Шахматы вселенной: чёрные фигуры
— Фрида. Отдел Наследия уже два дня спрашивает в порту про пузатую посудину с каркозаном за штурвалом. Я тебя не видел. И, ради всего святого, не продавай это здесь.
Объект лежал в грузовом отсеке, в держателях, и гудел. Гул был всё тот же, низкий, на грани слуха, но за три дня я к нему привык, как привыкают к холодильнику. Щёлк приладил к объекту датчики и сообщил, что внутри пустота, «но пустота неправильная», а на мой вопрос, что значит неправильная, транслятор долго думал и выдал: «Пустота. Смотрит».
На четвёртое утро пустота посмотрела на нас сама.
Я пил кофе на камбузе, когда гул оборвался. Это было как если бы холодильник, к которому ты привык, вдруг замолчал посреди ночи: я не сразу понял, что изменилось, просто вдруг стало слишком тихо. Потом из грузового отсека раздался звук, похожий на то, как открывается банка с вареньем, и сразу за ним — Щёлк. Транслятор у него выдал одно слово, и это слово я при детях повторять не буду.
Объект раскрылся вдоль, как стручок гороха. Внутренность его была гладкой, тёмной, с тусклым перламутровым отливом, а на дне, в углублении, лежали две вещи. Первая была кристаллом размером с кулак, чёрным, с восемью гранями, сходящимися наверху в подобие короны. Вторая спала, свернувшись вокруг кристалла, и была покрыта бирюзовой шерстью.
— Зверь, — сказал Щёлк. Его транслятор, кажется, всё ещё был в шоке.
Зверь проснулся, потянулся всеми шестью лапами по очереди, как разминаются кошки, только кошкам на это нужно четыре, и сел. Он был размером с крупную лису, с огромными ушами фенека и чёрными блестящими глазами, в которых отражались лампы грузового отсека. Он посмотрел на Щёлка, потом на меня, потом на Фриду, которая прибежала с мостика в одном носке и с трубкой в зубах.
Потом он подошёл к Фриде, обнюхал её куртку, аккуратно откусил с неё латунную пуговицу и проглотил.
— Эй, — сказала Фрида.
Зверь облизнулся и посмотрел на неё с таким выражением, будто ждал добавки.
— Это была пуговица от моей лётной куртки, — сказала Фрида. — Двадцать лет. Я в ней катапультировалась над Ганимедом.
— Теперь она в нём катапультируется, — сказал я.
Фрида посмотрела на меня, потом на зверя. Тот обнюхал вторую пуговицу. Фрида запахнула куртку.
— Пуговица, — сказала она мрачно. — Будешь Пуговицей. Если сожрёшь что-нибудь в рубке, сделаю из тебя воротник.
Через двадцать минут Пуговица сожрала кабель навигационного терминала. Воротник из неё никто не сделал.
Чёрный кристалл остался лежать в раскрытом стручке. Я взял его в руки — тёплый, неожиданно тяжёлый — и увидел, что грани покрыты символами. Мелкими, как гравировка на часах. Лиантарскими, это я понял сразу, потому что лиантарские знаки были единственным, что я в Академии знал лучше преподавателей. Прочитать их с ходу я не смог. Символы были знакомые, но сложены так, как я не видел нигде, по кругу, по спирали, и в центре каждой грани повторялся один и тот же знак: две вертикальные линии и точка над ними.
— Матвей, — сказала Фрида, глядя в коммуникатор. — Брось камень. Сеня пишет: в порт вошли трое из Отдела, в гражданском. Идут к нашему доку.
Дальше всё происходило очень быстро, и я помню это кусками.
Помню, как Фрида выгоняла нас на рынок, потому что Дол уже отстыковывал «Сороку» от причала, чтобы перегнать её в аварийный док на другой стороне астероида, а люди Отдела шли именно к причалу. Помню, как я бежал по торговому ряду с кристаллом за пазухой, а Пуговица неслась впереди, прыгая по прилавкам, и с каждого прилавка что-нибудь падало. Помню торговца медной проволокой, который кричал нам вслед что-то про мою мать, потому что Пуговица на бегу утащила у него моток.
