Невеста тёмного пламени
— Двору уже доложили. — Он встаёт, оправляя одежду. И что-то в его голосе заставляет меня обернуться. — Не про постель. Про связь. Человек Короны отправил птицу ко двору вчера же, из ритуального зала. К полудню об этом будет знать король. К концу недели — оба наших рода в полном составе и половина соседних держав. — Он смотрит на меня тяжело. — Мы с вами больше не политический брак, леди. Мы — событие. Кровные истинные, которых не было триста лет, в руках двух сильнейших родов державы. Знаете, что это значит?
— Просветите.
— Это значит, что со вчерашнего дня все, кто имеет власть, задают себе один и тот же вопрос. — Он подходит к окну, к серому морю за ним. — Как нас использовать. И как не дать использовать нас кому-то другому.
Я молчу. Потому что это я понимаю слишком хорошо. Я выросла среди людей, которые смотрят на других и видят вес на весах. Мой дед таким взглядом смотрел на меня всю жизнь.
— И ваш отец, — говорю я медленно, — уже решил, как использовать нас. Да? Поэтому вы здесь с таким лицом.
Что-то мелькает в связи — короткая вспышка, которую он тут же давит. Но я успеваю поймать. Я учусь. Всю ночь, лёжа без сна, я училась читать эту струну между нами, и теперь я ловлю его быстрее, чем он успевает закрыться.
— Нас зовут к нему, — говорит Кассиан. — Через час. Обоих. — Он отворачивается от окна. — Оденьтесь во что-нибудь, в чём не стыдно стоять перед князем Хельгрейв. И, Лиара. — Он произносит имя снова, и снова оно звучит иначе, чем всё остальное. — Что бы он ни сказал. Молчите. Я прошу вас один раз. Молчите, и дайте мне говорить.
— С чего бы мне вас слушать?
Он смотрит на меня, и в его глазах — не угроза. Предупреждение. Почти… забота, которую он сам презирает.
— С того, — говорит он, — что мой отец страшнее меня. А вы всё ещё думаете, что страшнее меня в этом замке нет никого. Это ваша первая ошибка здесь. Не делайте вторую.
Тронный зал Хельгрейвов — это зал, построенный, чтобы внушать. Высокий свод теряется во мраке, куда не достаёт синее пламя. Чёрные колонны уходят вверх, как стволы мёртвого леса. В дальнем конце, на возвышении, — трон из чёрного камня, и на нём сидит человек, рядом с которым Кассиан, я теперь вижу, ещё почти тёплый.
Князь Хельгрейв стар, но не так, как мой дед. Дед носит возраст как корону. Князь носит его как оружие — всё лишнее сточено, осталась голая, холодная суть. Те же тёмные глаза, что у сына, только в сыне на дне их я вчера разглядела тоску, а здесь нет ничего. Выжженная земля.
— Подойдите, — говорит он.
Мы подходим. Я чувствую, как Кассиан рядом подбирается весь, как струна во мне натягивается от его напряжения, — и впервые это напряжение не против меня, а заодно со мной, против человека на троне. Странное, непривычное чувство. Союзник. У меня никогда не было союзника.
— Итак, — говорит князь, разглядывая меня так, как разглядывают лошадь на торгу. — Дочь Аль-Ривенов оказалась дороже, чем думали даже они. Кровная истинная. — Он переводит взгляд на сына. — Ты понимаешь, что это меняет всё?
— Понимаю, отец.
— Нет. — Князь встаёт. — Не понимаешь. Ты думаешь про эту связь как про цепь на своей шее. Я думаю про неё как про меч в своей руке. В этом разница между тобой и мной, Кассиан, и в этом причина, по которой на троне пока ещё я. — Он спускается с возвышения, медленно, и обходит меня кругом, и я заставляю себя стоять прямо и молчать, как велел Кассиан, хотя огонь поднимается к ладоням сам. — Триста лет назад последняя кровная пара сожгла армию в десять тысяч клинков. Одна. За один день. Об этом есть записи. — Он останавливается передо мной. — А у меня теперь такая пара под собственной крышей. Связанная браком. Повязанная Короной. И одна её половина — покорная дочь рода, который спит и видит, как бы примириться.
