрывается, отсекая свет.

И мы едем на север. Туда, где кончается земля Аль-Ривенов и начинаются скалы. Туда, где небо, говорят, не бывает чистым. Туда, где меня ждёт мужчина, которого я поклялась убить, хотя ни разу его не видела.

Дорога занимает два дня. На исходе второго за окном темнеет раньше срока — не от ночи, а от туч, которые не уходят отсюда никогда, — и возница что-то кричит лошадям.

Я отодвигаю чёрную занавеску.

И вижу его. Чёрный Шип.

Крепость стоит на самом краю скалы, над морем, которое бьётся внизу так далеко, что его грохот доносится лишь шёпотом. Башни чёрного камня впиваются в низкое небо, как пальцы утопленника. Ни одного тёплого огня в окнах — только холодный, синеватый свет, от которого по спине ползёт озноб. Вокруг — сумерки, хотя сейчас должен быть день. Над воротами развёрнуто знамя с гербом Хельгрейвов: чёрный шип, обвитый тенью.

Это не замок. Это могила, которая ещё не знает, кого в ней похоронят.

Карета катится к воротам, и они открываются ей навстречу — медленно, беззвучно, будто сами, — и я понимаю, что меня ждали. Что где-то там, за этими стенами, стоит он и знает, что я уже близко.

Я сжимаю в кулаке единственное, что привезла с собой сверх приданого. Маленький нож. Я спрятала его в шнуровке платья три дня назад, пока меня одевали, и никто не заметил.

Пусть они думают, что получают невесту.

Карета въезжает в ворота Чёрного Шипа, и они закрываются за моей спиной с глухим, окончательным звуком — так закрывается крышка.

Глава 2. Чудовище

Кассиан

Я чувствую её раньше, чем вижу.

Это неправильно, и я отмечаю эту неправильность холодно, как отмечаю трещину в стене или фальшь в голосе просителя. Карета ещё за воротами, ещё катится по последнему подъёму к Чёрному Шипу, а у меня под рёбрами уже что-то натягивается — тонко, настойчиво, как струна, которую кто-то тронул в тёмной комнате.

Я стою на верхней галерее внутреннего двора и смотрю вниз, на распахнутые ворота, и говорю себе, что это сквозняк. Что это море бьётся о скалы внизу и отдаётся в старых костях крепости. Что это голод — я не ел с утра.

Я лгу себе умело. У меня была хорошая школа.

— Она въехала, мой князь, — говорит Ворон за моим плечом.

Я не оборачиваюсь.

— Я вижу.

Чёрная карета вкатывается во двор, и вороные встают, роняя пену с удил. Возница — мой, я посылал его за ней, потому что не доверил бы Аль-Ривенам даже лошадей, — спрыгивает и откидывает подножку. Руки у него подрагивают. Все в этом замке последние дни ходят так, будто воздух налит свинцом.

Потому что все знают, кого привезли. Дочь рода, который отравил мою мать.

Струна под рёбрами натягивается туже.

— Открой, — говорю я.

Возница тянет дверцу.

И она выходит.

Первое, что я вижу, — это огонь. Не магия, нет, она держит магию при себе, я бы почувствовал накал. Волосы. Рыжие, как угли на последнем издыхании костра, убранные небрежно, будто она сама вырывала из причёски шпильки всю дорогу. Потом — платье. Белое с золотом, тяжёлое от шитья, парадное, в таких хоронят и выдают замуж, и разницы между этими двумя обрядами в нашем мире немного. Её обвешали золотом с ног до головы. Аль-Ривены хотят, чтобы я видел: они отдают не нищенку, не позорную дочь, а сокровище.

Я знаю эту игру. Чем богаче убрана жертва, тем ничтожнее она для того, кто её отдаёт. Золото — это извинение перед собственной совестью. Настоящую ценность не заворачивают в фольгу.

Значит, девчонка им не нужна. Хорошо. Значит, за неё не будут мстить сверх приличий.

Она поднимает голову и находит меня взглядом сразу — через весь двор, через сумеречный воздух, минуя стражу, минуя Ворона, — будто её тоже вела та же струна. Наши глаза встречаются.

