Факультет Зельеварения. Ядовитая практика

Мы заказали закуски, потом выпивку, а потом ещё и ещё — вечер будто сам собой набирал обороты. Смех лился рекой, разговоры сплетались в причудливый узор: от забавных историй из академии до нелепых случаев в лаборатории, от споров о самых бесполезных ингредиентах до мечтаний о зельях, которые могли бы изменить мир. Адам не умолкал ни на минуту — шутил, рассказывал, заражая всех своим неукротимым весельем. Я смеялась так, что, наверное, на утро живот будет ныть от напряжения, а лицо — помнить каждую улыбку.

В какой-то момент я встала и направилась в уборную. Остановившись перед зеркалом, замерла, едва узнавая собственное отражение. Широкая, почти беспечная улыбка, розовые от лёгкого опьянения щёки, чуть растрепавшиеся волосы, и в глазах то самое выражение, которое я давно не видела: ни напряжённого расчёта, ни холодной сосредоточенности, ни привычной готовности к очередной проверке. Просто девушка, которая позволила себе выдохнуть. Мне даже понравилось это отражение — такое живое, настоящее, без брони из обязанностей и целей. Нужно запомнить его. Запечатлеть где-то внутри, как редкий, почти неуловимый ингредиент, который потом можно будет мысленно доставать в тяжёлые дни.

Ведь через два месяца начнётся четвёртый курс, и я снова уйду с головой в книги, формулы, составы. Пусть Адам и уверяет, что они смогут вытащить меня из этой раковины — я себя знаю. Цель для меня всегда будет на первом месте. Но сегодня… сегодня можно было просто быть.

Выйдя из уборной, я всё ещё пребывала в этом странном, лёгком состоянии. Мысли о будущем затворничестве не смогли пробиться сквозь весёлую, раскрепощённую ясность, которая сейчас царила в голове. Или, точнее, сквозь её очаровательные остатки.

Проходя мимо столиков, я невольно подслушала чужой разговор: мужчина явно собирался порвать с девушкой, и та всё поняла — тут же сорвалась в истерику. Мне всегда было неловко наблюдать за чужими драмами в людных местах, но я напомнила себе, что это их история, их боль, их право на эмоции. Быстро прошла мимо и плюхнулась на своё место, будто возвращаясь в свой маленький уютный мир.

Леви тут же протянул мне очередной стаканчик, но я мягко покачала головой и улыбнулась:

— Нет, ребят, сейчас я пас. Лучше возьму кусочек сыра.

Адам, уже заметно захмелевший, произнёс какой-то путаный, но невероятно трогательный тост — о дружбе, о том, что даже в самой мрачной лаборатории всегда найдётся место для света, и о том, что мы обязательно станем легендой этого корпуса. Я тихо рассмеялась, а потом, наклонившись к Леви, прошептала на ухо:

— Думаю, нам потихоньку пора закругляться.

Он понимающе кивнул, будто услышал не слова, а то, что стояло за ними. Допил свой напиток, и тут же потянулся к Адаму, словно нуждался в этом прикосновении, в этой тихой поддержке.

Под влиянием алкоголя и вне стен королевской лаборатории ребята перестали прятать свои чувства: взгляды становились откровеннее, объятия — крепче, короткие поцелуи — смелее. Это смущало меня, заставляло щёки гореть, но в то же время наполняло какой-то тихой радостью. Я была счастлива за них — за эту возможность хоть на несколько часов быть собой, не оглядываясь на чужие мнения и правила. И я ни за что не стала бы нарушать этот момент своим смущением. Пусть они будут собой. Пусть этот вечер станет для них тем самым редким ингредиентом, который придаёт жизни вкус.

Я откинулась на спинку стула, наблюдая за ними с лёгкой улыбкой. В груди разливалось странное, но приятное тепло — не от алкоголя, а от осознания, что, возможно, дружба — это тоже своего рода зелье. Сложное, многослойное, требующее правильных пропорций, но если всё сделать верно, оно способно исцелять даже те раны, о которых ты сам не подозреваешь.

Приятная музыка и шум голосов в зале прервал резкий крик и глухой звук падения. Мужчина, мимо столика которого я совсем недавно проходила, упал и схватился за горло, будто в удушье. К нему просились сотрудники, пытаясь что-то сделать, а потом я увидела, как из его рта начала идти пена зеленоватого оттенка… Его отравили!

Я вскочила с диванчика, задрала немного платье и рванула к нему, взяв со стола ложку. Официант уже пытался отодвинуть ему язык, но делал это неумело. А нас учили оказывать первую помощь в таких случаях, поэтому я справилась быстрее.