Я молчу. Чего мне стоит это молчание — знает только струна под рёбрами, через которую Кассиан, я чувствую, ловит мою ярость и — странно — будто пытается её принять на себя, разделить, остудить.
— Я скажу, как будет, — говорит князь Хельгрейв. — Вы двое научитесь владеть этой силой. Вместе. Жрец и наши маги покажут вам как. Вы будете тренироваться каждый день, пока не научитесь жечь по команде. А потом, — он улыбается, и улыбка эта хуже, чем всё лицо моего деда, — потом мы напомним Короне и всем соседям, чей это меч. На наших условиях кончится не только война с Аль-Ривенами. На наших условиях кончится всё.
— А если мы откажемся, — говорю я.
Я нарушаю слово, данное Кассиану. Я чувствую, как он застывает рядом. Но я не могу молчать — молчать значит согласиться быть мечом, а я уже была монетой, и больше не буду ничьей вещью, ни светлой, ни тёмной.
Князь Хельгрейв поворачивается ко мне медленно, будто только сейчас заметил, что лошадь на торгу умеет говорить.
— Она разговаривает, — замечает он сыну. — Ты позволяешь жене разговаривать с собой так?
— Я задала вопрос, — говорю я, прежде чем Кассиан успевает ответить. — Что, если мы откажемся быть вашим оружием. Вы не можете нас развести — мы умрём оба, медленно, и ваш драгоценный меч сломается в руке прежде, чем вы занесёте его. Вы не можете нас заставить жечь по команде, если мы не захотим. Так что же вы сделаете, князь? Будете пытать одного на глазах у другого? — Я чувствую связь, чувствую, как от этих слов в Кассиане поднимается что-то тёмное и опасное, направленное на отца. — Учтите: что чувствует один, чувствует и второй. Пытая меня, вы будете пытать своего наследника. А сломав меня — сломаете его. Мы теперь неделимы. Вы сами это сказали. Меч о двух лезвиях режет и руку, что его держит.
В зале очень тихо.
Князь Хельгрейв смотрит на меня долго. А потом делает то же, что сделал мой дед в день, когда я поклялась убить мужа. Он улыбается — почти с удовольствием.
— А она умнее, чем ты, — говорит он Кассиану. — Жаль, что из вражьего гнезда. — Он возвращается к трону. — Хорошо, девочка. Ты права. Силой кровную пару не гнут — это известно, последнюю пробовали гнуть, и она сожгла тех, кто пробовал. Поэтому гнуть вас я не стану. — Он садится. — Я поступлю иначе. Я дам вам время. Привыкнуть друг к другу, к связи. Притереться. А когда вы притрётесь настолько, что потеря другого станет для каждого из вас невыносимой, — вот тогда мне не нужно будет вас заставлять. Тогда достаточно будет пригрозить одному, чтобы второй сделал что угодно. — Он складывает сухие руки. — Вы сами выкуете цепь, за которую я вас поведу. Любовь — крепче железа. Я подожду.
И я понимаю — с холодом, который расходится от груди по всему телу, — что это и есть настоящая ловушка. Не связь. Связь — только капкан. А вот это, сказанное стариком на чёрном троне, — это охотник, который знает, что капкан сработал, и теперь просто ждёт, пока зверь обессилеет.
Он хочет, чтобы мы полюбили друг друга.
Потому что влюблённую пару гнуть легче всего.
Я смотрю на Кассиана. И впервые вижу на его лице не холод и не расчёт, а то же понимание, что растекается сейчас по мне. Он тоже услышал. Он тоже понял. Его отец только что объявил нам обоим войну — страшнее, чем вражда родов, страшнее, чем Корона. Войну, в которой наше оружие против старика — не любить друг друга. Остаться врагами. Сохранить между собой ненависть во что бы то ни стало, потому что ненависть — единственное, за что князь Хельгрейв не сможет нас потянуть.