Зелёные. Я почему-то думал, что золотые, как у всех их солнечной породы. Но у неё зелёные, цвета болотного огня, того, что горит над трясиной и заводит путников в топь. И в них нет ни страха, ни слёз, ни мольбы.

В них — расчёт, как у меня.

Струна под рёбрами дёргается так сильно, что я почти делаю шаг вперёд. Почти. Я останавливаю себя за долю мгновения до того, как тело выдаёт меня, и загоняю это чувство глубоко, туда, где держу всё, что мешает.

Что это, во имя Тьмы.

— Красивая, — тихо замечает Ворон. — Не повезло.

— Помолчи.

Я спускаюсь во двор. Медленно. Я научился ходить так, что люди успевают испугаться раньше, чем я подойду, — это дешёвый трюк, но он бережёт время. Стража расступается. Слуги опускают глаза. Тени у стен тянутся ко мне, как собаки к хозяину, — я не зову их, они приходят сами, им нравится, когда я зол.

А я зол. Я понимаю это только сейчас, подходя к ней. Я зол уже много дней, с тех пор как отец вошёл в мой кабинет и положил на стол королевский указ, и сказал: «Ты женишься на их девке, и мы покончим с войной на наших условиях». Я зол на отца, на Корону, на мёртвую войну, которая сожрала мою мать и всё ещё хочет есть. И теперь вся эта злость находит себе лицо — её лицо, бледное, в веснушках, с упрямым подбородком, — и это так удобно, что я почти благодарен.

Ненавидеть человека проще, чем ненавидеть обстоятельства.

Я останавливаюсь в трёх шагах. Ближе не иду. Ближе — опасно, я уже понял, хотя ещё не знаю почему.

— Леди Аль-Ривен, — говорю я. Имя её рода я произношу так, как произносят название болезни.

— Лорд Хельгрейв. — Она отвечает тем же тоном, слово в слово, и это дерзко настолько, что Ворон за моей спиной втягивает воздух.

Никто не говорит со мной так. Никто не осмеливался уже много лет.

Я разглядываю её открыто, невежливо, как разглядывают вещь. Она терпит это, не опуская глаз, и только на скуле у неё дёргается мышца — единственное, что выдаёт, чего ей это стоит. Она устала. Под глазами тени, губы обветрены дорогой. Она не спала, может быть, несколько ночей. И всё равно стоит прямо, будто это она меня осматривает, а не наоборот.

— Говорят, вы чудовище, — произносит она вдруг. — Я ожидала чего-то более… впечатляющего.

За моей спиной кто-то из стражи делает движение. Я поднимаю руку — чуть, два пальца, — и всё замирает.

— А я ожидал, что Аль-Ривены пришлют кого-то, кто умеет держать язык, — говорю я. — Мы оба разочарованы. Это хорошее начало для брака.

Что-то вспыхивает в её глазах. Не огонь — его она всё ещё держит, умница, — а что-то живое, почти похожее на смех. И струна под рёбрами отзывается на это так, что мне приходится сжать челюсть.

Прекрати, говорю я себе. Прекрати немедленно.

Я не понимаю, что со мной. Я смотрел на красивых женщин раньше и оставался холоден — холод мне служит, холод меня хранит. А здесь, с этой, с девкой рода, который влил яд в вино моей матери на переговорах о таком же вот мире, — здесь во мне что-то тянется к ней помимо воли, и это настолько мерзко, настолько похоже на предательство, что к горлу подкатывает тошнота.

Может быть, это их магия. Аль-Ривены — свет и обольщение, может, она источает какой-то морок, не нарочно, просто по крови. Я цепляюсь за эту мысль. Да. Это морок. Это не я.

— Идёмте, — говорю я резче, чем хотел. — Вам покажут ваши покои. Свадьба через три дня. До тех пор мы с вами не увидимся, и, поверьте, я приложу все усилия, чтобы не видеться и после.

