Факультет Зельеварения. Ядовитая практика

Глава 1

Позади три курса в академии магии — и вот она, долгожданная практика! Я столько о ней мечтала, столько раз представляла, как наконец-то смогу по-настоящему применить знания, отточить мастерство, создать что-то по-настоящему сложное… А теперь эти мечты рассыпались в мелкую, горькую пыль.Три года на специальности «Зельеварение», экзамены на высшие баллы — всё это, казалось, должно было открыть передо мной двери в мир настоящей алхимии. А вместо этого мне доверяют мыть склянки да варить банальные отвары от головной боли и настойки от похмелья. Даже смешно. Или, скорее, горько.Страшно даже представить, что досталось остальным ребятам из группы, если моё место в одном из корпусов королевской лаборатории считается чуть ли не премиальным. Наверное, не стоит жаловаться… Но я всё-таки пожалуюсь. Как мне развивать свой талант в таких условиях? Как оттачивать мастерство, если меня держат на самой окраине настоящей работы, словно я не одна из лучших студенток потока, а случайная помощница, которая ничего совсем не понимает в зельеварении?Ответ кураторов всегда один и тот же, короткий и безжалостный: «Смотри внимательно и не мешайся под ногами». И в этих словах столько холодной окончательности, что они оседают где-то внутри тяжёлым осадком.Сегодня восьмой день практики. Мой энтузиазм уже третий день медленно тонет где-то на самом дне, и с каждым днём его становится всё труднее разглядеть. Вначале я хоть как-то надеялась, что во мне смогут разглядеть будущего зельевара, специалиста… Но теперь всё предельно ясно: вот раковина, вот гора склянок, вот моё место — у края, в тени, где не видно ни искры настоящего дела. А я-то, глупая, ещё и заявление на удлинённую практику подавала… И преддипломную тоже придётся проводить в этой дыре.Энтузиазм не просто утонул — он теперь бурит себе нору на дне, пытаясь спрятаться от реальности. Но делать нечего. Я завязала волосы, стараясь не думать о том, как нелепо это выглядит, будто я собираюсь варить великий эликсир, а не отмывать чужие колбы. Подошла к самому дальнему и сломанному шкафчику, достала свои «инструменты»: маску, намагниченные перчатки, щётку, чистящие средства. Вот и весь арсенал одного из лучших зельеваров потока.Грустно вздохнув, я побрела к месту отработки. Гора немытых склянок возвышалась передо мной, словно неприступная крепость. Ничего. Справлюсь. Натянула маску, перчатки и взялась за работу.Один за другим в лабораторию приходили сотрудники. Многие не обращали на меня внимания, и я перестала пытаться наладить контакт. Очевидно, что здесь я — нежеланный гость. И придётся терпеть это полтора месяца.Почему ко мне такое отношение? Причина ясна: зельевары не хотели брать практикантов, но их заставили. Отсюда и пренебрежительное отношение.Впрочем, не все здесь враждебны. Есть те, кто относится ко мне нейтрально или даже с пониманием. Например, Адам и Леви — молодые специалисты с двух- и четырёхлетним стажем работы в лаборатории. А ещё Василена — женщина с неиссякаемым оптимизмом, хоть и без особых талантов к зельеварению. Она выполняет роль помощника и отличается добродушием.Сначала я удивилась, узнав, что не всех устраивает её присутствие. Но вскоре поняла: дело не в Василене, а в атмосфере лаборатории. Здесь многие прячут свои истинные чувства за маской равнодушия и даже какого-то тщеславия. И с этим ничего не поделаешь.Через полсотни склянок мне молча подбросили ещё столько же. Без единого слова, без намёка на объяснение — просто поставили рядом новую гору стекла. В такие моменты внутри всё сжимается, и на язык просится горькая колкость, но я тут же прикусываю его. Возражать нельзя: мне предельно ясно дали понять, что практику могут и не засчитать. Заведение солидное, репутация безупречная, а я, выходит, со своими обязанностями не справляюсь. И пусть это несправедливо — спорить себе дороже.Перерыв. Наконец-то можно выдохнуть. Я вышла прогуляться у сада при лаборатории — среди зелени и цветов воздух будто становился чище, а тяжесть на плечах хоть немного спадала. Но время летело предательски быстро, и вскоре снова придётся вернуться к склянкам.У входа в здание меня подловили Адам и Леви — оба, как всегда, с улыбками на лицах. При виде них уголки губ сами потянулись вверх, но улыбка вышла неискренней, измученной, словно натянутой на усталое лицо.