И связь под рёбрами, та самая, что сегодня утром грела мне спину, выбирает именно этот миг, чтобы предательски, тонко, вопреки всему заныть от тяги к человеку, стоящему рядом.
— Мы вас поняли, отец, — говорит Кассиан. Голос ровный. Но через связь я слышу, что под ровностью — ярость такой силы, что будь здесь меньше свидетелей, чёрное пламя взвилось бы само. — Это всё?
— Это всё. — Князь делает жест, отпускающий нас. — Да, ещё одно. Ко двору уже выехал королевский наблюдатель. Постоянный. Будет жить в Чёрном Шипе и доносить королю о каждом вашем шаге. — Он смотрит на нас без всякого выражения. — Так что советую вам обоим научиться притворяться счастливыми. Король не любит, когда его сокровища выглядят несчастными. Это наводит на мысли о бунте.
Мы выходим из тронного зала молча. Идём по чёрному коридору рядом, на той единственной дистанции, которую терпит связь, и не говорим ни слова, пока за поворотом не исчезают последние уши.
Тогда Кассиан останавливается. Прижимается спиной к холодной стене, закрывает глаза. И я чувствую через связь, как его отпускает — медленно, толчками, та ярость, которую он держал весь разговор.
— Вы нарушили слово, — говорит он, не открывая глаз. — Я просил вас молчать.
— Я не умею молчать, когда меня продают. Второй раз за неделю. — Я встаю к стене рядом. — Он прав ведь? Ваш отец. Про цепь, которую мы выкуем сами.
Кассиан открывает глаза. Смотрит на меня.
— Да, — говорит он. — Он прав. Он почти всегда прав, в этом его ужас. — Он помолчал. — Поэтому слушайте меня, Лиара Аль-Ривен. Раз уж мы теперь связаны и раз уж у нас появился общий враг, который хочет, чтобы мы друг друга полюбили, — давайте заключим договор. Настоящий. Только между нами.
— Какой договор.
— Мы не дадим ему того, чего он ждёт. — Кассиан протягивает руку — не для того, чтобы коснуться, просто раскрытой ладонью вверх, той самой, где темнеет зеркальная вязь. — Мы останемся врагами. Что бы ни делала связь. Как бы ни тянуло. Мы будем помнить, кто вы и кто я, и чья кровь на чьих руках. Мы не полюбим друг друга — и тем самым вырвем у моего отца и у Короны единственный рычаг, которым нас можно гнуть. — Он смотрит мне в глаза. — Ненависть — наша свобода. Единственная, что у нас осталась. Согласны?
Я смотрю на его раскрытую ладонь. На вязь, что зеркалит мою. На человека, чьё тепло грело мне спину этой ночью и чью тоску я почувствовала как свою у алтаря.
И я говорю себе — это легко. Я ведь и правда его ненавижу. Я ведь поклялась его убить. Нет ничего проще, чем остаться врагами с врагом.
— Согласна, — говорю я и вкладываю свою ладонь в его — вязь к вязи, на один короткий удар сердца, скрепляя договор.
И в это самое мгновение, от прикосновения, связь вспыхивает теплом, нежным и предательским, разливается по нам обоим, — и я вижу по его лицу, и чувствую через струну, что он ощутил то же.
Мы заключаем договор не любить друг друга.
И скрепляем его прикосновением, от которого у обоих перехватывает дыхание.
Князь Хельгрейв, думаю я, глядя на наши сомкнутые ладони, может не торопиться.
Цепь уже куётся. И первое её звено мы только что выковали сами.
Глава 6. Вкус огня
Кассиан
Нас учат убивать вместе уже восьмой день.
Двор для упражнений — глубоко в недрах Чёрного Шипа, в старой каменной чаше, где когда-то, при деде моего деда, держали зверей для травли. Стены здесь в три человеческих роста, оплавленные в незапамятные времена чьей-то магией до стеклянной гладкости. Хорошее место, чтобы жечь, не спалив крепость. Отец выбрал его сам.
