Шахматы вселенной: чёрные фигуры
Он сел в кресло, надел наушники и закрыл глаза. Человеческие уши слышали только преобразованный сигнал, щелчки разной высоты, но под ними, где-то в той части его, которая до сих пор оставалась светом, звучало настоящее. Сотни колоколов. Каждый со своим голосом, и все вместе чуть-чуть покачиваются на волнах пространства, согласно и плавно, как лодки у одного причала.
Аль'Торна врал.
Это был тот самый пульсар, у которого он когда-то медитировал вместе с Лиран'Таем, глядя, как ослабевает и восстанавливается энергия соседней звезды. Колокол с низким, чистым голосом. Теперь в этом голосе появилась фальшь. Импульсы приходили чуть раньше или чуть позже, чем полагалось, и это было не общее колыхание, которое качало все колокола сразу. Аль'Торна сбивался по-своему.
— Илья Маркович, — позвал Сефир'Ал, не открывая глаз. — Аль'Торна. Вы видите отклонения?
Гурвич подошёл, посмотрел в монитор, пожевал губами.
— Вижу. Гравитационно-волновой фон, плюс шум, плюс у вашего Аль'Торны, вероятно, звёздотрясение. Нейтронные звёзды иногда вздрагивают, у них кора трескается. Обычное дело.
— Звёздотрясение звучит иначе. Оно один раз. А здесь… — Сефир'Ал поискал человеческое слово. — Здесь ритм. Сдвиги складываются в группы. Группы повторяются.
— Повторяются, — сказал Гурвич без всякого выражения.
— Через каждые одиннадцать тысяч импульсов.
Гурвич помолчал, потом сел за соседний терминал и начал что-то считать. Он считал минут двадцать, бормоча под нос, и Сефир'Ал не мешал ему. Наконец профессор откинулся на спинку стула.
— Вот что, Сефир, — сказал он. — Я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали, пока я не проверю это ещё раз. Потому что если вы правы, кто-то модулирует нейтронную звезду. А это, знаете ли, не соседский мальчишка с фонариком.
— Кто мог бы это прочесть? — спросил Сефир'Ал.
Гурвич снял очки, протёр их краем свитера и надел обратно. Он всегда так делал, когда собирался сказать что-нибудь, о чём потом пожалеет.
— Был у меня один студент. Ланской. Читал лиантарские знаки так, будто родился с ними во рту, лучше меня, лучше всей кафедры. Его выгнали с последнего курса, и в этом, скажем так, отчасти виноват я. Он перевёл в отчёте мои пометки на полях таблички, а я на тех полях был не очень вежлив с деканом. — Гурвич вздохнул. — Говорят, он теперь штурманом на каком-то вольном торговце. Возит то, что плохо лежит. На мои письма не отвечает, и я его понимаю.
— Вы бы ему написали ещё раз.
— Я ему писал семь раз, Сефир. Гордость у мальчика больше, чем у меня, а это, поверьте, достижение.
Ночью Сефир'Ал не спал, хотя тело просило. Он сидел у окна своей комнаты, смотрел на лёд, белый под луной, и слушал Аль'Торну по памяти. Около трёх часов над льдом, метрах в тридцати от берега, загорелся свет.
Он был совсем слабым, слабее светлячка, и любой человек принял бы его за отблеск фонаря. Сефир'Ал узнал его сразу, как узнают шаги близкого в соседней комнате. Он выбежал на берег в одной рубашке, поскользнулся, упал, поднялся и пошёл к свету, уже не думая о льде.
— Лиран'Тай.
Свет дрогнул и стал чуть ярче. Голос пришёл не в уши, а куда-то под сердце, туда, где у Сефир'Ала ещё жила память о коллективе.
— Здесь… думается… что тебе холодно.
— Мне холодно, — согласился Сефир'Ал и засмеялся, и пар вылетел у него изо рта. — Это ничего. Это тело. Ты пришёл. Тебе ведь нельзя.
