Невеста тёмного пламени
И он.
Кассиан стоит у алтаря в чёрном — но ему чёрное к лицу, он в нём родился, не то что я. Высокий, бледный, тёмные волосы, холодные глаза. Красивый той красотой, которой пугаются, — так красив обрыв, так красив блеск клинка. Я смотрю на него и жду, что внутри поднимется ненависть, чистая и простая, за которую так удобно держаться.
А вместо ненависти поднимается та самая струна. Натягивается от груди куда-то к нему, через весь зал, горячая и тугая.
Я стискиваю зубы. Морок. Это морок.
Он смотрит на меня так же — и я вижу, по тому, как дёргается мышца на его челюсти, что ему тоже что-то мешает. Что он тоже борется. Это почему-то успокаивает меня: если это его магия, то она бьёт и по нему, а значит, это оружие, которое можно обернуть.
— Приступим, — говорит князь Хельгрейв. — Корона ждёт исхода к вечеру.
Жрец начинает. Слова древние, на языке, которого я почти не знаю, — на том, что был общим для родов до того, как они разделились на свет и тьму. Я улавливаю обрывки. «Кровь к крови». «Накал к накалу». «Что соединено у камня, не разнимет и смерть».
Красиво. Для тех, кто не стоит сейчас в чёрном платье с ножом под шнуровкой.
— Протяните руки над алтарём, — говорит жрец.
Вот оно.
Я поднимаю правую руку. Он — свою. Между нашими ладонями — пядь холодного воздуха и чёрный камень алтаря внизу. Жрец берёт ритуальный нож — тонкий, кривой — и проводит по подушечке большого пальца сначала ему, потом мне. Я почти не чувствую боли. Капля крови набухает на пальце, тёмная в синем свете.
— Соедините ладони, — говорит жрец, — и произнесите слова связывания. С этого мгновения вы — одно перед кровью, перед родом и перед Короной.
Кассиан медлит.
Одно мгновение — крошечное, которое, думаю, замечаю только я, — он медлит. Будто перед ним не рука невесты, а раскалённое железо. Будто он знает что-то, чего не знаю я.
Потом его ладонь опускается на мою.
И мир раскалывается.
Я не могу описать это иначе. В то мгновение, когда наши окровавленные ладони соприкасаются, что-то рвётся — не в зале, во мне, в той самой струне под рёбрами, которую натягивало три дня. Она лопается, и в прорыв хлещет — он. Его накал, его тьма, но не чужая, не враждебная, а узнающая, будто две реки, которые текли порознь тысячу лет, вдруг нашли общее русло.
Огонь вспыхивает во мне сам, без моей воли. Я чувствую, как он взвивается от ладоней к плечам, и одновременно — невозможно, невероятно — чувствую его тьму, как она поднимается ему навстречу. Наши стихии должны гасить друг друга. Свет и тьма, огонь и тень — они противоположны, они уничтожают друг друга при встрече, этому учат с детства, это закон крови.
Они не гасят.
Они сплетаются.
Огонь и тьма закручиваются над алтарём единым столбом — чёрное пламя с золотыми искрами, живое, ревущее, рвущееся к низкому своду, — и это так красиво и так страшно, что кто-то из свидетелей вскрикивает. Я чувствую мощь, которая льётся сквозь меня, — не мою, не его, нашу, удесятерённую, бесконечную. Я могла бы сейчас спалить этот замок до основания. Мы могли бы. Одним желанием.
И сквозь эту мощь, сквозь грохот крови в ушах, я чувствую его — всего, целиком, изнутри. Его изумление. Его ужас. И под ними, глубоко, там, где он прячет всё, — его тоску, такую огромную и старую, что у меня перехватывает дыхание. Я вижу — на одно вспыхнувшее мгновение — синее лицо мёртвой женщины с открытыми глазами. Его мать. Я чувствую его горе как своё, оно обрушивается на меня, и я не успеваю защититься, и из моих глаз текут слёзы, которых я не звала.