Напротив нас — соломенные чучела в человеческий рост, расставленные жрецом и боевыми магами рода. Мишени. Рядом — сам жрец, старый Колум, и трое магов отца, которые должны научить нас тому, чего никто из них никогда не видел и не делал. Триста лет никто в державе не владел тем, чем теперь владеем мы с Лиарой. Они учат нас по записям. По преданиям. По догадкам.
И всё равно у нас получается лучше, чем должно.
— Снова, — говорит Колум. — Вместе. На счёт.
Лиара стоит рядом со мной — на той дистанции, которую связь уже позволяет держать без боли, шаг, может, полтора; за восемь дней поводок чуть удлинился, как и обещал жрец. Она в простом тёмном платье для упражнений, рыжие волосы стянуты в тугой узел, на скулах — пятна румянца от усилия. Мы не разговариваем больше, чем нужно. Договор держится. Восемь дней мы — безупречные враги: холодны на людях, молчаливы наедине, спим спина к спине под одним покрывалом, потому что иначе не уснуть, и утром расходимся, будто ночи не было.
Так мы решили. Так правильно. Я повторяю это каждое утро, как прежде повторял имя матери.
— На счёт, — повторяет Колум. — Раз.
Я тянусь к своему накалу. Тьма откликается — она всегда рядом, холодная, послушная, моя с рождения. Тени у стен приподнимаются.
— Два.
Лиара тянется к своему. Я чувствую это через связь — как в ней поднимается огонь, горячий, злой, живой, так непохожий на мою тьму. Восемь дней назад это чувство было мне отвратительно. Сейчас я просто отмечаю его, как отмечаю смену ветра.
Лгу. Опять лгу. Оно не отвратительно. Оно — как глоток горячего вина в стылый день. И это хуже отвращения.
— Три. Вместе.
И мы отпускаем.
Поодиночке моя тьма ударила бы по чучелу тараном холода и страха. Поодиночке её огонь просто сжёг бы солому. Но мы не поодиночке. В то мгновение, когда наши накалы встречаются — в воздухе, на полпути к мишеням, — происходит то, чего не умеет ни один маг державы. Тьма не гасит огонь. Огонь не глушит тьму. Они сплетаются, как сплелись у алтаря, — и то, что срывается с наших рук, уже не тень и не пламя, а третье, чему нет названия на нашем языке: чёрный огонь с золотой сердцевиной, живой, ревущий, жадный.
Он не просто сжигает чучело. Он стирает его. Солома, дерево каркаса, железные скрепы — всё расходится в воздух облаком чёрной золы, беззвучно, в один удар сердца. А следом — потому что мы не рассчитали, мы никогда не можем рассчитать, силы слишком много, — чёрное пламя бьёт в оплавленную стену за мишенью и выжигает в трёхсотлетнем стекле воронку глубиной в локоть.
Жар отдачи прокатывается по нам обоим. И вместе с жаром — то, ради чего, я теперь понимаю, отец и затеял эти упражнения. Не сила. Ощущение силы.
Потому что когда наши накалы сплетаются, сплетаемся и мы. На те несколько мгновений, пока держится чёрное пламя, между нами нет ни стен, ни договора, ни трёх поколений мёртвых. Есть только одно расплавленное, оглушительное «мы» — я чувствую её огонь как продолжение своих рук, она чувствует мою тьму как продолжение своей воли, и вдвоём мы безграничны. Это самое полное, самое пьянящее, что я испытывал за двенадцать лет. И самое опасное.
Потому что когда пламя опадает и «мы» снова распадается на «я» и «она», остаётся пустота. Холод. Тоска по тому, чем мы только что были.
Отец умён. Он не заставляет нас полюбить друг друга словами или угрозами. Он просто даёт нам каждый день по глотку этого — этого слияния, этого «мы», — зная, что рано или поздно мы не сможем без него жить. Вот его цепь. Вот как он нас кует.
Я смотрю на Лиару. Она тяжело дышит, глядя на выжженную воронку в стене, и на лице у неё — то же, что, я знаю, на моём. Ужас пополам с голодом.