И помню человека с очень гладким лицом, который вышел нам навстречу из бокового прохода. Тот самый лейтенант с патрульного катера у Вереска. В гражданской куртке он выглядел как менеджер по продажам страховок, но держал в руке парализатор, и держал правильно.
— Ланской, — сказал он. Он знал моё имя. — Отдайте то, что у вас за пазухой, и можете идти.
Позади него появились ещё двое. Позади нас — тоже двое. Рынок вокруг опустел так быстро, будто его выключили.
Щёлк выступил вперёд. Он не любил драться, я уже говорил. Поэтому он всегда носил с собой сковороду.
Я до сих пор не знаю, откуда она появилась у него в хватательной лапе. Только что её не было, а в следующее мгновение тяжёлая чугунная сковорода, на которой Щёлк жарил свои кошмарные личинки, описала в воздухе дугу, и парализатор лейтенанта улетел под прилавок с запчастями. Лейтенант охнул и схватился за кисть.
— Не драка, — пояснил транслятор Щёлка. — Кухня.
Тогда в нас начали стрелять по-настоящему.
Я упал, и мне на спину упала Пуговица. Над головой прошипел разряд и выжег пятно на вывеске «Вкусные пирожки от Тамары». Я пополз под прилавок, зацепился ногой за что-то и почувствовал, что ботинок остался позади. Возвращаться за ним я не стал. Этот ботинок, наверное, до сих пор лежит где-то на Барахолке, и я иногда думаю, что он прожил жизнь интереснее, чем многие ботинки.
Потом стрельба оборвалась, и наступила тишина. Я выглянул.
Посреди торгового ряда стояла каркозанка. Высокая, под потолок, сине-зелёная, в сером дорожном плаще, который на ней смотрелся как салфетка. Она стояла между нами и людьми Отдела, спокойно, будто ждала на остановке трамвай, и по её граням ещё бежали искры. Разряды, которые предназначались нам, попали в неё, и её тело их просто разложило, как призма раскладывает свет. На стене за её спиной расцвела радуга.
— Вы несёте то, что поёт как Плотина, — сказала она мне. Голос у неё был медленный, но не такой медленный, как у Дола. Она говорила, как говорит человек, который очень старается говорить медленно. — Идите за мной.
Лейтенант что-то кричал. Каркозанка не обернулась. Она пошла по ряду к служебному тоннелю, и мы пошли за ней, потому что никто не захотел остаться наедине с людьми, у которых только что кончились аргументы.
В тоннеле она шла пригнувшись, задевая плечами трубы. Пуговица бежала у её ног и, кажется, была с ней давно знакома: один раз каркозанка опустила руку, и зверь, не сбавляя бега, ткнулся в неё носом.
— Вы кто? — спросил я, прыгая на одной ноге в ботинке и одной в носке.
— Криста'Лин, — ответила она. — С Каркоза. Ваш корабль?
— В аварийном доке. Если Дол успел.
— Дол… — Она повторила имя, будто пробуя его на вкус. — Каркозан?
— Пилот. Он немного… быстрый.
Криста'Лин ничего не ответила, но мне показалось, что её грани на мгновение посветлели.
Дол успел. «Сорока» висела в аварийном доке с открытым шлюзом и работающими на холостом ходу двигателями, и Фрида уже стояла в проёме, махая нам рукой. Увидев Криста'Лин, она вынула трубку изо рта и сказала только:
— Она не влезет.
Криста'Лин влезла. Для этого ей пришлось сложиться так, как, по-моему, вообще не складываются ни люди, ни кристаллы, и всю дорогу до рубки она ползла по коридору на четвереньках, но она влезла. Дол обернулся от пульта, и они посмотрели друг на друга.