— Нам нельзя. — Свет качнулся, будто кивнул. — Совет решил: отпавший — тот, кого не слышат. Совет готовит Отступление. Сферы сомкнутся. То, что случится снаружи, будет случаться без нас.
— Когда?
— Скоро. Здесь… не знают слова для твоего «скоро». Раньше, чем ты успеешь много раз умереть на восемь часов.
Сефир'Ал опустился на колени, чтобы быть ближе к свету. Лёд под коленями был прозрачный, и под ним, в темноте, висели неподвижные пузырьки.
— Почему вы уходите?
— Потому что слышим колокол, который врёт. — Голос Лиран'Тая стал тише. — Совет слышит его давно, дольше, чем ты. Совет решил не слушать. Здесь думается, что это неправильно. Поэтому пришли. Узор в Аль'Торне построен по-лиантарски, Сефир'Ал. Кто-то из Древних говорит. И говорит не с нами.
— С кем?
Свет помолчал.
— Здесь думается… что с вами. С Многоликими и с теми, кто прошёл лабиринт. — Пауза. — Скажи. Что такое чихать?
Сефир'Ал не сразу понял вопрос, а потом понял и почувствовал, как у него щиплет в глазах. Это тоже было тело, и с этим он тоже ничего не мог поделать.
— Это когда тело делает что-то само, без тебя, и тебе от этого хорошо, — сказал он. — Останься. Я покажу.
— Нельзя. — Свет начал гаснуть. — Слушай колокол, Сефир'Ал. Здесь… я… — он запнулся на этом слове, будто споткнулся о порог, — …буду слушать тоже.
Он погас. Над озером висела луна, и было очень тихо.
Сефир'Ал вернулся в лабораторию в рубашке, мокрой на коленях, сел к терминалу и вывел запись Аль'Торны за последний месяц. Он разложил сдвиги по группам, как раскладывают ноты, и долго смотрел на то, что получилось. Группы не были числами. Они были похожи на ритм, в котором Ира'Тайя говорил с ними на последней платформе лабиринта: долгий слог, два коротких, пауза, долгий.
Слов лиантарского языка Сефир'Ал знал немного, десятка два, и первое из них узнал сразу. Зе'тан. Это слово светилось на двери последнего зала лабиринта, и Анна тогда перевела его как «ход». Второе было ему незнакомо: фа'энне. Оно повторялось в каждой группе, упрямо, как стук в дверь.
Сефир'Ал записал оба слова на листке бумаги, обычной ручкой, потому что так ему лучше думалось, и долго сидел над ними, пока за окном не начало светать.
Он не знал, что значит «фа'энне». Он боялся, что скоро узнает.
Глава 4. Поединок до признания
Вызов на поединок по обычаю Наг'Тара полагалось процарапать на камне в трёх экземплярах. Один экземпляр получал вызванный, второй — совет старейшин колонии, третий замуровывали в стену Зала Жара, чтобы потомки знали, кто с кем дрался и из-за чего. Храхс'Тха как-то подсчитал, что в стенах Хиз'Така замуровано больше одиннадцати тысяч вызовов, и примерно в половине причина была одна и та же: «он сказал, что моя мать медленно копает».
Вызов Ки'Зарка лежал перед ним на столе, и причина в нём была другая. «Вождь Хиз'Така говорит за все колонии Наг'Тара в Совете четырёх, а слушает только Мягких. Я, Ки'Зарк из Старых нор, оспариваю его право говорить». Царапины глубокие, ровные. Ки'Зарк не торопился, когда писал.
— Красиво процарапано, — сказал Тш'Ка, старый помощник Храхс'Тхи, заглянув ему через плечо. — Видна рука.
— Видна злость, — сказал Храхс'Тха. — Рука у него и раньше была хорошая.
Тш'Ка помолчал, пощёлкивая жвалами. Последний год он учил человеческие пословицы по книге, которую выменял на станции «Нейтраль», и применял их при каждом удобном случае, не всегда понимая.
— Мягкие говорят: «не руби сук, на котором сидишь», — сообщил он.