— Тебе так и не дали никаких поручений, кроме мытья склянок и простейших отваров? — вздохнув, с искренним сожалением спросил Леви.Я молча кивнула и тоже вздохнула — так же тяжело, так же горько.— Грустно всё это, — пробормотала я, опуская взгляд на свои перепачканные перчатки, — Думала, к третьему курсу уже буду не посуду драить, а формулы выверять, составы балансировать… А тут…На моих плечах оказались тёплые руки Адама. Он принялся мягко разминать напряжённые мышцы, будто стараясь выгнать из них всю накопившуюся тяжесть. Наклонившись чуть ближе, он заговорщически понизил голос, и в его глазах вспыхнул тот самый неугасимый огонёк, за который я его уже ценила:— Вот и пусть, — прошептал он, чуть усмехнувшись, — Эти пижоны с профессорскими званиями ещё пожалеют, что когда-то презирали и обижали такую звёздочку. Знаешь, что я думаю? Надо срочно вытряхнуть из тебя эту лабораторию хотя бы на пару часов. Как насчёт паба? После работы мы с Леви за тобой заедем, а? Ну что скажешь?Адам убрал руки, выпрямился и встал между мной и Леви, словно хотел разом прикрыть нас обоих от всей этой холодной, равнодушной суеты лаборатории. Его глаза горели, будто он уже видел не эти серые стены, а уютный полумрак паба, где можно просто выдохнуть и побыть собой.Мне так нравилось видеть его таким — неунывающим, заряженным, будто у него внутри был собственный маленький солнечный механизм. Иногда казалось, что Адам просто физически не способен быть грустным: даже в самых мрачных коридорах лаборатории он умудрялся оставаться лучиком света.— Идея прекрасная, — поддержал его Леви и, не сдержавшись, чуть приобнял Адама рядом, но тут же спохватился, одёрнул руку и, слегка покраснев, поспешно добавил: — В смысле… ну, ты поняла. В общем, соглашайся, Агнес. Тебе правда нужно хоть немного отвлечься.Я слабо улыбнулась — на этот раз не измученно, а почти искренне. В груди шевельнулось что-то похожее на надежду: может, и правда хватит сегодня думать о склянках, отчётах и чужих холодных взглядах.Было забавно наблюдать за этой лабораторной хореографией: все старательно делают вид, что сосредоточены исключительно на зельях и формулах, будто чувства здесь испаряются быстрее, чем летучие реагенты. В лаборатории порицаются любые отношения между сотрудниками: считается, что они мешают концентрации. И отчасти это правда.Однажды я стала свидетельницей того, как одна из специалисток, проработавшая тут чуть больше года, засмотрелась на Карла. Её противоядие уже готовилось к побегу из котелка — буквально в паре секунд от катастрофы. Я успела вмешаться, добавить последний ингредиент, удержать состав… А в ответ не услышала даже простого «спасибо». Только резкое: «Не лезь не в свои дела!» от мадам, и ещё десяток нелицеприятных фраз от самого Карла.Адам тогда за меня заступился. Тихо, без пафоса, но твёрдо — так, что Карл на мгновение даже растерялся. Я была ему невероятно благодарна, хотя и не сказала этого вслух: слова благодарности у меня всегда застревают где-то посередине фразы, словно слишком личные, слишком уязвимые. С тех пор насмешки и придирки Карла стали почти обыденностью. Удивительно, как быстро привыкаешь к неприятному фону, будто к запаху старого реагента, который сначала режет нос, а потом перестаёшь замечать.Карл здесь вроде местной звезды. В этом корпусе лаборатории всего четыре молодые девушки, включая меня. И все, кроме меня, строят этому блондину глазки. Он же старательно делает вид, что не замечает — хотя «старательно» тут едва ли подходящее слово. Стоит только отвернуться, как на его лице мелькает ехидная ухмылка, едва уловимая, но отчётливо самодовольная. Девочки с розовыми очками не видят ни этой ухмылки, ни того, что за ней стоит. А я не понимаю, зачем им это. Да, он симпатичный. Неглупый, с чувством юмора. Но вместе с этим в нём столько нарциссизма, столько чувства собственного превосходства, столько поверхностности — будто он сам себя варит по упрощённой формуле, без сложных ингредиентов, но определенно разливает себя же в красивую колбу… И вот этого-то они как раз и не замечают.— Ауу, Агнес, — протянул Адам и провёл ладонью перед моими глазами, возвращая меня из размышлений в реальность, — Ты где вообще?— Да, я согласна. Идея хорошая, — быстро ответила я, чувствуя, как начинают предательски краснеть щёки.