— Вылейте содержимое его бокала на белую салфетку и подожгите! Немедленно! — приказала я, удерживая голову мужчины.

Сотрудники без промедления выполнили команду. От салфетки, пропитанной янтарным алкоголем, остался бирюзовый пепел. Я не могу точно определить яд, но это что-то из простейших.

— Чертополох или шалфей, спирт! Срочно принесите одно из этих растений! Мы можем спасти его до приезда врачей! — снова приказала я.

Услышала, как повар начал говорить о том, что шалфея очень мало и сейчас он очень дорогой… Но на него кто-то громогласно гаркнул и в моих руках очень быстро оказались нужные травы. Руки тряслись, но мыслила я холодно, структурно.

Я подложила немного шалфея под язык пострадавшему, а Леви, сидевшему рядом, коротко и чётко скомандовала:

— Сделай надрез на его ключице. Быстро.

Леви на мгновение замер — он был не сильно, но всё же пьян, и любая неточность сейчас могла стоить мужчине жизни. Но в его глазах мелькнуло понимание: выбирать не приходилось. Счёт шёл на минуты, и он сделал всё, как нужно — чётко, без лишних движений, будто алкоголь вмиг выветрился из головы.

Я плеснула на руки спирт и, не теряя ни секунды, растерла в ладонях шалфей — нужно было выжать из травы хоть немного сока. Ладонь с травами я прижала к кровоточащей ране, стараясь удержать давление ровно, без суеты. Паника здесь была худшим союзником: она туманит разум, сбивает расчёты, заставляет ошибаться. А я привыкла полагаться на знания, а не на эмоции.

Леви теперь держал ложку и фиксировал голову пострадавшего, помогая удерживать нужное положение. Его пальцы чуть дрожали, но хватка была уверенной: он понимал, что сейчас от его собранности зависит не меньше, чем от моих действий.

Вскоре в паб ворвались врачи. Я коротко, без лишних деталей, выложила всё, что успела заметить: симптомы, время ухудшения состояния, возможные источники яда. Они тут же вкололи пострадавшему настойку трав — ту самую, которая в таких случаях могла стать разницей между жизнью и смертью.

Когда мужчину уносили, в пабе раздались аплодисменты. Хлопали всем залом — мне, растрепанной, с зелёной пеной на подоле платья, Леви, который вмиг стал собранным и серьёзным, будто и не было никакого веселья пару минут назад. В этом мгновении было что-то странное: смесь облегчения, гордости и нелепости, будто мы только что выиграли невидимую битву, стоя посреди обычного паба.

Но следом пришли стражи — кто-то на крики и суету вызвал их. Хозяин паба тут же начал объяснять ситуацию, размахивая руками, пытаясь одновременно оправдаться и показать, что он тут ни при чём. Ко мне подошёл мужчина с длинной, неестественно белой косой. В его осанке чувствовалась выправка, а в взгляде — привычка замечать каждую мелочь.

— Офицер Нейт Овезли, — склонив голову в едва заметном кивке, произнёс он, и в его тоне прозвучало не столько уважение, сколько холодное любопытство, — Расскажите, что случилось в пабе и как вы узнали, что за яд был подмешан пострадавшему господину?

В его вопросе сквозило подозрение — не враждебное, но настороженное. Для него я была не героиней, а частью головоломки, которую нужно разобрать на детали. Или даже подозреваемой…

Я чуть сжала пальцы, стараясь унять лёгкую дрожь, и ответила, подбирая слова так, чтобы в них не было ни бравады, ни лишней скромности:

— Я учусь на зельевара. Так что господину очень повезло, что мы оказались в пабе. Мы смогли сопоставить признаки с отравлением простейшим ядом — и действовать, пока симптомы не стали необратимыми.

Голос звучал ровно, почти сухо — так, как я всегда говорила о составах и реакциях. В нём не было желания произвести впечатление; только констатация фактов, выстроенная, как формула: причина — следствие — решение.

Офицер чуть прищурился, будто пытаясь разглядеть за этой сдержанностью что-то ещё.

— Простейшим, значит… — протянул он, словно пробуя фразу на вкус, — И что же заставило вас так уверенно действовать?

Я едва заметно пожала плечами, стараясь не выдать, как сильно колотится сердце.

— Уверенность — это роскошь, которую я себе позволить не могу. Зато у меня есть знания. И опыт, пусть и не такой большой, как хотелось бы. Этого хватило, чтобы понять: если не сделать всё правильно сейчас, потом может не настать.