Он отдёргивает руку.
Чёрное пламя опадает разом, будто его и не было. Зал погружается в синий полумрак. Я стою, шатаясь, мокрая от пота, со слезами на щеках, и смотрю на свою ладонь — на ней, там, где была капля его крови, темнеет тонкая вязь, проступившая под кожей, как татуировка, которой никто не наносил. Я поднимаю глаза. На его ладони — такая же. Зеркальная.
В зале — мёртвая тишина.
Первым её нарушает жрец. Старик смотрит на наши ладони, на оседающие в воздухе последние искры чёрного пламени, и лицо его из бесстрастного становится серым.
— Этого не может быть, — шепчет он. — За всю жизнь я не видел… За всю историю рода было трижды…
— Что, — говорит князь Хельгрейв. Его голос режет тишину. — Что это было, жрец. Говори.
Старик опускается на колено — не перед князем, перед нами, и от этого у меня по спине бежит мороз.
— Кровные истинные, — произносит он. — Мой князь, они — кровные истинные. Связь не загасила их стихии. Она их соединила. Это… это бывает раз в поколения. Двое, чья магия усиливает друг друга. Вместе они… — он сглатывает, — вместе они сильнее, чем любой маг, рождавшийся в обоих родах за триста лет.
Я смотрю на Кассиана. Он смотрит на свою ладонь, на проступившую вязь, и лицо у него такое, будто ему вынесли смертный приговор. Белее мела. И я понимаю — через ту связь, которая теперь не рвётся, только притихла, тлеет под рёбрами, — я понимаю, что он чувствует. Не триумф. Не радость от небывалой силы.
Отвращение. Чистое, глухое отвращение к самому себе.
Потому что сила, которой он теперь владеет, — это я. Дочь рода, который убил его мать. И отныне мы связаны так, что не разнимет и смерть. Он слышал слова жреца так же, как я.
— Разорвать, — говорит Кассиан. Голос у него сел. — Как это разорвать.
Жрец поднимает на него глаза.
— Никак, мой князь.
— Должен быть способ.
— Способ есть. — Старик медлит. — Если истинные расходятся, их накал гаснет. Медленно. Сначала слабость, потом боль, потом… угасание. Оба умирают. Порознь. Долго. — Он снова смотрит на наши зеркальные ладони. — Вас нельзя развести, мой князь. Вас можно только убить вместе.
Я жду, что Кассиан скажет — тогда убейте. Я вижу, как это слово поднимается в нём. Я чувствую его.
Но раньше, чем он успевает, подаёт голос один из свидетелей Короны. Тот, что повыше, в сером. Он всё это время молчал, а теперь делает шаг вперёд, и на его бесстрастном лице проступает что-то новое. Что-то алчное.
— Нет, — говорит он мягко. — Их нельзя убивать. — Он смотрит на нас — на меня, на Кассиана, на столб, где только что ревело чёрное пламя, — и улыбается тонко, как человек, который только что понял, что нашёл сокровище там, где искал камень. — Их величество будет чрезвычайно… заинтересован. Союз двух Высоких родов, скреплённый парой, которой не было триста лет. — Он склоняет голову. — Поздравляю, лорд и леди Хельгрейв. Вы только что стали слишком ценны, чтобы жить порознь. И слишком опасны, чтобы жить свободно.
Он поворачивается к своему спутнику:
— Готовь птицу ко двору. Их величество должен узнать сегодня же. — И, уже тише, но я слышу, потому что теперь, кажется, слышу слишком много: — И пусть пришлют наблюдателя. Постоянного. За такой силой нужен глаз.
Кассиан смотрит на меня через алтарь. Впервые с тех пор, как опало пламя, — прямо мне в глаза. И через связь, которая тлеет между нами и которую ни он, ни я не звали, я слышу его так же ясно, как если бы он сказал вслух:
«Что они с нами сделали».