— Зачем сидеть на суку?
— Не знаю. Наверное, у них мало пещер. — Тш'Ка подумал. — Я хотел сказать: если ты его убьёшь, Старые норы поднимутся. Если не убьёшь, скажут, что ты слаб. Сук плохой с обеих сторон.
— Тогда я не буду на нём сидеть, — сказал Храхс'Тха и поднялся.
Зал Жара лежал на самом дне колонии, там, где камень был тёплым на ощупь даже для Зинтариев. В центре зала из трещины в полу поднимался горячий газ, и вокруг трещины древние строители выложили кольцо из чёрного базальта — Круг. По стенам росли светящиеся грибы, синие и бледно-зелёные, и в их свете хитиновые панцири собравшихся отливали, как мокрые камни. Пришли все: старейшины, вожаки выводков, молодняк, который полагалось гнать отсюда, но которого никто не гнал. Старые норы стояли отдельной плотной группой у дальней стены. Их было больше, чем Храхс'Тха рассчитывал.
Ки'Зарк уже ждал в Круге. Он был выше Храхс'Тхи на полголовы и уже в плечах, длиннее в конечностях. Левая хватательная лапа у него была чёрной от старого ожога, и кончики когтей на ней не смыкались до конца. Храхс'Тха знал, откуда ожог. Десять лет назад Ки'Зарк повёл отряд через щель в барьере Ока Хаоса, чтобы взорвать источники питания. Потом планета вздохнула, и все, кто был рядом, оказались кто где. Отряд Ки'Зарка оказался в огне. Вернулся он один, через два года, на чужом грузовике, и с тех пор никогда не рассказывал, что там было.
— Поединок до признания, — объявил старейшина Круга, и по залу прошёл щелчок, долгий и неодобрительный, как шорох гравия. Обычай придумал Храхс'Тха девять лет назад. До него поединок за право говорить шёл до смерти.
— Я не прошу до признания, — сказал Ки'Зарк. Он говорил негромко, но в зале было слышно каждое слово. — Пусть будет, как у предков.
— Ты вызвал меня, — ответил Храхс'Тха. — Правила выбирает вызванный. Это тоже от предков.
Ки'Зарк качнул головой, принимая, и опустился на все четыре опорные конечности.
Зинтарии дерутся не так, как люди. Храхс'Тха понял это давно, когда впервые увидел на записи человеческий кулачный бой и долго не мог сообразить, почему двое так странно стоят на задних лапах и почему им никто не объяснил, что на четырёх устойчивее. Зинтарий в бою — это низкая, тяжёлая масса, хватательные лапы впереди, как клещи, хвост поднят над спиной. Жало в поединке до признания запрещено, хвост служит только для равновесия и обмана. Главное — свалить противника на спину. Перевёрнутый Зинтарий беспомощен, и тот, кто прижал его к полу, может требовать признания.
Ки'Зарк атаковал первым и сразу, без разведки. Он был быстр, быстрее, чем помнил Храхс'Тха. Клещи сомкнулись на его левом плече, хитин хрустнул, и боль ударила по всей левой стороне, как кипяток. Храхс'Тха рванулся вбок, вырвался, оставив на когтях Ки'Зарка кусок панциря, и отступил к краю Круга.
Старые норы застучали хвостами по полу.
Второй раз Храхс'Тха успел. Он поднырнул под клещи, ударил Ки'Зарка головой в грудные пластины, туда, где у Зинтариев сидят органы речи, и услышал, как у противника сбилось дыхание. Но Ки'Зарк не упал. Он перехватил Храхс'Тху за опорную лапу и потащил, и несколько мгновений они кружили по Кругу, сцепившись, скребя когтями по базальту, как два жука, которых мальчишка сунул в одну банку.
Храхс'Тха чувствовал, что проигрывает. Ки'Зарк был старше на пять лет, зато злее на десять. Злость давала ему силы, которых у Храхс'Тхи уже не было: он слишком долго сидел на переговорах и слишком мало дрался.