— Какое совпадение. — Она подбирает тяжёлые юбки. — Я приложу те же усилия. Возможно, это единственное, в чём мы с вами когда-либо сойдёмся, лорд Хельгрейв.

Она идёт мимо меня к дверям, которые ей указывает Тьерра — девчонка-служанка, которую отец зачем-то приставил к будущей княгине, — и когда она проходит в трёх шагах от меня, струна под рёбрами натягивается до предела, до звона, до боли.

И я чувствую запах. Дым и что-то сладкое под ним — нагретая солнцем смола, яблоневый цвет. Запах, которого здесь, в моём краю вечных сумерек, не было никогда. Запах тепла.

Я стискиваю зубы так, что ломит виски, и жду, пока она уйдёт.

Когда двери за ней закрываются, струна наконец отпускает. Я перевожу дыхание — и только теперь замечаю, что всё это время дышал мелко, как зверь перед прыжком.

— Мой князь. — Ворон подходит ближе, понизив голос. — С вами всё…

— Да. — Я отрезаю. — Проследи, чтобы её не выпускали из западного крыла. И приставь человека, которому доверяешь, не из болтливых.

— Думаете, сбежит?

Я смотрю на закрытые двери.

— Думаю, — говорю я, — что она привезла с собой нож.

Ворон замирает.

— Её обыскивали на воротах?

— Нет. — Я и сам не знаю, откуда это знаю. Просто знаю — так же, как знал, что карета въехала, раньше, чем мне доложили. — Но у неё есть нож. В шнуровке платья, с левой стороны. Она касается этого места, когда думает, что никто не смотрит. Трижды за те минуты, что мы говорили.

Я действительно видел это. Три раза её пальцы скользили к левому боку — быстро, украдкой, проверяя. Жест человека, который везёт с собой единственную надежду и боится её потерять.

Что я не говорю Ворону — так это того, что видел бы это, даже закрыв глаза. Что знаю, где у неё спрятан нож, так же твёрдо, как знаю, где у меня своё сердце. Что эта проклятая струна под рёбрами тянется прямо туда, к левому боку её платья, будто там, под золотым шитьём и сталью, спрятано что-то моё.

— Оставить ей нож? — спрашивает Ворон. — Или изъять?

Я думаю об этом дольше, чем следовало бы.

— Оставить, — говорю я наконец. — Пусть думает, что у неё есть тайна. Человек с тайной предсказуем. А я хочу знать, когда она решится.

Ворон кивает и уходит отдавать распоряжения. Я остаюсь один на галерее, над двором, где ещё стоит чёрная карета и вороные роняют пену, и смотрю на окна западного крыла, за которыми теперь горит — впервые за двенадцать лет — тёплый, рыжий, живой огонь свечей.

Моя мать любила тёплый свет. После её смерти я велел убрать из крепости все свечи, кроме чёрных. Двенадцать лет Чёрный Шип горит холодным синим пламенем, потому что я не выношу жёлтого — оно слишком похоже на то, каким был замок, когда она была жива.

А теперь в западном крыле горят её свечи. Девчонка, должно быть, велела принести обычных, не зная наших порядков. И я стою и смотрю на этот тёплый отсвет в окне, и во мне поднимается что-то, чему я не нахожу названия, — не ярость, хотя похоже, не боль, хотя рядом.

Тоска. Вот что это. Такая старая, что я успел забыть её имя.

Я отворачиваюсь.

— Потушить свечи в западном крыле, — бросаю я проходящему слуге. — Заменить на чёрные. Немедленно.

Слуга убегает. Через четверть часа тёплый свет в окне гаснет, и западное крыло становится таким же синим и мёртвым, как вся остальная крепость.

Так лучше. Так правильно.

Я говорю себе это всю дорогу до своих покоев. Я говорю себе это, пока снимаю перевязь и смываю с лица дорожную пыль, которой на мне нет, потому что я весь день не выходил за стены. Я говорю себе это, лёжа без сна в темноте, глядя в чёрный потолок.

И всё это время струна под рёбрами тянет меня куда-то на запад, в западное крыло, где за тремя стенами и двумя коридорами лежит без сна девчонка с зелёными глазами, которая поклялась меня убить.