А под этим, глубже, там, где он думает, что я не достану, — то, от чего у меня останавливается сердце:
«И почему, во имя Тьмы, когда ты коснулась меня, я впервые за двенадцать лет почувствовал, что не один».
Он отворачивается первым. Резко. Захлопывает связь, как дверь, — я всем телом чувствую этот хлопок, глухой удар в груди.
Но я уже услышала.
И теперь я стою у чёрного алтаря, в чёрном платье, с ножом под шнуровкой, которым поклялась убить этого человека, и с его кровью, впечатанной в мою ладонь навсегда, — и впервые за три дня, за три года, за всю мою просчитанную, разменянную жизнь я не знаю, что мне делать.
Потому что убить его теперь — значит убить себя.
И потому что одно короткое, страшное мгновение, когда наши ладони соединились, я тоже — впервые — почувствовала, что не одна.
Я ненавижу его. Я ненавижу эту связь. Я ненавижу деда, Корону, жреца, весь этот холодный замок.
Но сильнее всего в эту минуту я ненавижу то, что чёрное пламя было красивым.
И что какая-то часть меня — та, что всю жизнь мёрзла в сияющем, лживом свете Солнечного Предела, — хочет почувствовать это снова.
Глава 4. Под одной крышей
Кассиан
Первую ночь женатым я провожу, сидя на полу собственной спальни, спиной к стене, и считаю удары чужого сердца.
Её сердца.
Я чувствую его. Через две стены и коридор, через весь западный клин крепости — я чувствую, как бьётся сердце женщины, которую мне дали в жёны сегодня днём. Быстро. Слишком быстро для человека, который спит. Значит, она тоже не спит. Значит, она тоже сидит где-то там, в темноте, и чувствует меня, как я чувствую её, и ненавидит это так же, как я.
Эта мысль — единственное утешение за весь день. Жалкое утешение. Я цепляюсь за него.
Жрец сказал — усиливается не только магия. Эмоции. Ощущения. Близость одного чувствует второй. Он сказал это буднично, как говорят о свойствах яда, а я стоял и понимал, что это значит на деле: у меня больше нет стен. Двенадцать лет я строил их камень за камнем — холод, расчёт, тишину, в которой можно держать мёртвое лицо матери так, чтобы оно не всплывало при свете дня. Двенадцать лет я был крепостью внутри крепости.
И одним прикосновением окровавленной ладони эта рыжая девчонка пробила в моей стене дыру, через которую теперь сквозит.
Я чувствую её страх. Не острый — тлеющий, ровный, как угли под золой. Она боится, но держит это при себе, как держала огонь во дворе, как держит нож под шнуровкой. Я чувствую её усталость. Я чувствую — и вот это невыносимо — тонкую, почти незаметную нить тепла, которая тянется от неё ко мне помимо её воли, так же как от меня к ней, и которую мы оба давим изо всех сил и не можем задавить до конца.
Я встаю. Сажусь. Снова встаю.
Тело не слушается. Оно хочет на запад. Оно весь день хотело на запад — на свадебном пиру, который отец устроил на показ свидетелям Короны, я сидел рядом с ней за одним столом, в ладони ширины друг от друга, и каждая жилка во мне тянулась сократить эту ладонь, коснуться, проверить — повторится ли то, что было у алтаря. Я просидел весь пир, вцепившись в ножку кубка так, что к концу свело пальцы. Она сидела так же прямо, так же белая под своими веснушками, и мы не сказали друг другу ни слова, и это было единственное, в чём мы оба преуспели за сегодня.
А теперь ночь, и стен между нами всего две, и я считаю её сердце.
Хватит.
Я иду к двери. Я говорю себе — я иду проверить стражу. Убедиться, что приказ исполнен, что её крыло под охраной, что она не сбежит и не всадит кому-нибудь нож в горло в первую же ночь. Это обязанность. Это расчёт. Это не имеет никакого отношения к тому, что струна под рёбрами поёт от облегчения на каждом шаге, который приближает меня к ней.