Тогда он сделал то, чего потом стыдился.
Он позволил Ки'Зарку тащить себя. Шаг, ещё шаг, ближе к центру, где из трещины поднимался горячий газ. Для Зинтария этот жар был терпимым, неприятным, как для человека слишком горячая ванна. Для обожжённой лапы Ки'Зарка он был пыткой. Храхс'Тха увидел, как чёрные когти разжались на долю мгновения, когда их лизнула струя газа, и этой доли хватило. Он вывернулся, поднырнул, подцепил Ки'Зарка клещами под грудь и опрокинул.
Зал выдохнул.
Ки'Зарк лежал на спине, и его конечности бессильно скребли воздух. Храхс'Тха прижал его к полу всем весом и наклонился к самой его голове.
— Признай, — сказал он.
Ки'Зарк молчал. Его глаза, все до одного, смотрели в потолок, где светились грибы.
— Признай, и встанешь, — повторил Храхс'Тха.
— Ты знал про лапу, — сказал Ки'Зарк так тихо, что услышал только он.
— Знал.
— Мягкие научили?
— Нет, — сказал Храхс'Тха. — Это я сам.
Ки'Зарк долго молчал, а потом произнёс положенное слово. Он произнёс его чётко, без дрожи, будто сплюнул. Старейшина Круга ударил хвостом по полу: поединок окончен, право говорить остаётся за вызванным.
Храхс'Тха отпустил противника и отошёл. Он ждал, что Ки'Зарк уйдёт, но тот поднялся, повернулся к залу и сказал громко, чтобы слышали все:
— Вождь Хиз'Така оставил меня жить. Пусть каждый из вас запомнит. Когда придёт время, он оставит жить и Мягких, которые будут гасить наши колонии одну за другой, и будет называть это мудростью.
Он вышел из Круга. Старые норы потянулись за ним молча, без единого щелчка. Храхс'Тха смотрел, как они уходят, и считал. Он сбился на сороковом выводке и перестал.
Одна осталась. Старая самка, тёмная до черноты, с панцирем цвета печной сажи, стояла у дальней стены, там, где только что стояли Старые норы, и не уходила. Храхс'Тха знал её, как знал каждый на Наг'Таре. Мать Старых нор. Мать Ки'Зарка. Она пережила трёх вождей Хиз'Така и, судя по виду, собиралась пережить четвёртого.
Она подошла к Кругу медленно, и молодняк расступился перед ней раньше, чем было нужно.
— Ты знал про лапу моего сына, — сказала она. Голос у неё был тихий и сухой, как шорох песка в пустом ходу.
— Знал.
— Это хорошо. Глупого вождя я бы не потерпела. — Она посмотрела на трещину в полу, откуда поднимался газ. — Ты оставил его жить. Это плохо или хорошо, я пока не решила. Когда решу, скажу тебе первой.
— А если решишь, что плохо?
— Тогда, вождь, тебе придётся меня переубедить, — сказала Мать Старых нор. — Это у тебя, говорят, получается лучше, чем драться.
Она ушла, не прощаясь, как уходят все Зинтарии, и Храхс'Тха ещё долго чувствовал брюшными пластинами её тяжёлые, неторопливые шаги, удалявшиеся по камню.
Плечо зашивали до глубокой ночи. Лекарь колонии, старая самка с полностью седыми усиками, накладывала смолу на трещины в хитине и ворчала, что в её время вожди дрались реже, потому что были умнее.
— В твоё время вожди дрались до смерти, — заметил Храхс'Тха.
— Вот именно. Поэтому дрались редко.
Когда лекарь ушла, пришёл Тш'Ка. Он остановился у входа и долго щёлкал, подбирая слова, что было на него не похоже.
— Мои уши в Старых норах говорят, — сказал он наконец. — Ки'Зарк сразу после Круга пошёл к передатчику дальней связи. Говорил с Мягким. Канал шифрованный, но шифр знакомый. Отдел Наследия.
— Что он сказал?