Откуда я знаю, что она не спит?

Я просто знаю.

Я лежу в темноте своей крепости, наследник рода тьмы, человек, которого именем пугают детей по обе стороны границы, и впервые за двенадцать лет не могу совладать с собственным телом. Оно тянется к врагу. Оно хочет встать, пройти два коридора, толкнуть дверь и — что? Я не знаю, что. Это незнание пугает меня больше всего.

Потому что я всегда знаю, чего хочу. Власти. Покоя. Чтобы война наконец сдохла и отпустила меня. Чтобы однажды я перестал видеть во сне лицо матери, синее от яда, с открытыми глазами, в которых осталось удивление — она до последнего не верила, что её убьют за столом переговоров.

Я не хочу хотеть рыжую девчонку. Это не входит ни в один из моих планов.

Под утро я всё-таки засыпаю. И впервые за двенадцать лет мне не снится мать.

Мне снится огонь — тёплый, рыжий, живой, — и во сне я не боюсь его, а иду к нему, протягиваю руки, и он не обжигает.

Я просыпаюсь в холодном поту, с колотящимся сердцем, и первая моя мысль — ясная и страшная, как приговор:

Три дня. У меня есть три дня, чтобы придумать, как не прикасаться к ней на свадьбе. Потому что если я прикоснусь — я уже знаю, всем своим существом знаю, — случится что-то, чего не отменить.

Я ещё не знаю, насколько я прав.

Я зову Ворона с первым светом.

— Ритуал связывания, — говорю я. — Древний обряд, по крови, как требует их род. Что для него нужно?

Ворон хмурится.

— Соединение ладоней над родовым алтарём. Обмен каплей крови. Слова связывания. — Он медлит. — Мой князь, вы же знаете. Вас готовили к этому с детства.

— Знаю. — Я смотрю в окно, на серое море. — Соединение ладоней обязательно?

— Без него нет брака. Корона не признает союз. Вся затея с миром рассыплется. — Ворон глядит на меня внимательно. — Почему вы спрашиваете?

Я не отвечаю.

Потому что ответ — «я боюсь коснуться её ладони» — не тот ответ, который князь Хельгрейв может произнести вслух. Даже перед единственным человеком, которому доверяет.

— Иди, — говорю я. — Готовь обряд.

Ворон уходит. Я остаюсь у окна.

На западе, за двумя коридорами и тремя стенами, просыпается огонь. Я чувствую, как он открывает зелёные глаза в сумраке чужой для неё комнаты. Чувствую так ясно, будто это мои собственные веки дрогнули.

Три дня, говорю я себе.

Струна под рёбрами смеётся надо мной.

Глава 3. Ритуал

Лиара

Три дня в Чёрном Шипе учат меня двум вещам.

Первая: здесь нет тепла. Не в переносном смысле — в прямом. Камень стен холоден даже там, куда должно доставать солнце, только солнце сюда не достаёт, его съедают вечные тучи. Свечи, которые мне принесли в первую ночь, к утру исчезли, заменённые на чёрные, горящие синим, мёртвым пламенем, от которого у меня стынут пальцы, сколько ни протягивай их к огню. Я спросила Тьерру, служанку, почему. Она опустила глаза и сказала: «Князь не выносит жёлтого света, миледи». И больше ни слова, как я ни допытывалась.

Вторая вещь, которой меня учит Чёрный Шип: за мной следят.

Не грубо. Никто не стоит над душой. Но куда бы я ни пошла — в коридор, на галерею, к окну, — в двух шагах позади всегда оказывается тень. Иногда это человек, молчаливый страж с лицом, высеченным из того же камня, что и стены. Иногда — буквально тень, которая держится у пола неправильно, против света, и ползёт за мной, когда я иду. Я зажгла в ладони огонёк и ткнула им в такую тень однажды, в первую ночь. Тень отпрянула, свернулась и утекла под дверь, как живая.

Магия теней. Его магия. Он следит за мной даже тогда, когда не утруждает себя человеческими глазами.