Я лгу себе всю дорогу через два коридора. Я уже говорил — у меня хорошая школа.
Её дверь не заперта снаружи. Я не велел запирать — человек под замком знает, что он пленник, и ведёт себя как пленник, а человек, думающий, что волен уйти, выдаёт себя попыткой. Страж у двери при виде меня вытягивается и открывает рот, но я поднимаю два пальца, и он проглатывает доклад.
Я стою перед дверью дольше, чем стоял бы перед вражеским войском.
Потом толкаю её.
Лиара не спит. Она сидит в кресле у холодного камина — в том же чёрном платье, она даже не переоделась ко сну, будто ждала чего-то или не хотела быть застигнутой врасплох, — и когда дверь открывается, она уже на ногах, и в руке у неё тот самый нож. Я вижу его впервые. Маленький, простой, остро заточенный. Она держит его правильно — лезвием вдоль предплечья, не выставив вперёд, как держат те, кто играет в опасность, а прижав, как держат те, кого учили убивать.
— Вы, — говорит она. Не опускает нож.
— Я.
— Пришли довершить начатое? — Она чуть сдвигается, ставя между нами кресло. Расчётливо. Выгадывает себе мгновение на бросок огня. Я отмечаю это с чем-то, похожим на одобрение. — Или в роду тьмы принято навещать жён с охраной за дверью?
— Я пришёл посмотреть, не сбежали ли вы.
— Как видите, нет. — Она не убирает нож. — К моему глубочайшему сожалению.
Мы стоим друг напротив друга в холодной комнате, освещённой синим пламенем чёрных свечей, которые я же велел сюда поставить, и между нами — кресло, нож, три поколения мёртвых и связь, которой не разнимет смерть. И струна под рёбрами натянута так, что я слышу её звон.
И тут я понимаю, что совершил ошибку, придя сюда.
Потому что вблизи — хуже. Вблизи связь не тлеет, она разгорается. Я чувствую её всю — не только страх и усталость, которые долетали через стены, а всё целиком: как частит её пульс, как ей холодно в этом проклятом замке, как она устала бояться и злиться и не позволяет себе перестать. И под этим — то же, что было у алтаря. Тонкая, предательская тяга ко мне, которую она ненавидит ровно так же, как я ненавижу свою.
Мы — две половины одной ловушки. И обе рвёмся из неё в разные стороны, а ловушка от этого только затягивается.
— Опустите нож, — говорю я. — Если бы я хотел вас убить, вы были бы уже мертвы. И потом — вы слышали жреца. Моя смерть теперь — ваша смерть. Так что при всём желании я не могу позволить вам всадить в меня эту игрушку.
— Может, оно того стоит. — Но что-то в её лице меняется. Она тоже слышала жреца. Она тоже всю ночь считала это. — Сдохнуть вместе с вами. Небольшая цена за то, чтобы избавить мир от рода Хельгрейв.
— Громкие слова для женщины, которая три дня проверяет, на месте ли её нож, вместо того чтобы пустить его в ход.
Я вижу, как это попадает. Как вспыхивают зелёные глаза.
— Откуда…
— Я знал про нож ещё во дворе. — Я делаю шаг в комнату. Один. Струна поёт. — В шнуровке, с левого боку. Вы касаетесь этого места, когда думаете, что никто не смотрит. Я смотрел.
Она молчит. Потом, очень медленно, опускает нож — не убирает, держит у бедра, но опускает. И говорит тихо, и от этой тишины мне становится холоднее, чем от всего синего пламени замка:
— Значит, вы оставили мне его нарочно.
— Да.
— Чтобы я чувствовала, что у меня есть тайна. Чтобы я расслабилась и выдала себя. — Она усмехается, и усмешка у неё горькая, не по годам. — А я-то думала, в роду тьмы все звери. А вы просто расчётливый ублюдок. Это даже хуже. Со зверем хоть понятно, чего ждать.
— Мы с вами похожи больше, чем вам хотелось бы, леди Хельгрейв.