— Слышно было только начало. Мягкий сказал: «У нас общий интерес». Дальше мои уши получили камнем по голове. Живы, — добавил Тш'Ка, — но обижены.
Храхс'Тха долго сидел неподвижно. Смола на плече застывала и стягивала хитин, и это было больно, но боль помогала думать. Ханн. Он помнил этого человека по лабиринту только с чужих слов. Анна рассказывала о нём мало и неохотно, и Храхс'Тха давно заметил: о том, что её действительно тревожит, она всегда говорит меньше всего.
Перед рассветом, когда в колонии меняли смены грибных садов, передатчик в его норе пискнул. Сообщение пришло по личному каналу, и подпись под ним была короткой: «Анна».
«Нужна твоя помощь. Тихо».
Храхс'Тха перечитал его дважды. Потом осторожно, чтобы не потревожить плечо, вытянул хватательную лапу к панели и ответил:
«Тихо я не умею. Буду».
Глава 5. Песнь о Плотине
На Каркозе не бывает ночи в человеческом смысле. Планета обращена к своему тусклому оранжевому солнцу одним боком, и кристаллические города на дневной стороне стоят в вечном закате, переливаясь, как гигантские друзы в витрине музея. Отдыхают Каркозаны, когда остывают. Остывание приходит само, примерно раз в двести человеческих часов: тело тускнеет, мысли замедляются ещё сильнее обычного, и каркозан стоит неподвижно, пока его кристаллы не наберут снова тепла от камня и света.
Криста'Лин остывать не любила. Ей всегда казалось, что за время остывания мир успевает уйти куда-то без неё. Тарк'Ран смеялся над этим, своим низким, звенящим смехом, и говорил, что у неё «быстрая огранка души». Это была не похвала. На Каркозе вообще редко хвалили за быстроту.
В Зал Вечности она пришла, когда половина города уже остывала, и шаги её звучали под сводами слишком громко. Колонны уходили вверх, в полумрак, и на каждой были высечены хроники: миллиарды лет каркозанской памяти, записанной в камне так плотно, что если прижаться к колонне ладонью и настроить на неё свои кристаллы, камень начинал петь. Голоса, образы, запахи давно исчезнувших ветров. Каркозаны называли это «петь хронику», и петь умел далеко не каждый. Криста'Лин умела хорошо. Это было единственное, за что старейшины её хвалили.
Она искала одно место в одной очень старой песне.
Неделю назад, перебирая по поручению Совета записи о Лиантарах, она наткнулась на хронику, которую никто не пел восемьсот тысяч лет. Колонна стояла в самом дальнем крыле Зала, у неё был скол на высоте человеческого роста, и служки обходили её, потому что скол считался дурной приметой. Криста'Лин тогда пропела только начало и остановилась, потому что услышала голос, которого не было ни в одной другой песне. Голос был высокий и лёгкий, как звон тонкого стекла, и говорил на языке, которого она не знала, но который узнала сразу: так звучали надписи в лабиринте, когда Тарк'Ран читал ей их по памяти.
Она прижала ладони к колонне. Кристаллы под пальцами откликнулись не сразу, будто старый камень проверял, можно ли ей доверять. Потом зазвучало.
Сначала был ветер. Тёплый, сухой ветер Каркоза таким, каким он был до того, как атмосфера истончилась. Потом голоса предков, медленные даже для неё, и среди них тот, высокий и лёгкий. В песне не было лиц, каркозанские хроники лиц не хранят, но было ощущение присутствия: кто-то стоял в кругу старейшин, и от него исходил свет, похожий на свет Аэлариев, только теплее.
— Вар'линтари, — сказал высокий голос, и древний переводчик-кристалл, вплавленный в хронику, повторил на старом каркозанском: «Великое Равновесие».
Это Криста'Лин знала. Так называли сеть Лиантаров, которую Ира'Тайя показал четвёрке в конце лабиринта. Анна рассказывала ей об этом раз двадцать за десять лет, и каждый раз её лицо делалось таким, будто она вспоминала не карту, а молитву.