— Великолепно, — выдыхает Колум. Старик смотрит на нас, как смотрят на чудо или на конец света. — Мой князь, миледи, это… за гранью записей. Последняя пара на восьмой день едва зажигала свечу совместно. А вы…
— А мы прожгли стену, которую не брала магия триста лет, — говорю я ровно. — Да. Я заметил.
— Хватит на сегодня, — раздаётся голос сверху.
Отец. Он стоит на кромке каменной чаши, на галерее для зрителей, и смотрит вниз. Рядом с ним — человек, которого я вижу впервые. Высокий, в сером с серебром, с цепью королевского посланника на груди и лицом, не выражающим ровно ничего. Так выглядят только две породы людей: мёртвые и те, кто научился притворяться мёртвыми, чтобы выжить при дворе.
Наблюдатель. Приехал.
— Поднимитесь, — говорит отец. — Оба. Его светлость желает познакомиться с королевскими сокровищами.
Я чувствую, как Лиара рядом каменеет. Через связь — вспышка её ненависти к слову «сокровища», такая родная, что я почти улыбаюсь. Почти.
— Держитесь, — говорю я ей тихо, пока мы идём к лестнице. — Это глаза короля. Всё, что вы скажете и сделаете, к концу недели ляжет на стол его величества. Будьте той, кем он хочет вас видеть.
— И кем же он хочет меня видеть?
— Прирученным огнём. Опасным ровно настолько, чтобы быть ценным, и покорным ровно настолько, чтобы быть безопасным. — Мы поднимаемся. — Сыграйте это. Ради нас обоих.
— Я не умею играть покорность, Хельгрейв. У меня это плохо выходит с детства. Спросите моего деда.
— Тогда сыграйте хотя бы холод. Холод у вас выходит превосходно. Я испытал на себе.
Я чувствую через связь, как это её задевает — не зло, а как-то иначе, и она косится на меня, будто не ожидала, что я умею шутить. Я и сам не ожидал. Это она. Рядом с ней из меня выходит что-то, чего я в себе не знал. Не знаю, нравится ли мне это. Знаю, что отучиться уже не смогу.
Наверху нас ждёт серый человек.
— Лорд Кассиан. Леди Лиара. — Он кланяется — ровно настолько, насколько кланяются тем, кто ниже короля, но выше посланника. — Меня зовут Ферран. Я буду иметь честь гостить в Чёрном Шипе от имени его величества. — Бесцветные глаза скользят по нам, по выжженной воронке внизу, по оседающей чёрной золе. — Его величество наслышан о вашем… даре. Теперь я вижу, что молва преуменьшала. Это было прекрасно.
— Это было упражнение, — говорю я.
— Это было оружие на учениях, лорд Кассиан. — Ферран улыбается тонко. — Не будем называть вещи чужими именами, мы ведь взрослые люди. Его величество счастлив, что столь редкий дар родился под рукой верного рода Хельгрейв. — Пауза, выверенная до волоса. — Верного ведь, не правда ли?
— Род Хельгрейв служит Короне три сотни лет, — произносит отец ровно.
— Разумеется. — Ферран поворачивается к Лиаре, и его взгляд меняется — становится внимательнее, цепче. — А вы, миледи. Дочь Аль-Ривенов. Ваш род тоже славится верностью. И всё же — любопытное положение, не находите? Одна половина сокровища его величества родом из света, другая из тьмы. Два рода, которые режут друг друга три поколения. — Он чуть склоняет голову. — Скажите, леди Лиара, — кому теперь принадлежит ваша преданность? Роду, в котором вы родились? Или роду, которому вас отдали?
Вот оно. Первый выпад. Он прощупывает трещину — ту самую, по которой нас можно расколоть: её двойную кровь, её разорванную лояльность. Я чувствую, как в Лиаре вскипает ответ, резкий, гордый, — и чувствую, как она его глотает. Умница. Учится.