— Не называйте меня так.
— Это ваше имя. С сегодняшнего дня.
— Это имя рода, который я поклялась извести. — Она делает шаг ко мне, и это она, она сокращает расстояние, и струна под рёбрами захлёбывается. — Я дала клятву, Хельгрейв. При свидетелях. Перед тем как ваша чёрная карета увезла меня из дома. Я поклялась, что кто-то в этом замке проснётся с ножом в горле. Я думала — вы. Теперь выходит, что если вы — то и я. — Она поднимает на меня зелёные глаза, и в них стоят слёзы ярости, которые она не позволяет себе пролить. — Вы украли у меня даже мою месть. Даже умереть по-своему я теперь не могу без вашего позволения.
И вот здесь связь делает то, чего я не ждал.
Её ярость — настоящая, чистая, выжигающая — перехлёстывает через край и бьёт в меня. Я чувствую её как свою. Я чувствую, каково это — быть разменной монетой, вещью, которую отдают, чтобы откупиться; чувствую её деда, старика с весами вместо глаз; чувствую, как она три дня глотала это и держала спину прямо, потому что показать слабость значит проиграть. Я чувствую её всю — и это не морок, не обольщение солнечной крови, как я уверял себя три дня.
Это человек. Живой, яростный, загнанный в тот же капкан, что и я, с той только разницей, что я хотя бы в своём замке, а она — в клетке врага.
И это знание — что она человек, а не просто лицо рода-убийцы, на которое так удобно вешать всю мою ненависть, — оно невыносимо. Оно рушит то, на чём я стоял двенадцать лет.
Я отступаю на шаг. Она чувствует это — мой отход, не телесный, внутренний, — и глаза у неё расширяются.
— Что это было, — шепчет она. — Сейчас. Я почувствовала…
— Ничего.
— Я почувствовала вас. — Её голос дрожит — не от страха, от чего-то хуже. — Я почувствовала, как вы… Я не хочу этого. Слышите? Я не хочу чувствовать вас. Уберите это. Закройте. Вы же умеете — я видела, у алтаря вы захлопнули это, как дверь, научите меня, я…
— Нельзя научить. — Я отступаю ещё. — Можно только держать. Всё время. Не отпуская ни на миг. Двенадцать лет практики. — Я усмехаюсь, и усмешка выходит страшнее, чем я хотел. — Добро пожаловать в мою жизнь, леди Хельгрейв. Теперь вы знаете, каково это — быть крепостью, которую нельзя оставить без охраны ни на одну ночь.
Я поворачиваюсь к двери.
И тогда это случается.
Я делаю три шага прочь — к порогу, к коридору, к спасительным двум стенам между нами, — и с каждым шагом струна под рёбрами натягивается всё туже, из поющей становится ноющей, из ноющей — рвущей. На третьем шаге боль прошивает меня насквозь, от грудины к позвоночнику, такая внезапная и чистая, что я хватаюсь за косяк. За спиной я слышу — она тоже вскрикивает. Коротко, сдавленно, зажав рот.
Угасание. Жрец говорил — порознь накал гаснет. Я думал, это медленно. Дни, недели. Я не думал, что три шага.
Я оборачиваюсь. Лиара стоит, согнувшись, одной рукой упираясь в кресло, другой прижав к груди — к тому самому месту под рёбрами, где у меня поёт струна. Лицо белое, на лбу испарина. Она поднимает на меня глаза, и в них — ужас, настоящий, голый, без всякой гордости.
— Что происходит, — выдавливает она.
Я возвращаюсь. Один шаг, два — и боль отступает, струна слабеет, дыхание возвращается к нам обоим разом. Я вижу, как краска приливает к её лицу, как разгибается её спина. Как будто кто-то плеснул воды на угли, которые уже начали гаснуть.
Мы смотрим друг на друга через кресло, оба тяжело дыша, и понимаем одно и то же в одну и ту же секунду.