Он помолчал ещё мгновение, а потом едва заметно кивнул, будто принял мой ответ, хотя и не до конца поверил в эту внешнюю невозмутимость.

— Вы действовали быстро. Это важно. Но впредь, если заметите что-то подобное, сразу вызывайте специальные службы. Самостоятельные действия могут быть опасны… для всех.

Я не стала спорить. В его словах была своя правда — и своя бюрократическая логика, с которой спорить бесполезно. Вместо этого я просто кивнула:

— Приму к сведению, офицер.

В этот момент я осознала: несмотря на всю свою прагматичность и привычку всё просчитывать, мне было важно не остаться одной. Я посмотрела на Адама и Леви, которые оживленно беседовали. Как только прибыли врачи, Леви сразу же бросился к нему… А я осталась на месте, описывая симптомы медикам.

Офицер по-прежнему смотрел на меня своими неестественно жёлтыми глазами. В них не было ни тепла, ни холодности, лишь спокойная, почти механическая сосредоточенность. И тут до меня дошло: он — потомок василисков. Редчайшая кровь, почти легенда: их осталось так мало, что я и не надеялась когдалибо встретить представителя этой расы. А главное — они безошибочно распознавали ложь. Вот почему он так внимательно меня изучал: не из подозрительности, а по самой своей природе.

— От имени стражи благодарим вас за содействие порядку и за исполнение своих гражданских обязанностей, — произнёс он наконец, и лёгкая улыбка тронула его губы, обнажив едва заметные, но явно острые клыки, — Возможно, только изза ваших стараний господин добрался до больницы живым.

Я улыбнулась в ответ, но взгляд невольно задержался на его лице — на этой странной, почти хищной красоте, в которой не было ничего человеческого. В голове мелькнула отстранённая мысль: как странно устроена магия природы — она даёт такую силу, но взамен лишает чегото простого, обыденного, тёплого.

— Овезли?! — раздался рядом изумлённый голос Адама. — Магическая стража… Ты посмотри!

Улыбка офицера тут же изменилась. Из формальной она стала настоящей, тёплой, почти мальчишеской. Они с Адамом по-дружески обнялись, заговорили, перебивая друг друга, смеясь, будто забыли обо всём на свете, и обо мне в том числе.

А я стояла чуть в стороне, неловко переминаясь с ноги на ногу. С офицерами стражи я говорить не привыкла: их манера держаться, эта врождённая способность видеть сквозь слова, заставляла меня внутренне сжиматься. Я предпочитала опираться на факты, формулы, чёткие алгоритмы,а не на зыбкое поле чужих эмоций и подозрений. Поэтому я потихоньку начала отходить в сторону, стараясь не привлекать внимания.

Но в последний момент меня мягко, но твёрдо удержала рука василиска.

— А вот и ваша милая Агнес? — медленно перевёл он взгляд на меня и снова улыбнулся, на этот раз чуть мягче, без официального лоска, — Та самая героиня ночи и твоих рассказов.

Я сдержала усмешку. Наверняка многие девушки теряли рассудок от этого взгляда и улыбки — в них была та самая магнетическая сила, которая не просила разрешения, а просто брала. Но не я. Слишком уж будничной, слишком «лабораторной» была эта сцена для романтических вздохов: паб, разбитый стакан, запах спирта и трав, усталые лица, суета.

— Она! — Адам широко развёл руками, будто демонстрировал редкий экспонат, — Такой талант пропадает… Я бы и сейчас не догадался, что того мужика отравили. Даже симптомов не заметил.

— Ты сейчас и ворону от воробья не отличишь, — хмыкнул Овезли, отпуская мою руку, но взгляд его снова стал внимательным, изучающим, — А чего же талант пропадает? — продолжил он, чуть наклонив голову, — Ты говорил, Агнес практику в лаборатории проходит. Наверняка там найдётся дело по её уму и таланту. Не только склянки.

Адам хотел было чтото возразить, но замер, поймав мой взгляд. В нём читалось тихое, но твёрдое «не надо». Я не нуждалась в чужих похвалах, чтобы верить в свою ценность, и не хотела, чтобы меня выставляли напоказ, словно диковинку.

— Практика — это не только про талант, — спокойно произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без вызова, но и без лишней скромности, — Это про терпение, про умение видеть мелочи, про дисциплину. И про готовность делать даже то, что кажется незначительным. Склянки тоже нужно мыть. Без чистоты не бывает точности.

Овезли чуть приподнял бровь — не насмешливо, а с искренним интересом.

— Прагматично, — протянул он, — И честно. Мне нравится такой подход.