Она поднимает на Феррана зелёные глаза и говорит — спокойно, с той холодностью, которой я же её только что похвалил:
— Моя преданность, ваша светлость, там же, где и моя жизнь. А моя жизнь теперь связана с жизнью моего мужа так, что нас не разнять, не убив обоих. — Она делает крошечную паузу. — Так что если вы спрашиваете, не предам ли я Корону ради прежнего рода, — подумайте сами. Предать мужа значит убить себя. Я похожа на женщину, которой надоело жить?
Ферран смотрит на неё долго. Потом — я вижу это, я чувствую облегчение отца через всё ещё дрожащий в воздухе накал — он улыбается, и на этот раз улыбка почти настоящая.
— Нет, миледи, — говорит он. — Вы похожи на женщину, которая очень хочет жить. Это лучший залог верности из всех, что знает двор. Его величество будет доволен. — Он кланяется снова. — Я вижу, что мои опасения были напрасны. Вы — именно то сокровище, о каком мечтает корона: ценное и привязанное. В прямом смысле.
Он уходит с отцом — обсуждать, я полагаю, в каких словах доложить королю, что оружие надёжно заперто в ножнах. А мы с Лиарой остаёмся на галерее, над выжженной чашей, и молчим, пока их шаги не стихают.
— Вы хорошо сыграли, — говорю я наконец. — Лучше, чем обещали.
— Я не играла. — Она смотрит на свои ладони — на вязь, на следы золы. — Я сказала правду. Предать вас теперь и правда значит убить себя. — Она поднимает на меня глаза, и в них нет холода, который она показывала Феррану. В них усталость. — Вот что самое мерзкое, Хельгрейв. Он прощупывал, можно ли меня перекупить, стравить с вами. А мне даже не пришлось врать, чтобы он отступился. Связь уже сделала меня верной вам. Без всякой любви. Просто потому, что я хочу жить.
Я молчу.
Потому что она назвала вслух то, о чём я думаю восьмой день. Отец строит свою цепь из любви. Но связь уже выковала цепь попроще — из самого простого человеческого желания не умирать. Мы верны друг другу не потому, что хотим. А потому, что иначе — смерть. И эта верность по принуждению почему-то горше, чем была бы вражда.
— Идёмте, — говорю я. — На сегодня хватит и упражнений, и дворцовых игр.
Мы спускаемся с галереи рядом. И на последней ступени — я не знаю, случайно или нет, я никогда теперь не знаю, что случайно, а что связь, — её плечо на миг касается моего.
И обоих нас прошивает тем самым. Теплом. Отголоском чёрного пламени. Тенью того оглушительного «мы», которым мы были внизу, у мишеней.
Мы оба замираем на полшага. Оба чувствуем. Оба молчим.
Потом расходимся — на ту дистанцию, что терпит поводок, — и идём дальше, глядя прямо перед собой, безупречные враги, связанные договором не любить друг друга.
А высоко над нами, на галерее, откуда только что ушёл отец, остаётся стоять серый человек Короны. Я замечаю его только теперь. Он не ушёл с отцом — вернулся. Или не уходил. Стоит в тени колонны и смотрит нам вслед — на то, как мы замерли от случайного касания, как расходимся, как старательно не смотрим друг на друга.
И на бесцветном лице королевского наблюдателя проступает что-то, от чего у меня по спине ползёт холод.
Понимание.
Он видел касание. Он видел, как нас обоих тряхнуло. И он — человек, которого прислали искать не нашу силу, а нашу слабость, — только что нашёл её.
Не вражду между нами ищет Корона. Вражда Корону устроила бы.
Корона ищет то, чем можно нас разнять.
И серый человек на галерее только что понял, что разнять нас можно одним-единственным способом: заставить одного из нас слишком сильно полюбить другого. Потому что тот, кто любит, — уязвим. Тем, кто любит, можно управлять через того, кого он любит. А если понадобится — через его смерть.
Он смотрит нам вслед и улыбается — тонко, удовлетворённо, как человек, нашедший на дне сундука то, что искал.
Я этого не вижу. Я уже свернул за колонну, думая только о тепле её плеча на моём.
Но я почувствую последствия. Очень скоро.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов