Факультет Зельеварения. Ядовитая практика
— Быстрее, — коротко бросил он, и мы снова двинулись вперёд — снова почти бегом.
Его шаг был таким стремительным, что мне приходилось почти бежать, чтобы не отстать, а каблуки глухо стучали по мокрому булыжнику, будто отсчитывая секунды до чего-то неизбежного.
Войдя в дом, василиск замер, прикрыв глаза, и на мгновение весь мир будто затих. Он прислушивался не к звукам, а к самой тишине — к тому, как она ложится на пространство, где что-то пошло не так. Через минуту он вынес вердикт, и голос его прозвучал глухо, без эмоций:
— Никого. Только покойник.
Мы двинулись вглубь дома, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом. В воздухе витал сладковатый, тошнотворный запах, который я знала слишком хорошо — запах магии, вышедшей из-под контроля.
И не повезло наткнуться на покойника первой именно мне.
Зрелище было отвратительным, но я не имела права зажмуриться. Мужчина крупного телосложения лежал на полу в позе эмбриона, будто пытался свернуться так, чтобы боль не могла его достать. На его глазах полопались капилляры, превратив белки в кровавую паутину, из носа и рта сочилась кровь, а на губах застыли клочья фиолетовой пены — густой, маслянистой, с едва уловимым перламутровым отливом. Если бы мы прибыли на место преступления на пару минут позже, от пены уже не осталось бы и следа.
На небольшом столике стояли две чашки, рядом — блюдце с остатками сладостей. Всё выглядело так, будто здесь только что закончился тихий, мирный вечер. Слишком мирный. Слишком правильный. И от этой правильности становилось ещё страшнее.
Фиолетовая пена. Пятый разряд ядов из семи. Это значило, что действие яда начало распространяться не сразу, как при вчерашнем случае, а спустя час-два после попадания в организм. Медленное, продуманное убийство — не вспышка, а тихий приговор, который жертва даже не замечала, пока не становилось слишком поздно.
— Офицер! Быстрее! Он здесь! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела, но времени на мягкость не было.
Я метнулась к столику, пальцы дрожали, но я заставила их двигаться. Взяв две салфетки, я быстро промокнула их в содержимом обеих чашек — одна за другой, стараясь не думать, что делаю, а просто действовать. Каждая секунда была на счету, каждая капля могла стать ключом к разгадке.
На пороге появился Овезли. Лицо его было мрачным, в жёлтых глазах василиска вспыхивал холодный свет, будто он видел не только комнату, но и тени, прячущиеся за ней. Он выругался — коротко, жёстко, без лишних слов.
— У вас есть зажигалка? — спросила я, чувствуя, как паника подкрадывается все ближе.
Василиск кивнул и подошел ко мне. Он протянул зажженную зажигалку, и я поднесла к ней мокрую салфетку. Но огонь был слабым и не разгорался. Офицер забрал первую салфетку, пробормотал что-то невнятное и сделал несколько пассов рукой. Огонь из зажигалки, увеличиваясь, перекинулся на салфетку, которая зависла над его ладонью. Обычный пепел... Значит, нужно попробовать снова. Он повторил все с второй салфеткой, но результат остался прежним: обычный пепел.
У входа послышались тяжёлые, размеренные шаги — прибыла оперативная группа. Скрип двери, приглушённые голоса, лязг застёжек на плащах — всё это ворвалось в тишину дома, как грубый, но необходимый шум, прогоняющий оцепенение.
— Быстро. Что можете сказать? — спросил Овезли. Его голос звучал сухо, без лишних эмоций, будто он заранее готовился к худшему и теперь просто фиксировал факты.
Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — это маленькое, резкое ощущение помогало держаться за реальность. Сделав глубокий вдох, я заговорила, стараясь, чтобы слова ложились ровно, без дрожи:
— Вместе с кровью из рта пострадавшего вытекала фиолетовая пена. Это говорит о том, что был применён один из ядов пятого разряда. Их главная опасность в том, что действие начинает распространяться по организму спустя час-два после попадания внутрь. А ещё — чем больше времени проходит, тем сложнее их определить. К определённому моменту они словно растворяются в теле, оставляя лишь косвенные признаки, по которым не каждый эксперт сможет восстановить картину.
На мгновение я замолчала, будто прислушиваясь к собственным словам, проверяя, не пропустила ли что-то важное.