Дол что-то сказал на каркозанском. Я не знаю каркозанского, но интонацию разобрал: это было очень длинное и очень вежливое приветствие, из тех, на которые у Каркозанов уходит минут пять. Дол произнёс его секунды за четыре. Криста'Лин застыла, как будто её ударили, а потом ответила, тоже быстро, и Дол засветился весь, от макушки до кончиков пальцев.
— О чём вы? — спросила Фрида.
— Она… сказала… — Дол перешёл на человеческий и тут же замедлился, как всегда, — …что… никогда… не… слышала… каркозана… который… говорит… как… она… думает.
— Очень трогательно, — сказала Фрида. — Дол, у нас на хвосте корабль Отдела. Трогай.
Корабль Отдела действительно висел у выхода из дока: серый, гладкий, с той же ладонью и звездой на борту. Он перекрывал нам выход в открытый космос, и его орудийные порты были открыты. Фрида посмотрела на него, потом на меня, потом на Дола.
— Прыгай, — сказала она.
— Ка-пи-тан… — начал Дол. — Без… расчёта…
— Прыгай вслепую. Куда угодно. Потом разберёмся.
Прыгать вслепую из дока запрещено всеми правилами навигации, какие я знаю, и парой тех, что я не знаю. Корабль, который прыгает без расчёта, может выйти где угодно: внутри звезды, внутри планеты, внутри другого корабля. Шанс на это небольшой, но, как говорил Гурвич, сотый случай всегда кому-нибудь достаётся.
Дол прыгнул.
Пространство вокруг «Сороки» помутнело, как молоко в воде, и в это мгновение Пуговица, сидевшая у меня на коленях, подняла морду и завыла. Тонко, протяжно, на одной ноте. Она выла весь прыжок, все восемь секунд субъективного времени, и в этом вое было что-то такое, отчего у меня встали дыбом волосы на руках. Будто она чувствовала что-то, чего не чувствовали мы.
Мы вышли в пустоте, в двух световых годах от Барахолки, далеко от всех звёзд. Целые. Пуговица замолчала, облизнулась, спрыгнула на пол и пошла искать, что бы ещё съесть.
Криста'Лин, всё ещё стоявшая на четвереньках посреди рубки, медленно повернула голову к чёрному кристаллу, который я так и держал в руке.
— Она плакала, — сказала Криста'Лин. — Не от страха. Это был плач по Плотине.
Никто из нас тогда не понял, что она имела в виду. Понял я это гораздо позже, когда понимать было уже очень больно.
Глава 7. Ход чёрных: Фигура найдена
В скоплении, которое люди ещё не нанесли на свои карты, потому что оно светит слишком тускло и слишком красно, висит звезда, которая не является звездой.
Снаружи она похожа на шар раскалённого газа, плотного, медленно перекатывающегося, как варенье в котле. Свет её багровый, с тёмными прожилками. Астроном, который когда-нибудь наведёт на неё телескоп, сначала решит, что видит старого красного гиганта, а потом заметит, что спектр не сходится, что газ слишком горяч для такого цвета и слишком плотен для такой массы. Если астроном будет достаточно упрям, он поймёт, что внутри кокона прячется чёрная дыра. Не очень большая, всего несколько миллионов масс Солнца. Газ падает на неё, раскаляется, светит, и этот свет запирает сам себя внутри кокона, так что снаружи всё это выглядит почти как обычная звезда.
Лиантары называли это место Колыбелью.
На внешней оболочке кокона, там, где падающий газ ещё не превратился в пламя, держится цитадель. Её не видно ни в какой телескоп: она тонка, как паутина, и тянется на тысячи километров, а держит её на месте то, что люди назвали бы игрой гравитации и давления, а Лиантары не называли никак, потому что для них это было очевидно. Внутри цитадели тихо. Время здесь течёт медленнее, чем снаружи, гораздо медленнее, потому что рядом чёрная дыра, а чёрная дыра растягивает время, как ростовщик растягивает долг.
В центре цитадели спит Зе'Раан.
Для него с начала партии прошло меньше полугода. Для галактики снаружи прошло десять лет. Он спит не так, как спят люди, без снов и без отдыха: его сознание свёрнуто в плотный узел и ждёт. Ждать он умеет лучше всех живущих. Он ждал, пока молодые расы поднимутся, ждал, пока найдут двигатели, ждал, пока пройдут лабиринт. Сейчас он ждёт, пока они проиграют.
За доской за него играет Тень.
Тень не жива и не мертва. Зе'Раан сплёл её из своих правил, как плетут сеть, и вложил в неё одно-единственное стремление: играть честно и до конца. У Тени нет лица, нет голоса и нет желаний. Есть доска, на которой каждая клетка — узел Плотины, и есть список правил, высеченный в самой её основе. Тень сверяется с этим списком перед каждым ходом. Она не умеет иначе.
Правило первое: партия длится до мата или до ничьей по согласию сторон.
Правило второе: белые не могут отказаться от партии. Они согласились, когда вошли в лабиринт.
Правило третье: белые ходят своими кораблями. Каждый прыжок есть ход.
Правило седьмое: чёрные берут только то поле, которое белые уже ослабили.
Седьмое правило Тень проверяет чаще остальных. Ей нельзя гасить здоровый узел. Ей можно погасить лишь тот, по которому прыжки молодых рас прошли так часто, что трещина в нём превысила допустимое. Зе'Раан настоял на этом правиле, когда спорил с Ира'Тайей у последней доски. «Я не трону того, что они не тронули сами, — сказал он тогда. — Пусть видят, что это их ход, а не мой».
Ира'Тайя тогда ответил, что они не увидят. Что они решат, будто их убивает чудовище. Зе'Раан ответил, что это уже не его забота.
Сейчас Тень смотрит на доску.
Четыре клетки погашены. Вереск, Ламберт-девять, Тихая Гавань, Шх'Тар. Каждый раз она проверила трещину, каждый раз трещина превышала допустимое, каждый раз ход был законным. Теперь на доске изменение. В клетке Вереска, внутри погашенного поля, лежала фигура, оставленная Лиантарами на случай, если белые всё-таки захотят играть всерьёз. Фигура вышла из поля. Её взяли.
Тень сверяется со списком.
Правило одиннадцатое: если белые подняли фигуру, проводник пробуждается.
Проводник пробудился. Тень чувствует его так же, как чувствуют узлы: тонкая нота на краю слуха, плач, настроенный на частоту Плотины. Проводник плакал во время прыжка. Значит, его взяли на корабль, который прыгает. Значит, белые ещё не поняли.
Правило двенадцатое: после того как фигура поднята, чёрные вправе ответить.
Тень перебирает клетки. Узлы на её доске светятся по-разному: ровным светом здоровые, мерцающим больные, тёмным погашенные. Мерцающих много. Больше, чем было год назад. Гораздо больше, чем было десять лет назад. Молодые расы прыгают всё чаще, и каждый прыжок ложится на узлы, как шаг на тонкий лёд.
Один узел мерцает сильнее прочих. Он стоит над планетой, которую Зинтарии называют Кх'Мар. Через эту систему идёт главная транспортная линия Наг'Тара, и зинтарийские грузовики прыгают через неё по сорок раз в сутки, потому что так короче. Трещина в узле Кх'Мара превысила допустимое уже давно. Если бы Тень умела сомневаться, она могла бы задержаться на этой клетке. Она не умеет.
На Кх'Маре живёт выводок одного зинтария, который когда-то прошёл через барьер Ока Хаоса и вернулся. Тень этого не знает. Это не входит в правила.
Тень отмечает клетку. Ход будет сделан не сразу: даже Тени нужно время, чтобы погасить узел, и время это течёт снаружи, по часам галактики, а не по часам Колыбели. Но ход выбран, и правила соблюдены.
Где-то в глубине цитадели свёрнутое сознание Зе'Раана едва заметно шевелится, как шевелится во сне человек, услышавший сквозь сон знакомое имя. Ему снится доска. Ему снится, что белые наконец поняли, что делают. Он почти улыбается.
Потом сон уходит, и в цитадели снова тихо. Тень ждёт следующего хода белых.
Глава 8. Ключ
Маяк-17 бросили лет тридцать назад, когда торговый маршрут сместился на два сектора к югу. Это была ржавая решётчатая башня, висящая в пустоте, с мёртвым огнём на верхушке и стыковочным узлом, который помнил ещё корабли с химическими двигателями. Анна выбрала его, потому что про него никто не помнил, и потому что сообщение Криста'Лин было коротким: «Нашла. Песочные, четверо, корабль маленький. Им нужна ты. Мне тоже».
Курьерский катер она взяла на станции «Нейтраль» под предлогом инспекции маяков. Пилотировала сама, впервые за пять лет, и с удивлением обнаружила, что руки помнят. На втором кресле сидел Сефир'Ал, бледный, вцепившийся в подлокотники. Он прилетел на «Нейтраль» через сутки после того, как прислал ей два лиантарских слова, и с тех пор почти не спал.
— Вас укачивает? — спросила Анна.
— Меня укачивает с тех пор, как у меня появился желудок, — ответил Сефир'Ал. — Я начинаю думать, что желудок и есть орган, отвечающий за укачивание. Другой работы у него, по-моему, нет.
«Сорока» уже висела у маяка. Анна видела много кораблей вольных торговцев, но этот был особенным: пузатый, залатанный в стольких местах, что первоначальную обшивку угадать было невозможно, с двигателями от трёх разных моделей. На борту кто-то вывел краской птицу с блестящей штучкой в клюве. Под птицей было написано «Сорока», а ниже, мелко: «Брать чужое некрасиво, но выгодно».
Стыковка прошла мягко. Слишком мягко для такой развалины, и Анна отметила про себя: пилот у них хороший.
В шлюзе её встретила женщина лет пятидесяти, высокая, жилистая, в потёртой лётной куртке с одной пуговицей. Во рту у неё была пустая трубка.
— Стыковка сто кредитов, — сказала женщина. — Легенды платят двойной тариф.
Анна молча перевела двести. Женщина посмотрела на коммуникатор, кивнула и вынула трубку изо рта.
— Фрида Ольсен, капитан.
— Анна Маркессо.
— Знаю. Видела ваш бюст на «Нейтрали». Вы там добрее.
— Мне говорили. — Анна присмотрелась к ней. Что-то в этом лице, в посадке головы, в том, как Фрида держала руку у пояса, где у военных пилотов висит кобура, было знакомо. — Ольсен… Седьмая эскадра? Ганимед?
Лицо Фриды не изменилось, только трубка снова оказалась во рту.
— Это было давно и неправда, адмирал. Проходите, у нас тесно, но кофе есть.
На «Сороке» действительно было тесно. Криста'Лин сидела в кают-компании, сложившись так, что занимала её почти целиком. При виде Анны её грани посветлели. Анна подошла и прижала ладонь к её плечу, и Криста'Лин накрыла её руку своей, огромной и тёплой. Так они здоровались последние десять лет, без слов.
Ещё в кают-компании были: молодой человек с умными глазами и в одном ботинке, назвавшийся штурманом Матвеем Ланским (Сефир'Ал, услышав фамилию, посмотрел на него очень внимательно: эту фамилию он слышал от Гурвича); зинтарий в фартуке, который поклонился, подержав в хватательной лапе половник; и каркозан за переборкой в рубке, который медленно, по слогам, сказал «здрав-ствуй-те», а потом без всякой паузы и очень быстро что-то переключил на пульте.
А потом из-под стола вылезла Пуговица.
Анна застыла. Зверь подошёл к ней на шести лапах, бирюзовый, с огромными ушами, обнюхал её ботинки и сел у её ног, глядя снизу вверх чёрными блестящими глазами. Точно так же смотрел на неё десять лет назад маленький пустынный зверёк, который вёл её по пескам лабиринта к оазису, оказавшемуся миражом. Она тогда так и не узнала, куда он делся.
— Ты? — тихо сказала она.
— Не она, — сказала Криста'Лин. — Но такая же. Они все такие же. Это проводник.
Анна присела и протянула руку. Пуговица обнюхала пальцы, вздохнула и положила на них подбородок. Анна не знала, сколько так просидела. Потом Пуговица аккуратно откусила с её рукава металлическую застёжку и проглотила.
— Она ест медь, — сказал Матвей извиняющимся тоном. — И латунь. И иногда кабели. Мы привыкаем.
Чёрный кристалл положили на стол в кают-компании, на чистую салфетку, будто это был торт. Он был размером с кулак, восьмигранный, с острой короной наверху, и на каждой грани в центре стоял один и тот же знак: две вертикальные линии и точка над ними.
Сефир'Ал положил рядом листок бумаги, на котором его неровным почерком было записано: «зе'тан фа'энне».
Матвей посмотрел на листок и вдруг весь подобрался, как охотничья собака.
— Где вы это взяли?
— Это говорит пульсар, — сказал Сефир'Ал. — Аль'Торна. Сдвигами импульсов. Первое слово я знаю, это «ход». Второе не знаю.
— Второе вот, — Матвей ткнул пальцем в знак на грани кристалла. — Две линии и точка. Это «фа'энне». Я его встречал дважды, в архивах, на табличках с Проциона. Все считали, что это «первые», «начинающие». «Фа'» — корень света, «энне» — что-то вроде «раньше других». Но тут… — Он взял кристалл, повернул к свету, и тот отозвался тонким, едва слышным звоном. — Тут контекст другой. Смотрите, по кругу. «Фа'энне зе'тан». Ход тех, кто начинает. Ход светлых.
— Ход белых, — сказал Сефир'Ал.
Все посмотрели на него.
— В шахматах первыми ходят белые, — объяснил он. — Я читал. На Земле очень много книг про шахматы, я прочёл сорок семь. Ира'Тайя называл лабиринт игрой «Звёздные Шахматы». Если есть ход белых, значит, есть и чёрные.
Анна смотрела на кристалл, и левое запястье у неё ныло, как перед грозой.
— Что ещё здесь написано? — спросила она.
Читали они вдвоём, почти до утра по корабельному времени. Матвей видел символы и складывал их в слова, Сефир'Ал закрывал глаза, держал кристалл в ладонях и слушал, и когда Матвей сбивался, говорил ему, где ударение, где пауза, где одно слово кончается и начинается другое. Ритм был тот же, что у Аль'Торны, Сефир'Ал узнал его сразу. Фрида сварила кофе трижды. Щёлк предлагал ужин, и все отказывались. Пуговица спала на тёплом кристалле, свернувшись вокруг него, как вокруг родного.
Под утро Матвей откинулся на спинку стула и потёр глаза.
— Ладно, — сказал он. — Насколько я понимаю, это ключ. Кто держит фигуру, тот может войти в узел. Узлов много, здесь целая карта, вот, по нижнему краю. — Он провёл пальцем по едва заметной гравировке, похожей на сеть. — И часть узлов отмечена вот этим значком. Он означает «взятое поле». В шахматном смысле, то есть клетка, которую забрал противник. Я сверил координаты. Вереск. Ламберт-девять. Тихая Гавань. Шх'Тар.
Стало очень тихо. Даже Щёлк перестал звенеть посудой.
— Штили, — сказала Анна.
— Штили, — согласился Матвей. — А на основании короны написано правило. Одно. Я перечитал его раз десять, надеялся, что ошибся. «Партия длится до мата. Белые отказаться не могут». — Он поднял глаза на Анну. — Белые — это мы. Мы играем, и нас никто не спросил.
— Нас спросили, — сказала Анна. — Десять лет назад. Мы вошли в лабиринт.