Мы не можем разойтись. Буквально. Физически. Два коридора я ещё мог выдержать — днём, на пиру, была ширина ладони, ночью, через стены, — видимо, какое-то расстояние связь терпит, пока свежа. Но стоит одному по-настоящему пойти прочь — и оба сгибаемся от боли. Свежая связь держит нас на коротком поводке, и поводок этот — наши собственные тела.
— Нет, — говорит Лиара. Она выпрямляется, пошатываясь, и в голосе у неё поднимается истерическая, звенящая нота. — Нет. Я не буду. Я не стану жить, привязанная к вам, как собака к колу. Лучше сдохнуть. — И она делает это — назло мне, назло связи, назло всему — она разворачивается и идёт прочь, к дальней стене комнаты, так быстро, как может.
Четыре шага. Пять.
Я вижу, как её ведёт. Как подгибаются колени. Как она хватается за стену, обдирая ладонь о холодный камень, и всё равно делает ещё шаг, и ещё, — упрямая, бешеная, готовая умереть, лишь бы не признать поводок.
И я чувствую её боль как свою, она удваивается во мне, рвёт пополам, — и я понимаю, что она не остановится. Что она правда скорее умрёт у дальней стены этой комнаты, чем вернётся ко мне по своей воле. Что гордость в ней сильнее инстинкта жить.
Я узнаю это. Я слишком хорошо это узнаю.
— Лиара. — Я не помню, когда в последний раз называл кого-то по имени так — не как титул, не как оружие. — Лиара, остановитесь.
— Идите к Тьме, — хрипит она, делая ещё шаг. Её уже почти не держат ноги.
И тогда я делаю единственное, что могу. Я иду за ней.
Я пересекаю комнату — боль отступает с каждым шагом к ней, подтверждая всё, что мы оба уже поняли, — и успеваю поймать её в то мгновение, когда ноги наконец отказывают. Она падает мне на руки, лёгкая, горячая — живой огонь, настоящий, не метафора, у неё кожа горячее, чем у любого человека, — и в тот миг, когда я касаюсь её, струна под рёбрами разом смолкает. Боль уходит. Остаётся только это — тепло её тела у меня в руках и бешеный, частый стук двух сердец, которые теперь, я слышу, бьются в один ритм.
Она поднимает голову. Наши лица в ладони друг от друга. Я чувствую её дыхание на своих губах. Её зелёные глаза совсем близко, и в них — ярость, и ужас, и, под ними, глубоко, то же самое, что воет сейчас во мне: невозможная, ненавистная, непрошеная тяга.
— Я вас ненавижу, — шепчет она.
— Знаю, — говорю я. — Я вас тоже. Это ничего не меняет.
Мы стоим так дольше, чем нужно. Дольше, чем можно. Я держу в руках врага, дочь рода, убившего мою мать, и впервые за двенадцать лет мне тепло, и я ненавижу себя за это тепло так сильно, что темнеет в глазах, — и всё равно не разжимаю рук, потому что знаю: стоит разжать, и нас снова прошьёт болью.
Вот она, ловушка. Во всей красе.
Мы связаны так, что не можем отойти друг от друга, и связаны так, что не можем быть рядом. Каждый шаг прочь — боль. Каждый миг близости — предательство. Нам предстоит прожить так всю жизнь, которую не разнимет смерть.
— И как, — выговаривает она наконец, не двигаясь, потому что двинуться значит снова упасть, — как, во имя всех богов света и тьмы, вы предлагаете с этим жить, Хельгрейв?
Я смотрю в её запрокинутое лицо, в горящие зелёные глаза, так близко, что мог бы пересчитать веснушки.
— Понятия не имею, — честно говорю я.
И за стеной, в коридоре, где нас не видно, но где, я знаю, всё слышно, — за стеной стоит человек Короны, которого прислали наблюдать, и записывает каждое наше слово, чтобы отправить ко двору.
Но этого я ещё не знаю.