Я всегда так: стоит только задуматься о чём-то слишком глубоко — о людях, о мотивах, о несправедливости, — и тут же ловлю себя на том, что выгляжу отстранённой, странной. И от этого становится не столько неловко, сколько… глупо.Адам, впрочем, не замечал этого моего внутреннего смятения — или делал вид, что не замечает, деликатно не заостряя внимания.— Отлично, — улыбнулся он, чуть наклонив голову, — Значит, после смены заедем за тобой. Ты только не пропадай в своих мыслях до того момента, ладно?Я слабо кивнула, стараясь удержать эту простую, тёплую улыбку на лице. Дружба у нас пока хрупкая, едва наметившаяся — мы знакомы совсем недолго, и каждый жест поддержки ощущается как что-то ценное, будто редкий ингредиент, который боишься расплескать. И пусть я привыкла опираться только на логику и расчёты, сейчас мне было приятно знать, что есть люди, которые не станут тыкать в твою неловкость, а просто протянут руку — или предложат сбежать на пару часов из этой лаборатории.Парни разошлись по своим отделам, а я направилась в свой — прямиком к «любимой» (совсем нет) раковине, где гора склянок успела заметно подрасти. Снова принялась мыть, протирать, попутно размышляя, что же в них было и почему сегодня их столько. В голове сами собой складывались гипотезы: то ли кто-то неудачно сварил сложный состав, то ли это своеобразная проверка на выносливость — мол, посмотрим, сколько выдержит практикантка.В помещение тихо скользнула Луиза. Не проронив ни слова, она лишь чуть склонила голову — своеобразный, почти незаметный жест приветствия. Я ответила тем же, и она тут же поспешила скрыться, будто боялась задержаться хоть на мгновение. Потом пришёл профессор Хельб — он демонстративно делал вид, что меня не существует. Взял нужное количество склянок и так же молча ушёл. Атмосфера здесь была выстроена так, что молчание порой звучало громче крика.А потом появился Карл. Я как раз домывала последние сосуды, когда он с нарочитым грохотом поставил ещё десяток на железный поднос рядом.— Чего ты как черепаха возишься? — прошипел он с недовольством, скрестив руки на груди.Я не повернулась. Спокойно выключила воду, тщательно вытерла перчатки и сняла их, будто каждое движение было частью продуманного ритуала, который помогал удержать самообладание.— Я с кем разговариваю? — чуть громче бросил блондин, явно раздражаясь от моего молчания.Но я по-прежнему не замечала его. Взяла высохшие склянки и начала расставлять их по местам в шкафчиках — ровно, методично, будто это был мой маленький акт сопротивления хаосу.Внезапно послышались резкие шаги, и меня резко схватили за локоть. От неожиданности последний сосуд выскользнул из пальцев и разбился с оглушительным звоном.— Криворукая! — со злобой прошипел Карл, метнув взгляд на осколки.— Убирай, — спокойно произнесла я, глядя прямо перед собой, — Я разбила её из-за тебя.Он хмыкнул, но я даже не дрогнула. Пожала плечами и посмотрела на него с тем самым безразличием, которое стоило мне немалых усилий. Внутри всё кипело, пальцы сжимались в кулаки, но внешне я оставалась собранной. Очень хотелось его ударить, но я умела постоять за себя иначе. Достоинство не в том, чтобы отвечать грубостью на грубость, а в том, чтобы не опускаться до чужой манеры общения.— Сама уберёшь. На вопросы отвечать надо! — он шагнул ближе, вжимая меня в стену, и понизил голос до угрожающего шёпота, — И поторапливайся. Поняла?— Я поняла лишь одно, — я мягко, почти небрежно положила ладони ему на грудь и чуть подтолкнула, не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы он отступил на полшага, — Что ты сам всё уберёшь. И что всё, на что ты способен — это зажимать девушку в подсобке, пользуясь тем, что за неё некому заступиться. Интересно, кто же тебя так сильно обидел, что ты теперь срываешься на тех, кто физически слабее?Его лицо исказилось от ярости — глаза потемнели, скулы напряглись. На мгновение мне стало по-настоящему страшно: в этом гневе было что-то неуправляемое. ФИзически-то точно сильнее был… И явно не высоких моральных принципов паренек. Но страх лишь подстегнул решимость. Плевать! Накипело. За эту неделю его высокомерные взгляды, едкие замечания и демонстративное пренебрежение успели выесть изнутри всю ту хрупкую уверенность, с которой я пришла на практику.— А вот и зубки… — процедил он, криво усмехнувшись, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности.Карл резко отступил, взмахнул рукой — осколки сами собой взлетели и устремились в урну, подчиняясь магии, которую он так любил выставлять напоказ. Затем молча взял несколько чистых склянок, развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью. Звук этот прокатился по лаборатории, словно финальный аккорд в неприятной сцене.Я осталась стоять, чувствуя, как дрожат пальцы, но не от страха — от выплеснутого напряжения. Медленно выдохнула и опустила плечи. Да, возможно, завтра он придумает для меня новую пакость. Возможно, будет ещё хуже. Но сегодня я не позволила ему сломать меня. И этого было достаточно.Невольно мысли снова вернулись к Карлу и его магии. Он всегда делал всё нарочито эффектно — взмахивал рукой, будто выступал на сцене, привлекая взгляды. Но в этом показном блеске мне чудилась пустота. Насколько силён его дар? Вряд ли по-настоящему силён. Скорее, дар чуть более проявлен, чем у меня — достаточно, чтобы впечатлять тех, кто не разбирается в тонкостях.Я опустилась на колени и внимательно осмотрела место, куда упала склянка. Ни мелких осколков, ни даже пыли — всё исчезло без следа, подчиняясь его заклинанию. А у меня так не выходило: сколько ни пыталась, после моих попыток оставались мельчайшие частицы, и приходилось домывать губкой. В этом и была разница: не в силе, а в концентрации и детализации построения магических потоков. Мне не хватало той самой филигранности, которая превращает заклинание из грубого инструмента в тонкий инструмент мастера.Однажды в академии я видела, как профессор Соверелл одним плавным движением руки убрал осколки от разбитого панорамного стекла в теплице. Вот это был уровень — чистота, лёгкость, абсолютная точность. Это был высший класс бытовой магии из всех, что мне доводилось видеть. И глядя на это, я отчётливо понимала, сколько ещё предстоит учиться, чтобы приблизиться к такому мастерству.Закончив с мытьём, я быстро отыскала своего куратора. Обычно Тизел почти не замечал меня: в конце дня, когда я докладывала, что склянки вымыты, а отвары готовы, он лишь кивал и бросал привычное: «Иди домой, не мешайся». Но сегодня всё было иначе. Время едва перевалило за полдень, а куратор выглядел так, будто провёл в лаборатории не одну смену подряд. Его плечи были опущены, в глазах читалась глубокая усталость — такая, что пробивала даже его привычную отстранённость.— Хорошо, ступай домой, Агнес, — спокойно проговорил он, глядя на меня усталыми глазами, — Завтра можешь прийти на полчаса позже. Ты и так приходишь слишком рано.— Спасибо… Вам точно не нужна помощь? Вы выглядите очень уставшим, — не удержалась я.Он вдруг улыбнулся. Впервые за все восемь дней практики. Эта улыбка вышла неяркой, едва заметной, но от неё в груди что-то тихо шевельнулось.— Да, ты могла бы помочь, — кивнул он, — Принеси мне по три пучка полыни и чертополоха из пятой кладовой. А потом — домой.Я кивнула и тут же направилась к кладовой, стараясь не выдать своего неожиданного воодушевления. Наконец-то мне доверили хоть что-то, выходящее за рамки бесконечного мытья посуды.По дороге я невольно сопоставляла всё, что успела заметить: людей, которые забегали за склянками, остатки зелий, их составы, специфику корпуса. И постепенно картина складывалась. Противоядия. Разные, сложные, требующие точности и скорости. Этим сегодня и была занята лаборатория. Жаль, что у ребят не спросить — они работали в других отделах. Адам готовил отвары от мелких недугов, Леви помогал с лекарственными эликсирами — это далеко от работы с противоядиями. Да и сотрудники разных отделов почти не общались друг с другом: каждый держался своей ниши, своего круга задач.Быстро отыскав нужные травы, я вернулась и протянула их профессору. Он одобрительно кивнул — коротко, без лишних слов, но этого хватило.— Спасибо, Агнес. Теперь иди отдыхай.Я снова кивнула, стараясь удержать внутри это тихое чувство удовлетворения. Не триумф, не восторг — просто спокойное осознание, что я сделала что-то полезное. И пусть это были всего лишь травы, а не сложное зелье, сегодня я не была просто «той самой практиканткой у раковины».Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула свежий воздух, позволяя усталости немного отступить. День выдался непростым, но в нём появилось что-то новое — намёк на то, что эта лаборатория может стать не только местом испытаний, но и местом, где я наконец-то смогу научиться чему-то по-настоящему важному… Или же это снова пустые надежды.