— В чашках яда нет. Пепел не поменял оттенок, — добавила я, невольно бросив взгляд на столик, где всё ещё стояли две чашки и блюдце с остатками сладостей. Они выглядели до абсурда обыденно, и от этого казались ещё более зловещими, будто сама обыденность была частью жуткого замысла.
Офицер снова выругался — коротко, жёстко, без пафоса. Это не было проявлением слабости: это был звук человека, который понимает, что столкнулся с чем-то, выходящим за рамки привычных схем. Он склонился над пострадавшим, внимательно осматривая каждую деталь: положение тела, застывшие черты лица, следы пены у губ, едва заметные подтёки у носа. Его движения были точными, почти механическими, будто он пытался собрать из этих фрагментов цельное изображение того, что здесь произошло.
К нам уже присоединилась оперативная группа: кто-то начал осматривать комнату, кто-то замер у двери, фиксируя обстановку, кто-то тихо переговаривался, сверяя заметки. В воздухе повисло напряжение — не хаотичное, а собранное, как натянутая струна, готовая зазвучать от малейшего прикосновения.
Овезли поднял голову и посмотрел на меня — в его жёлтых глазах читалась не просто усталость, а тяжесть понимания: перед ними не случайность, не бытовая трагедия, а продуманное, расчётливое преступление.
— Значит, убийца знал, что делает, — проговорил он, скорее утверждая, чем спрашивая, — Не торопился. Хотел, чтобы яд сработал не сразу. Чтобы смерть выглядела как… как что угодно, только не как убийство.
Я кивнула, не пытаясь добавить ничего лишнего. Слова сейчас были хрупкими, как тонкое стекло: одно неловкое движение — и они рассыплются, оставив только звенящую пустоту.
— И он знал, как не оставить следов, — продолжил Овезли, обводя взглядом комнату, будто пытаясь увидеть то, чего здесь не было: тень, мелькнувшую в углу, едва уловимый запах, который уже растворился в воздухе, — Яды пятого разряда требуют точности. Их сложно достать, сложно приготовить, сложно дозировать. Это работа профессионала. Или того, у кого есть доступ к профессионалам.
В комнате стало ещё тише, если такое вообще было возможно. Даже шаги оперативников звучали приглушённо, будто само пространство старалось не спугнуть эту тяжёлую, мрачную ясность.
Один из экспертов подошёл к столику и осторожно взял чашки, оборачивая их в ткань. Его движения были бережными, почти ритуальными — словно он обращался не с посудой, а с чем-то живым, способным рассказать свою историю, если к нему прислушаться. После также аккуратно взяли и блюдца с недоеденным десертом.
— Мы заберём это на анализ, — коротко сообщил он, не поднимая глаз.
Овезли снова посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — не просто признание моих знаний, а уважение к тому, как я держалась посреди этого кошмара.
— Ты заметила детали, которые мы могли упустить. Это важно. Но теперь — дальше не лезь. Пусть этим занимаются те, у кого в этом больше опыта.
Я хотела возразить, напомнить, что я зельевар, что я знаю яды лучше многих, но осеклась. Не потому, что испугалась, а потому, что поняла: он не пытался меня остановить из пренебрежения. Он просто выполняет свою работу.
Вместо спора я просто кивнула.
— Хорошо. Но если понадобится анализ составов или расшифровка симптомов — я здесь.
Он чуть склонил голову, принимая это условие, и снова вернулся к осмотру места преступления.
— Овезли! — грозно произнесла женщина. Её шаги по деревянному полу отзывались стуком каблуков. — Не ты назначаешь оперативную группу! Ты лишь руководишь нами в рамках уже сформированной команды и не можешь никого исключать. Я напишу на тебя рапорт! — со злостью проговорила она, подходя ближе.
— Я бы тебя сто лет ждал, — с неприязнью ответил Овезли, — И, скорее всего, так и не дождался бы. К тому же, я взял с собой специалиста, и мы выяснили всё, что могли в этой ситуации. Или даже больше. Но раз ты здесь, приступай. Буду рад услышать твой отчёт. Вдруг заметишь что-то ещё.
Он встал и начал раздавать приказы остальным членам оперативной группы. Они кивали и расходились по своим задачам. Женщина, однако, не работала, а пристально смотрела на меня, спрятавшуюся у шкафа, чтобы не мешать.
Фиолетовой пены уже не было, как я и думала. Это означало, что эксперт вряд ли сможет точно определить яд 5-го разряда. Скорее всего, он отнесет его к категории опасных или высших. Но у этой женщины явно был большой опыт, и она могла сказать больше, чем я.
— Отравлен около двух часов назад, судя по покрасневшим белкам глаз и отеку конечностей, — начала эксперт, — Яд высшего разряда, нервно-паралитического действия. Нужно проверить содержимое чашек и посуду на следы, чтобы узнать больше о том, чем его отравили, также взять отпечатки.
— Саймон уже разбирается с отпечатками и следами обуви. Спасибо за отчет. Мы с моим специалистом проверили чашки — яда в них нет.
Василиск притянул меня ближе и дружески обнял за плечи. Мне хотелось отстраниться от него, такая близость не была приятна и допустима. Но я стояла на месте, даже не шевелясь.
— Спасибо за работу, Леттида. Жаль, что ты не принесла ничего нового, но ты честно отработала свои часы.
Нейт широко и обаятельно улыбнулся, но в его улыбке чувствовалась натянутость. Леттида, напротив, разозлилась.
— Капитан знает, что вы берете с собой кого попало на расследования? — прошипела она, выпрямившись и указав на меня рукой... хоть не пальцем, и на том спасибо.
Овезли осторожно коснулся руки эксперта и опустил её вниз, не "снимая" улыбки с лица.
— Невежливо тыкать в кого-то, — проговорил василиск мягко, но с ноткой иронии, — Капитан пока не знает, но я ему сообщу о достижениях госпожи Узерби. Мы наблюдали за ее работой, и данные совпадают.
Он сделал паузу, а затем продолжил:
— Теперь до свидания. Эксперт здесь больше не нужен. Пожалуйста, подготовьте отчет о том, что видели. Спасибо.
Офицер резко развернулся и направился к спальне покойного. Он не тянул грубо, но и не давал остановиться: твёрдо, по-деловому, будто я была не растерянной практиканткой, а полноценным звеном в его чёткой цепочке действий.
— Итак, дорогая, — сказал он, и в этом «дорогая» не было ни флирта, ни снисхождения, а только привычная, почти механическая обходительность сангвиника, который привык всех подбадривать, чтобы дело шло быстрее, — Нам нужно проверить кухню на наличие следов. Потом заглянем в спальню — вдруг там найдём что-то, что свяжет всё воедино. Я буду рядом, если возникнут вопросы.
Он слегка похлопал меня по спине — так, как хлопают напарника перед сложным этапом: коротко, уверенно, без лишней нежности. И от этого простого жеста напряжение, стянувшее грудь стальным обручем, чуть ослабло. Будто кто-то тихо сказал: «Порядок есть. Сейчас мы сделаем всё по пунктам».
Но спокойствие длилось недолго. Мир качнулся, краски смазались, а к горлу подкатил тяжёлый, горький ком.
— Меня сейчас стошнит, — прошептала я, стараясь удержать голос ровным, но он всё равно прозвучал жалко и тонко.
Овезли только коротко вздохнул — не раздражённо, а с той усталой терпимостью человека, который знает: даже самые расчётливые иногда ломаются, и это нормально.
— Вот же… А ты держалась так стойко, — пробормотал он и тут же быстро повёл меня к уборной, крепко придерживая за руку, будто боялся, что я просто сползу по стене.
Там меня ждал тот самый унизительный стыд, который не спрячешь ни за знаниями, ни за гордостью: незнакомый офицер стражи, потомок василисков, держал мои волосы, аккуратно собирая их в пучок, и тихо поглаживал по спине, пока я знакомилась с унитазом в доме покойника. В тот момент не было ни «умной и расчётливой», ни «способной постоять за себя» — была просто девушка, которой стало плохо посреди чужого кошмара.... Унизительно.
Когда всё закончилось, я умылась, прополоскала рот и подняла глаза на своё отражение. В зеркале смотрела замученная, бледная девушка: волосы вишневого цвета растрепались, под глазами залегли тёмные тени, платье помялось, а взгляд был такой, будто она сама не понимала, как здесь оказалась. Потрёпанная, толком не собравшаяся с утра, будто собиралась не на место преступления, а на лекцию по основам зельеварения. Удручающее зрелище.