Криста'Лин шевельнулась. Она достала из складок плаща второй кристалл, поменьше, и положила его рядом с чёрным.
— Это хроника моего народа, — сказала она. — Переведённая на ваш язык. Зи'Кор перевёл. Послушайте.
Кристалл зазвучал. Голос был ровный, синтезированный, но в нём, как в морской раковине, слышался шум другого голоса, высокого и лёгкого, как звон стекла. Голос говорил о Великом Равновесии и о каркозанских мастерах, которые помогали его строить. А потом сказал слово, которого Анна за десять лет ни разу не слышала применительно к сети Лиантаров.
«Плотина».
И дальше: «Держите, пока вода стоит. И не говорите молодым, что за стеной вода. Молодые захотят посмотреть».
Кристалл замолчал. Анна долго смотрела на него. Потом на чёрную фигуру. Потом на Пуговицу, которая спала вокруг неё.
— За стеной вода, — сказала она. — А мы и есть молодые, которые захотели посмотреть.
Решение она приняла под утро, в маленькой каюте, которую Фрида ей выделила, глядя в потолок. Протокол «Щит» обязывал её сообщить о находке директору Отдела Наследия. Она вспомнила, как Ханн стоял у её бюста и ждал ответа, не моргая. Если отдать ему фигуру, она окажется в хранилище Отдела, а Ханн получит ключ к узлам раньше, чем кто-нибудь поймёт, что это за узлы. Анна знала, что сделает Ханн с ключом от плотины. Он поставит у плотины охрану и назовёт это щитом.
Она вызвала «Горизонт».
— Линн, у флота есть учения в секторе Гамма-Рифт?
Линн Картер посмотрела на неё с экрана долгим взглядом. За её спиной кто-то громко ворчал, и Анна узнала голос Дрейка.
— Будут, — сказала Линн. — Если ты попросишь.
— Прошу.
— Учения так учения. — Линн чуть улыбнулась. — Ты ведь не скажешь мне, в чём дело?
— Скажу, когда буду знать сама. Держитесь неподалёку. И, Линн… если тебе прикажут меня задержать, не спорь. Выполняй медленно.
— Это я умею, — сказала Линн и отключилась.
Пришло и сообщение от Храхс'Тхи, короткое, как всё, что он писал: «В пути. Старые норы шумят. Буду позже. Не начинай без меня». Анна улыбнулась впервые за сутки.
Утром Фрида выслушала её в рубке, жуя трубку.
— Значит, вы летите с нами, — сказала она. — Неофициально.
— Под чужим именем. Анна Мартынова, бортовой врач.
— Врач? — Фрида подняла бровь. — Вы умеете лечить?
— Умею накладывать шину, — сказала Анна. — В том числе себе.
Фрида подумала и кивнула.
— Тариф для бортовых врачей у нас обычный. Куда летим?
Матвей развернул над пультом карту с кристалла. Большинство узлов на ней светились ровно, четыре были тёмными, а один, ближайший, мерцал, как лампа, у которой отходит контакт. Пуговица проснулась, подошла к карте, обнюхала мерцающую точку и тихонько заскулила.
— Ирида, — прочитал Матвей. — Приливно захваченная планета. Ничего про неё не знаю, кроме названия.
— Тогда узнаем, — сказала Анна. — Дол, прыгайте.
Дол медленно сказал «есть», а «Сорока» уже прыгала. Пуговица на этот раз не выла, только прижала уши.
Через час, когда они вышли из прыжка на полпути к Ириде, пришёл вызов с «Горизонта». Линн была серьёзна, а Дрейк стоял у неё за плечом, и лицо у него было такое, какое бывает у механика, когда его худшая догадка подтвердилась.
— Анна, — сказала Линн. — Отдел оставил у Вереска буй, следит за кромкой Штиля. Данные идут по флотскому каналу, Виктор их смотрит из-за своего чихания. Час назад кромка сдвинулась. На метр. Ровно в ту секунду, когда вы прыгнули от маяка.