***

Вечером за мной, как и договаривались, заехали ребята. Особо наряжаться я не стала: надела платье бордового цвета с приспущенными плечами. А волосы заплела в простую, почти небрежную косу, закрепив ее лентой в цвет платья. Ах да, нужно не забыть палантин — вдруг станет прохладно и решим прогуляться. Но ребята… я с ними знакома восемь дней, а я уже чувствую, что они уже стали так мне близки!

Адам и Леви вышли из кареты, открыли дверь и встали по обе стороны, слегка склонившись.

— Вы обворожительны, леди Агнес, — произнес Адам с церемонной учтивостью, вызвав у меня одновременно смех и смущение.

Я приняла помощь парней и села первая в повозку, поправляя платье. Они сели напротив меня, довольно пристально разглядывая. Мне же под таким взглядом стало немного неуютно. Будем говорить честно: я не пользуюсь популярностью у мужчин. У меня нет уродств, я слежу за собой, но пока что у меня в приоритете другое: учеба и желание найти хорошую работу по любимой специальности. И пока остальные девушки позволяют себе свободные вечера проводить за прогулками, походами в спектакли и на ярмарки, то я… А я вот одна из лучших на потоке. Всегда учусь. Я иду к своей цели.

Возможно, такое рвение связано и с тем, что я осталась одна. Мои родители умерли при несчастном случае 7 лет назад. И пусть у меня остались другие родственники, которые никогда не откажут мне в помощи — я хочу всего добиться сама. Потому что усвоила после этого случая урок: после нас останется лишь гранитный кусок с именем и годами жизни… А то, чем мы эти года наполним — зависит лишь от нас. И то, будут ли о нас помнить — тоже зависит далеко не от других. Нужно принести пользу. Нужно добиваться целей. Иначе итогом жизни будет кусок гранита, который будет иметь значение только для близких тебе людей…

— Эй, Агнес! Чего раскисла? — снова подметили ребята перемену в моём настроении.

Я натянула улыбку — не ту, что рождается сама собой, а ту, которую приходится лепить по кусочкам, будто склеивая треснувшую склянку. Не хотелось вываливать на них всё: и стычку с Карлом, и эту глухую усталость, и странное чувство, будто я топчусь на месте, пока мир вокруг стремительно движется вперёд.

— Всё хорошо, задумалась просто. Сегодня так много готовили зелий… Намного больше, чем обычно, и…

Меня грубо, но без злости прервали: Леви прижал ладонь к моему рту, не давая договорить, и тут же смягчил этот резкий жест тёплой улыбкой.

— Наша милая Агнес… пожалуйста, давай не о работе. Мы понимаем, что пока это единственное, что нас с тобой объединяет. Но мы хотим узнать тебя лучше, чтобы нас связывало что-то большее, чем одинаковые халаты и расписание смен. Например, эта вылазка в паб. Пусть она будет про крутые воспоминания, про то, как мы становимся друзьями, а не просто коллегами. Договорились?

Он убрал руку и посмотрел на меня с таким искренним ожиданием, что стало неловко за свою привычку всё сводить к задачам, срокам и составам. Адам молча наблюдал, чуть наклонив голову, будто считывал не слова, а то, что прячется между ними. Он ждал моего ответа и в этом внимании было что-то удивительное для меня.

— Да, конечно, — быстро согласилась я, слегка опустив взгляд, а потом снова подняла его, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, — Простите, ребята. Действительно, не стоит сейчас говорить о работе.

— Вот и умница, — улыбнулся Адам и откинулся на спинку сиденья, раскинув руки так, словно хотел обнять весь этот вечер целиком, — Вы как хотите, а я сегодня буду в ноль. Просто выдохну, забуду про графики, отчёты и срочные составы.

Леви рассмеялся — громко, заразительно, и я невольно подхватила этот смех. Он звучал как что-то правильное, как редкий ингредиент, который вдруг идеально вписался в сложный рецепт.