Но дальше переводчик-кристалл споткнулся. Он повторил слово «вар'линтари» ещё раз, и теперь перевёл его иначе. Старый каркозанский язык был языком строителей, и у него было отдельное слово для стены, которая держит воду.
«Плотина».
Криста'Лин отняла ладони. Её грани потемнели, она чувствовала это, и не могла с этим ничего поделать. Каркозанская кожа не умеет лгать.
Потом она снова прижала ладони к камню и пропела дальше, до конца, и это заняло у неё почти три часа. Высокий голос просил предков о помощи. Лиантарам нужны были руки, умеющие держать кристаллическую решётку в покое миллионы лет. Каркозаны дали руки. Они строили узлы Плотины вместе с Древними на сотнях планет, и в песне перечислялись имена мастеров, долгие, как горные хребты. А в конце высокий голос сказал фразу, которую переводчик-кристалл передал очень осторожно, словно сам боялся её смысла:
«Держите, пока вода стоит. И не говорите молодым, что за стеной вода. Молодые захотят посмотреть».
Совет старейшин собрался на следующий день, и это было быстро. Обычно на созыв уходило четыре-пять остываний. Криста'Лин рассказала, что нашла. Она говорила на две трети медленнее, чем привыкла, чтобы её не сочли непочтительной, и всё равно видела, как старейшины переглядываются: она торопится.
Старейшины думали. Самый древний из них, Ар'Гхолл, начал отвечать ещё до того, как она закончила, и закончил, когда за высокими окнами Зала солнце сдвинулось на ширину ладони.
— Мы… знаем… эту песню.
Криста'Лин ждала, что будет дальше. Дальше было долго.
— Мы… дали… слово. Древним. Не говорить… молодым… расам. Слово… не… отменено. Хроника… останется… здесь. Песочным… — Ар'Гхолл помолчал, и молчание его было длиннее, чем некоторые человеческие войны, — …не… петь.
— Песочные гибнут, — сказала Криста'Лин. — Их колонии исчезают. Колонии Зинтариев тоже. Это может быть связано с Плотиной. Мы, может быть, единственные, кто знает, что такое Плотина, и мы будем молчать?
Она сказала это быстро. Неприлично быстро. По Залу прошёл тихий звон, такой бывает, когда кристаллы многих Каркозанов разом вздрагивают от неловкости.
— Слово… дано… навсегда, — сказал Ар'Гхолл. — Мы… храним. Не… выбираем… что… хранить.
Совет закрылся. Служка, молодой каркозан с нежно-розовыми гранями, который вёл запись заседания, подошёл к ней после и шепнул, что старейшина Ар'Гхолл произнёс за всё собрание сорок одно слово. Это рекорд за последнее тысячелетие. Служка явно гордился, что присутствовал.
Покои Зи'Кора были в верхнем ярусе, под самым куполом, куда пробивался закатный свет. Старик стоял у окна, неподвижный, тёмный. Его кристаллы, когда-то прозрачные, как горный лёд, за последние годы помутнели, и по ним расползлись молочные облака. Каркозанская старость не болит. Она просто делает тебя всё более непрозрачным, пока свет не перестанет проходить сквозь тебя совсем.
Он остывал. Криста'Лин поняла это сразу по тусклому блеску граней и по тишине, которая стояла вокруг него, плотная, как вода. Она постояла рядом, сколько позволило ей нетерпение. Потом подошла к нише в стене, где хранился кристалл-копия хроники, снятый по её просьбе для Совета. Небольшой, с её ладонь, тёплый от закатного света.
Она взяла его.
На Каркозе это называется так же, как у людей. Кража. За кражу хроники в старые времена дробили виновного и рассеивали в песках, чтобы его кристаллы никогда больше не собрались в одно целое. В последние сто тысяч лет никого не дробили, но только потому, что никто ничего не крал.
Криста'Лин спрятала кристалл в складку дорожного плаща и повернулась к выходу.
— Ты… забыла… — сказал Зи'Кор.