— Мне пора… Я вообще не понимаю, что я здесь делаю, — проговорила я, сжимая края раковины так, что побелели костяшки.
— Ты мне помогаешь, — спокойно ответил Овезли, и в его голосе не было ни давления, ни укора, только деловая прямота, — И получаешь опыт. Пусть и не такой, как хотела, но важный и интересный... Будет, что внукам рассказать.
— Я должна получать опыт в лаборатории, — резко парировала я, чувствуя, как сквозь усталость прорывается раздражение — не на него, а на всю эту нелепую, жестокую реальность, — Среди колб, горелок и справочников по токсикологии. Там всё понятно: пропорции, реакции, последствия. А не… не это.
— Перемывая склянки? — в его тоне скользнула лёгкая ирония — не злая, а скорее бодрая, из тех, что призваны встряхнуть и вернуть в строй.
— Ну уж точно не заглядывая в рот трупам! — выпалила я, и голос сорвался, потому что снова подступил ком к горлу, тяжёлый и неумолимый.
Я закрыла глаза и глубоко задышала, стараясь вернуть себе хоть каплю контроля. Ладони скользили по холодной поверхности раковины, и это ощущение твёрдого, реального материала помогало держаться.
Овезли не стал ничего объяснять или уговаривать. Вместо этого он осторожно приобнял меня сзади — не как женщину, а как напарника, который на мгновение сломался, и повёл сначала к выходу из уборной, потом к выходу из дома.
На улице стало легче. Свежий воздух, влажный и прохладный, ударил в лицо, смывая остатки дурноты. Дождь уже закончился, но капли всё ещё срывались с карнизов, падая на землю с тихим, почти незаметным стуком. Пахло мокрой листвой, сырой землёй и чем-то горьким — будто сама природа пыталась заглушить запах смерти, который въелся в одежду, в кожу, в саму суть этого дня.
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются этим живым, настоящим воздухом.
— Прости, если самонадеянно подумал, что ты будешь в восторге от такого дела, — Овезли чуть склонил голову, и в его голосе вдруг пропала привычная бодрая уверенность, уступив место неловкости человека, который слишком сильно хотел кого-то вдохновить и теперь боялся, что перестарался. — Просто… я увидел в тебе такой классный потенциал. Тягу к новому, к знаниям, к тому, чтобы докопаться до сути. Не просто заучить рецепт, а понять, почему он работает. Я бы хотел подать прошение о переносе твоей учебной практики в наш участок. Но теперь понимаю, что из этого может выйти такой себе сюрприз. Что скажешь?
Я не верила в услышанное. Меня? В участок стражи? Мысль казалась одновременно нелепой и пугающе притягательной. В голове тут же закружились образы: бесконечные отчёты, холодные комнаты для осмотра, лица людей, в глазах которых застыл последний ужас, лужи тёмной жидкости на полу, склянки с мутными образцами, которые нужно будет описывать сухим, бесстрастным языком.
Но интерес, конечно, был. Огромный, жадный, тот самый, что заставляет зельевара снова и снова смешивать компоненты, даже если предыдущие десять попыток закончились взрывом. Столько разных дел, столько ядов, столько схем отравлений — всё это можно будет увидеть не в учебнике, а вживую, разобрать, разложить по полочкам, понять логику убийцы, как понимаешь логику реакции. Это был бы огромный практический опыт.
А потом приходила другая сторона — та, что заставляла сжиматься внутри. Каждый день видеть трупы, рассматривать, что и откуда из них вытекает, фиксировать детали, пока разум пытается не замечать, что перед тобой был человек, у которого были мечты, привычки, любимый чай, возможно, кот, который теперь будет ждать у двери. Это была перспектива, от которой становилось холодно даже под тёплой накидкой.
— Я попрошу курировать тебя лично, — продолжил Овезли, заметив мою задумчивость, и в нём снова проступила привычная энергия — та самая, что заставляет всё вокруг двигаться быстрее, будто он мог своим напором разогнать любые сомнения, — Будешь ездить со мной на дела, участвовать в расследовании, смотреть, как мы выстраиваем цепочку улик.... Глядишь, может, и жалование выбью — пусть небольшое, но своё.
Я прикусила губу, обдумывая каждое слово, раскладывая предложение на составляющие, как сложный состав: плюсы — опыт, доступ к реальным делам, шанс научиться видеть то, что скрыто; минусы — стресс, моральная нагрузка, риск потерять ту самую отстранённость, без которой в зельеварении нельзя.