Адам… Я знала его так мало, но в нём будто умещалось сразу несколько людей: тот, кто заступится за тебя в лаборатории; тот, кто предложит сбежать в паб; и тот, кто с лёгкостью скажет, что хочет просто «быть в ноль», будто сбрасывая с плеч груз. И в этой его бесконечной энергии было что-то завораживающее.

В голове сама собой всплыла статистика, которую я когда-то вычитала в одном научном журнале: чаще всего самые весёлые на публике люди — самые грустные внутри. И тут же захотелось отогнать эту мысль, как назойливого духа, который норовит испортить хороший момент. «Надеюсь, он в эти данные не входит», — подумала я, глядя на то, как Адам что-то весело рассказывает Леви, размахивая руками. Пусть его лёгкость будет настоящей, пусть в ней не прячется боль, которую он просто научился прятать за улыбкой.

Мы вышли на одной из «молодёжных» улиц города — здесь всегда кипела жизнь: толпы людей, смех, музыка, ощущение, будто весь город решил одновременно отпраздновать что-то хорошее. Я не пожалела, что прихватила с собой палантин: вечерний воздух был прохладным, а короткая прогулка только добавила этому вечеру какой-то особенной остроты.

Всё вокруг завораживало. Уличные музыканты выводили мелодии, от которых хотелось то ли танцевать, то ли просто стоять и слушать, забыв обо всём. Танцоры кружились в свете фонарей, будто сами были частью этого света. Молодёжь повсюду наслаждалась жизнью — легко, свободно, без оглядки на завтрашние списки дел… и лабораторные отчёты. На мгновение меня накрыла тихая грусть. Может, я и правда многое упускаю, так упорно следуя своей цели? Может, в погоне за мастерством теряю что-то важное — то, что нельзя измерить в граммах или градусах кипения?

— Сегодня с приходом темноты будет шоу огней. Если что, можем потом выйти и посмотреть, — прервал мои размышления Леви и мягко взял меня под локоть, словно хотел не просто удержать рядом, а будто бы слегка заземлить, вернуть в этот вечер.

С другой стороны то же самое сделал Адам — и ребята тут же переглянулись, будто без слов договорились: сегодня Агнес не должна ни о чём переживать и уходить в себя. В этом жесте было столько непринуждённой заботы, что внутри что-то тихо потеплело.

— Агнес, а ты часто отдыхаешь с друзьями? — спросил Леви, чуть наклонив голову, будто ему действительно было важно услышать ответ, а не просто заполнить паузу.

— Нет, не часто. Да и друзей у меня… раз-два и обчёлся, — ответила я почти машинально, привычно оправдывая свою замкнутость. Но тут же добавила, стараясь звучать увереннее: — Но мне так комфортнее. Я люблю проводить время за изучением зелий, мне это по душе. Это не одиночество, это… свой ритм.

Адам на секунду замер, будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними прячется. А потом улыбнулся — широко, искренне, и в этой улыбке не было ни осуждения, ни желания переделать меня.

— А теперь тебе придётся выходить чаще, наша милая Агнес, — заявил он с той самой уверенностью, которая почему-то не раздражала, а, наоборот, внушала странное спокойствие и некую благодарность, — Потому что нас не получится променять на книги. Мы слишком хороши, чтобы нас игнорировали.

От этих слов стало приятно — и немного возмутительно, как бывает, когда кто-то без спроса врывается в твою привычную картину мира и вдруг делает её ярче. Я едва заметно улыбнулась, чувствуя, как напряжение, копившееся в лаборатории, понемногу отпускает.

Вскоре мы дошли до паба. Нас проводили за столик в углу — тихое, укромное место, где не нужно было перекрикивать шум и где можно было спокойно поговорить. Думаю, ребята именно на это и рассчитывали: они хотели узнать меня получше, не спеша, без суеты, слой за слоем снимая эту привычную броню из «я занята», «мне надо учиться», «у меня нет времени».

Я села, расправила палантин, огляделась. Тёплый свет ламп, приглушённые голоса, запах свежего хлеба и пряных трав — всё это было таким непривычным, почти чужим, но отчего-то очень уютным. И впервые за долгое время я подумала: может, в этом и есть баланс — не отказываться от своего пути, но позволять себе иногда с него сходить, чтобы просто побыть среди людей, которые хотят быть рядом.