Он помолчал мгновение, будто взвешивая чтото внутри себя, а потом кивнул, будто принял какоето решение.

— Если вдруг столкнётесь с чемто похожим снова — не действуйте в одиночку. Сообщите страже. Даже самый точный расчёт не заменит поддержки.

Я кивнула, не споря. В его словах была своя логика — та самая, которую я уважала: не подавлять инициативу, а направлять её, не обесценивать знания, а дополнять их структурой и порядком.

— Приму к сведению, офицер, — ответила я сдержанно, но в глубине души почувствовала странное, почти непривычное удовлетворение: меня не отчитали, не похвалили излишне, а восприняли всерьёз. Как равную — пусть пока и с оговорками.

Адам снова чтото весело пробормотал, Леви подошёл, тихо спросил, всё ли со мной в порядке, а я просто стояла и слушала этот тихий, суетливый, но такой живой гул вечера. И понимала: пусть я по натуре замкнута, пусть предпочитаю книги и формулы шумным компаниям — сегодня я была здесь, в центре этой суеты, и сделала то, что должна была. Без пафоса, без героизма, просто по делу. И этого было достаточно.

Я тихо попросила отвезти меня домой. Пусть я и спасла человеку жизнь, а может, именно поэтому, чувствовала себя совершенно разбитой. Платье внизу противно липло к ногам, будто напоминало о каждой неловкой секунде этой ночи, а в голове клубилась спутанная паутина мыслей: обрывки симптомов, формулы противоядий, тяжёлый взгляд офицера, аплодисменты, которые теперь звучали в ушах не как похвала, а как шум, мешающий думать.

Ребята не стали спорить. Адам только коротко кивнул, будто сразу понял, что мне нужно не утешение, а тишина, а Леви мягко сказал:

— Конечно, Агнес. Поедем. Тебе надо просто выдохнуть.

Хозяин паба, пока мы собирались, подошёл с тёплым, немного взволнованным видом и обрадовал нас: посиделка была за счёт заведения — в знак благодарности за спасение гостя и, как я понимаю, репутации. Мне и Леви вручили по бутылке вина, а мне ещё и протянули небольшую коробку с пирожными — аккуратно перевязанную лентой, словно это был не просто десерт, а маленький знак признательности.

— Возьмите, возьмите, — торопливо проговорил хозяин, чуть краснея, — Пусть хоть что-то хорошее останется от этой ночи.

Я кивнула, принимая подарок, и сжала коробку чуть крепче, чем нужно, будто она могла удержать меня, не дать рассыпаться на части прямо здесь, посреди всё ещё гудящего паба.

В экипаже было тихо. Адам пытался шутить, чтобы развеять напряжение, но даже его привычная бодрость сейчас звучала как-то осторожно, будто он боялся задеть что-то хрупкое. Леви смотрел в окно, время от времени бросая на меня короткие, внимательные взгляды — просто чтобы убедиться, что я здесь, что со мной всё в порядке.

Когда мы остановились возле моего дома, я вышла, прижимая к себе коробку с пирожными.

— Спасибо, что подвезли, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мы бы ещё посидели, если бы ты хотела, — тихо сказал Адам, чуть наклонив голову.

— Хочу тишины, — честно призналась я.

— Тогда отдыхай. А завтра… завтра мы просто попьём чай и не будем ни о чём серьёзном. Договорились?

Я кивнула.

— Договорились.

Поднявшись к себе, я скинула надоевшее платье, накинула тёплый халат и села на край кровати, поставив коробку с пирожными рядом. Открыла её — внутри лежали аккуратные, румяные пирожные, пахнущие ванилью и корицей. Я взяла одно, откусила, и вдруг почувствовала, как напряжение понемногу отпускает, уступая место простой, почти детской радости от чего-то вкусного и уютного.

Да, стресс хотелось заесть. Но не потому, что я искала утешения в сладком, а потому, что это был понятный, осязаемый способ вернуть себе контроль: вот пирожное, вот глоток воды, вот тишина за окном. Маленькие, простые действия, которые помогали собрать себя заново.

Я смотрела в тёмное окно и думала, что, возможно, быть прагматичной — это не только про формулы и расчёты. Иногда это ещё и про умение вовремя сказать «я устала», про способность принять чужую благодарность и не чувствовать себя неловко, про то, чтобы позволить себе просто посидеть в тишине и съесть пирожное — без чувства вины, без оглядки на завтрашние задачи.

И пусть впереди будет четвёртый курс, новые зелья, новые испытания. Сегодня я сделала более, чем достаточно. Сегодня мне можно просто быть уставшей, и это тоже нормально.