— А я смогу отказаться от такой практики, если пойму, что не справляюсь? — тихо спросила я, глядя не на него, а куда-то в сторону, будто ответ прятался в тёмных окнах соседнего дома.
— Да, — сразу, без колебаний ответил он, и эта готовность не давить, не удерживать любой ценой, неожиданно успокоила сильнее любых обещаний, — Отправим тебя обратно в лабораторию, будешь ребятам помогать до конца практики. Без упрёков, без «я же говорил». Это практика, а не приговор.
Он вздохнул и встал напротив, мягко взяв меня за плечи — не чтобы подтолкнуть, а чтобы просто зафиксировать момент, дать почувствовать опору.
— Так что? Прошение надо подать сегодня, пока эта истеричка новый скандал не устроила. Время работает против нас.
Я медленно кивнула. Не потому, что страх исчез, а потому, что поняла: иногда нужно сделать шаг, даже если не знаешь, что ждёт за следующим поворотом. Василиск был прав: перемывая и расставляя склянки в королевской лаборатории «5», я ничему не научусь. Там я буду просто парой рук, которые делают рутинную работу. А здесь… здесь мне придётся думать, принимать решения, ошибаться и исправлять ошибки, искать улики, анализировать их.
Но выдержит ли меня ещё около месяца роль «никого» — вопрос тяжёлый. В страже не любят неопытных, не любят тех, кто задаёт слишком много вопросов или, наоборот, молчит, когда нужно говорить. Мне придётся доказывать, что я здесь не случайно, не по блату, не из любопытства, а потому, что могу быть полезной.
— Ладно, — проговорила я, наконец поднимая на него взгляд, — Давай попробуем.
Овезли расплылся в широкой, искренней улыбке — такой, будто только что предотвратил катастрофу, а не просто получил согласие на перевод практикантки.
— Ну всё! Жди от меня новостей! — он порывисто обнял меня — на мгновение, резко, по-свойски, без лишней торжественности, а потом тут же отпустил и, уже на ходу, бросил через плечо: — А теперь давай внутрь. У нас ещё куча работы, и чем быстрее мы её сделаем, тем быстрее ты поймёшь, во что ввязалась!
И он стремительно направился к дому, оставляя меня одну на пару секунд, чтобы я могла сделать глубокий вдох, поправить воротник, собрать мысли в тугой, аккуратный узел — и пойти следом.
Но помогать мне на месте преступления так и не пришлось. Василиск лишь на мгновение задержал на мне взгляд, будто хотел убедиться, что даже после небольшого срыва я всё равно пойду за ним, не останусь стоять в стороне, сжав кулаки и пытаясь удержать дрожь. А потом, едва я переступила порог дома, он быстро и чётко распорядился: меня должны отвезти домой, а в королевскую лабораторию направить официальное обращение с объяснением моего отсутствия сегодня.
Домой мы ехали на обычной повозке — не на той стремительной, служебной, что мчится по улицам, рассекая сумерки, а на самой простой, неторопливой. И эта медлительность, тягучесть дороги, казалось, только усиливала усталость. Каждый поворот, каждый скрип колёс отдавался внутри глухим эхом, будто напоминал: сегодняшний вечер уже не стереть, не переиграть.
Дома я долго стояла под душем, позволяя горячей воде бить по плечам, по спине, по ладоням, будто надеялась, что вместе с каплями смоются и воспоминания: застывшая поза мужчины на полу, лужа тёмной крови, тяжёлый, металлический запах железа, въедающийся в ноздри, липнущий к коже. «Фу!» — прошептала я, зажмурившись, и уткнулась лбом в прохладную стену кабинки. Хотелось просто смыть с себя этот день — слой за слоем, пока не останется только чистая, спокойная усталость, а не эта звенящая пустота внутри.
Но стоило воде стихнуть, как в голове снова всплыло другое — то, что манило, тянуло вперёд, несмотря на весь ужас. Перспективы. Жалование. Опыт. Если Овезли действительно сможет выбить для меня,например, двадцать серебряных за практику — это будет не просто удача, это будет опора. На эти деньги я смогу собрать всё необходимое для следующего курса: новые справочники, редкие травы, которые не купишь на стипендию, набор тонких стеклянных пробирок, в которых составы ведут себя иначе, чем в грубых лабораторных сосудах.
С деньгами у меня было туговато. Не настолько, чтобы просить помощи, но достаточно, чтобы каждый серебряный приходилось раскладывать по полочкам в уме. Я не бедствовала — нет. Но и не шиковала. Моя жизнь держалась на аккуратных, выверенных расчётах.
Периодически по выходным я подрабатывала утром в небольшой медицинской лаборатории рядом с академией. Там я приклеивала этикетки, переставляла склянки и пробирки, делала простейшие анализы — в общем, делала даже больше, чем сейчас на основной практике. Только там я проводила всего один день в неделю, по три-четыре часа, и получала за это один серебряный и три медных. Этой суммы хватало ровно на две тетради, письменный набор и что-нибудь вкусненькое — например, тёплый круассан с ванильным кремом, который я позволяла себе только по выходным.
Академия платила мне стипендию за хорошее обучение — десять серебряных и пять медных в месяц. Это помогало, но едва покрывало самое необходимое. Дядя часто высылал подарки и спрашивал, нужны ли деньги. А мне всякий раз становилось неловко до жжения под рёбрами: я не могла признаться, что мои сбережения тают быстрее, чем я успеваю их копить, что каждый лишний расход заставляет меня пересчитывать бюджет заново. Поэтому я всегда отвечала, что всё хорошо, что всего хватает.
И именно это — моё положение — было ещё одной, тихой, но стальной причиной, по которой я так строго следовала своей цели. Мне нужна была хорошая работа. Очень нужна. Не просто место, где можно переждать время до диплома, а должность, которая даст стабильность, возможность не считать каждый медяк, не отказываться от нужных книг и реактивов, не прятать глаза, когда дядя снова спрашивает, не нужно ли чего.
Я села на край кровати, завернувшись в тёплый халат, и посмотрела на стопку учебников на столе. На обложке одного из них поблёскивала позолота — подарок дяди на поступление. Он верил, что у меня всё получится. И я тоже верила. Просто знала, что путь к этому «всё получится» лежит не через тихие лаборатории, где я перемываю чужие склянки, а через труд и упорство.
Эмоциональные переживания сделали свое дело: после слишком позднего завтрака я уснула прямо на диванчике с газетой. Пробуждение было не из приятных. Тело ломило от неудобной позы. Немного размявшись, я заметила, как за окном начинает темнеть. Интересно, у офицера получилось? Он подал прошение?
После перекуса я вышла подышать свежим воздухом. В который раз поймала себя на мысли, как же я рада, что живу недалеко от парка: не нужно никуда долго ехать или идти — буквально пара минут, и ты уже среди деревьев, где воздух пахнет мокрой листвой и дождём, а городской шум становится тише, будто кто-то убавил громкость мира.
У выхода из дома я столкнулась с растерянным Адамом. Он замер на мгновение, будто боялся, что я сейчас отпряну, не захочу его видеть, а потом, не выдержав, заключил меня в свои крепкие объятия.
— Агнес! Мы переживали, — проговорил он, прижимая меня к себе так крепко, будто хотел этим жестом забрать хоть часть того, что на меня навалилось, — Леви говорил мне оставить тебя на день в покое, дать всё это обдумать, не давить… Но я как представил: ты одна, после такого дня в участке, да ещё и помощником тебя каким-то сделали… В общем, не смог я не приехать, не узнать, как ты. Ты скажи, если хочешь побыть одна — я уйду, честно, не обижусь. Правда. И… прости, что ворвался.
Его слова лились быстро, сбивчиво, как вода, прорвавшая плотину, и в них было столько искреннего беспокойства, что у меня внутри что-то тихо, но отчётливо дрогнуло. Я невольно улыбнулась и, не давая ему дальше рассыпаться в извинениях, приложила палец к его губам, останавливая этот поток.
— Мне очень приятно, что ты беспокоился и приехал, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, — День действительно был тяжёлым. Но знаешь… я была бы не против, если бы ты составил мне компанию на недолгой прогулке. Что скажешь?
Я улыбнулась, и в этот момент заметила, как он вдруг смутился — щёки чуть порозовели, взгляд метнулся куда-то в сторону, будто он пытался скрыть эту внезапную уязвимость, а потом снова вернулся ко мне, уже спокойнее.