Я трогаю нож в шнуровке — в сотый раз за эти дни — и говорю себе, что это ничего не меняет. Пусть следит. Однажды он подойдёт достаточно близко. Мужьям положено подходить близко. И тогда у меня будет одно мгновение, и я не промахнусь. Ордрин учил меня бить снизу вверх, под ребро, коротко, чтобы не застряло. Я помню. Я повторяю это каждую ночь, как молитву.

Я не думаю о том, что было во дворе.

Я очень старательно не думаю об этом — о том, как меня дёрнуло к нему, едва я вышла из кареты. Как я нашла его взглядом сразу, через весь двор, будто кто-то повернул мою голову за подбородок. Как в груди натянулось что-то, когда он подошёл, — тонко, горячо, против всякой воли, — и как мне пришлось вцепиться в собственную ненависть обеими руками, чтобы устоять.

Это их тьма, говорю я себе. Хельгрейвы — страх и морок. Он давит на меня своей магией, не нарочно, просто по крови. Это не я. Я ненавижу его. Я поклялась его убить.

Я повторяю это все три дня. К утру свадьбы я почти верю.

Почти.

Меня одевают в чёрное.

Это первое оскорбление дня, и оно продуманное. У нас, Аль-Ривенов, невесты идут к алтарю в белом с золотом — цвета рассвета, цвета рода. Хельгрейвы прислали мне чёрное платье. Чёрный шёлк, чёрное кружево, ни единой золотой нити. Они одевают меня в свои цвета ещё до того, как я стану их. Говорят без слов: здесь ты никто. Здесь ты наша.

Тьерра затягивает шнуровку у меня на спине и шепчет, едва слышно:

— Простите, миледи. Так велел князь.

— Не извиняйся за него. — Я смотрю на себя в чёрное зеркало — здесь даже зеркала чёрные, из полированного обсидиана, и отражение в них выходит тёмным, будто смотришь на себя из-под воды. — Пусть одевает меня хоть в саван. Это ничего не меняет.

Нож я перекладываю сама. Из белого платья — в чёрное, в ту же шнуровку, с левого боку. Тьерра видит. Я замираю, ожидая крика, стражи, обыска.

Но девчонка только смотрит на нож, потом на меня. И молчит. И затягивает шнуровку так, чтобы его не было видно.

— Почему, — спрашиваю я тихо.

— Моя мать была из Аль-Ривенов, — так же тихо отвечает Тьерра, не поднимая глаз. — Её отдали сюда, как вас. Она прожила в этом замке девятнадцать лет и умерла, не увидев солнца. — Служанка затягивает последний узел. — Я не люблю этот род, миледи. Я просто здесь родилась.

Я смотрю на неё по-новому. Первое живое лицо за три дня.

— Как тебя зовут по-настоящему? — спрашиваю я. — Не как они тебя кличут. По матери.

Что-то вздрагивает в её глазах.

— Тьерра и есть по матери, — говорит она. — Это они выговаривают неправильно.

— Тьерра, — повторяю я, стараясь попасть в тот мягкий звук, который она произнесла. — Я запомню.

И впервые за три дня кто-то в этом замке смотрит на меня без страха и без расчёта. Просто смотрит. Я цепляюсь за это, как за выступ над пропастью.

Ритуальный зал — в подземелье.

Конечно, в подземелье. Куда ещё вести к алтарю в роду тьмы. Меня ведут вниз по витой лестнице, всё глубже, мимо факелов с синим пламенем, и воздух становится всё холоднее и плотнее, и наконец открывается зал — круглый, без окон, с низким сводом, под которым теряется эхо. В центре — алтарь чёрного камня, старый, в тёмных потёках, о которых я стараюсь не думать. Вокруг — несколько человек. Князь Хельгрейв, отец, — я узнаю его по тому, как Кассиан на него не смотрит. Старик-жрец в тёмном. Ворон, капитан, тот самый, что стоял за плечом жениха во дворе. И свидетели со стороны Короны — двое в серо-стальном, с бесстрастными лицами людей, которые приехали проверить, что сделка состоялась.