Пока я знаю только одно: у меня на руках — огонь, и я не хочу его отпускать.
И это пугает меня больше, чем всё, что случилось со дня смерти матери.
Глава 5. Цена оружия
Лиара
Я просыпаюсь оттого, что мне тепло.
Это первое, что доходит до меня сквозь сон, — не холод камня, не синий свет, а тепло вдоль всей спины, ровное, живое, как будто я уснула у очага. Я не помню, когда в последний раз спала в тепле. В Солнечном Пределе, при всём его показном сиянии, всегда тянуло сквозняком от зеркал.
Потом я понимаю, откуда тепло.
Он лежит за моей спиной. Поверх покрывала, не касаясь меня руками, в одной ладони от меня, — но связь не различает покрывала и ладоней, связь считает, что мы достаточно близко, и потому молчит, не рвёт, не жжёт. Кассиан Хельгрейв спит в моей постели, спиной к моей спине, враг, которого я поклялась убить, и я проснулась от его тепла, и мне было хорошо.
Я не двигаюсь.
Я лежу неподвижно и восстанавливаю в памяти ночь — как я упала ему на руки у дальней стены, как он держал меня, как мы не могли разойтись. Как в конце концов, не сказав почти ни слова, мы пришли к единственному решению, которое оставляла нам связь: он останется. На ночь. Не иначе. Чтобы не сгибаться от боли при каждом шаге в разные стороны. Он лёг поверх покрывала, в одежде, с краю, так далеко от меня, как позволял проклятый поводок, и я — тоже в платье, с ножом, зажатым в кулаке под подушкой, — лежала и ждала, что не усну.
И уснула. Мгновенно. Как не спала три дня.
Потому что рядом с ним связь молчит, и впервые с отъезда из дома мне не нужно было держать оборону всем телом.
Я ненавижу это. Я ненавижу, что моё тело предаёт меня, что оно спало сладко у бока врага, что сейчас оно не хочет отодвигаться от его тепла. Я заставляю себя вспомнить синее лицо, которое увидела у алтаря, — его мёртвую мать. Мою вину по крови. Три поколения резни.
Не помогает. Тепло вдоль спины сильнее трёх поколений.
Я осторожно высвобождаю руку с ножом из-под подушки. Поворачиваю голову.
Он не спит.
Кассиан лежит с открытыми глазами, глядя в потолок, и по тому, как ровно он дышит, я понимаю — не спит давно. Может, вообще не спал. Сторожил. Меня, себя, нож — не знаю.
— Доброе утро, жена, — говорит он, не поворачивая головы. Голос ровный, холодный, будто и не было ночи, когда он назвал меня по имени и держал на руках. — Нож можете убрать. Если бы вы собирались, вы бы уже попробовали. У вас была вся ночь.
— Может, я ждала, пока вы уснёте.
— Я не спал.
— Я заметила. — Я сажусь, отодвигаясь к изголовью, и связь тут же недовольно натягивается — не больно, но ощутимо, как собака, дёрнувшая поводок. Я замираю на том расстоянии, где она терпит. — Это теперь так будет? Каждую ночь?
Он садится тоже. Проводит рукой по лицу — единственный усталый жест, который он себе позволяет.
— Пока связь свежа — да. Жрец сказал, со временем мы сможем расходиться дальше. Привыкнем. Как привыкают носить кандалы — цепь не укорачивается, но перестаёшь чувствовать её вес. — Он смотрит на меня, и в утреннем синем свете его глаза кажутся почти человеческими. — Радуйтесь. Через месяц-другой сможете ненавидеть меня на расстоянии целого коридора.
— Заманчиво. — Я встаю, отходя ровно настолько, насколько позволяет поводок, и начинаю приводить себя в порядок — чтобы занять руки, чтобы не смотреть на него, спутанного со сна, в моей постели. — А как вы объясните двору, что князь Хельгрейв ночует в покоях жены, как влюблённый мальчишка? Я думала, в роду тьмы брак — это сделка, а не…