Она замерла. Старик не повернулся от окна. Его грани оставались тусклыми, и голос шёл будто из глубины горы.
— …вторую… копию. — Он медленно, очень медленно поднял руку и указал на соседнюю нишу. — Там. Перевод… на язык… Песочных. Я… сделал. Вчера.
Криста'Лин стояла и не могла сказать ни слова. Потом подошла ко второй нише. Там лежал кристалл чуть меньше первого, ещё не до конца остывший от работы.
— Вы не спали, — сказала она.
— Я… медленный, дочь. — Он повернул голову, и в мутных гранях на мгновение блеснул свет, как солнце сквозь туман. — Но… не… слепой. Тарк'Ран… сказал бы… «иди». Я… скажу… — он помолчал, — …тоже… иди. Только… не… так… быстро… чтобы… никто… не… успел… тебя… полюбить.
Она подошла и прижала ладонь к его груди, к самому большому из его кристаллов, как прижимают ладонь к колонне, чтобы услышать песню. Песни не было. Был ровный, медленный, очень усталый гул.
— Я вернусь, — сказала она.
— Знаю. Медленно… вернёшься. Я… подожду.
На выходе из Зала Вечности стоял пост Слуха. Каркозаны слушают космос так же, как слушают хроники: сеть кристаллических антенн на границах их владений ловит резонансы, которые пропускают человеческие приборы. Обычно это шорох звёзд, вздохи пульсаров, гул далёких кораблей. Дежурный, старый знакомый Тарк'Рана, кивнул Криста'Лин и хотел было пропустить её, но она остановилась.
Кристалл в складке плаща звенел.
Она чувствовала это кожей: тонкий, почти неслышный звон, на одной ноте. Хроника отвечала кому-то. Криста'Лин вынула кристалл, поднесла его к приёмным граням поста, и дежурный удивлённо вскинул голову, когда на его экране вспыхнула линия.
— Это… не… наше, — сказал он. — Резонанс… совпадает… с хроникой. Источник… движется.
— Куда?
Дежурный думал долго, и Криста'Лин, впервые в жизни, не торопила. Она смотрела, как на звёздной карте прочерчивается тонкий пунктир, от системы, которую Песочные называли Вереском, через пустоту, к поясу астероидов на окраине их территории. Туда, где у Песочных стоял вольный порт, рынок и притон для всех, кто не хотел, чтобы его нашли.
— Барахолка, — сказала она по-человечески.
Дежурный не знал этого слова и переспрашивать не стал, а она не стала объяснять. Корабль у неё был свой, маленький, разведывательный, когда-то принадлежавший Тарк'Рану. Совет старейшин о её полёте не знал. Впервые за триста десять лет своей жизни Криста'Лин нарушала решение Совета, и, к собственному удивлению, не чувствовала ни звона, ни холода в гранях.
Она чувствовала себя быстрой. И, кажется, это было правильно.
Глава 6. Барахолка
Барахолку выдолбили в астероиде размером с небольшой город лет сорок назад, когда на нём ещё добывали никель. Никель кончился, шахтёры улетели, а тоннели остались, и в них, как плесень в сыром подвале, завелась торговля. Сейчас там жили тысяч пятнадцать человек и несколько сотен чужих, официально не жил никто, а таможня брала взятки по прейскуранту, вывешенному прямо у шлюза. Я любил Барахолку. Это было единственное место во вселенной, где мой диплом об отчислении из Академии никого не интересовал.
Мы простояли там трое суток, и все трое суток Фрида пыталась продать нашу находку.
Скупщики делились на три породы. Первые смотрели на снимки, бледнели и говорили, что такое не берут. Вторые смотрели на снимки, переставали бледнеть и предлагали двести кредитов, «чтобы помочь вам избавиться». Третьи хотели посмотреть вживую, и Фрида их выгоняла, потому что таких, по её словам, потом находили в чужих шлюзах. Сеня, тот самый, что купил фильтры, выслушал её молча, потом наклонился к экрану и сказал очень тихо: