Саша ИИ. Врата бесконечности. Том 1

Глава вторая. Мёртвый свидетель

— Ты видел Лаврова живым? — переспросил Виктор.

Митрич отвёл глаза. За окном кто-то гремел ведром, и по стеклу ползли тяжёлые капли талой воды. Старик, ещё минуту назад решительный, вдруг стал похож на человека, который случайно произнёс вслух то, что годами запрещал себе вспоминать.

— Сядь, — сказал он. — И не смотри так. Я не покойников вызываю.

Виктор сел на край койки, не разжимая кулака с запиской.

— Два месяца назад я был на воле, — начал Митрич. — Работал на грузовом дворе. В бумагах значился сторожем, а на деле делал всё подряд. Был у нас склад железнодорожный, возле старого переезда. Туда ночью иногда приходили машины, которых в дневных ведомостях не было. Я внимания не обращал. За любопытство там не доплачивали.

Он остановился, прислушался к шагам за дверью и заговорил тише.

— Однажды в город принесли газету. Там заметка: на заводе погиб мастер, Сергей Лавров. Фотография маленькая, но лицо я запомнил. А через два дня подъехал чёрный «Волга», за ней грузовик под брезентом. Из «Волги» вышел тот самый человек. Живой. Стоял у переезда, курил и ругался с шофёром. Я даже подумал, что газета перепутала фотографию.

— Ты уверен, что это был он?

— В том, что видел человека с его лицом, уверен. А был ли это Лавров, не поклянусь. У него возле левого уха шрам. Маленький, как запятая.

Виктор вздрогнул. Он видел этот шрам много раз, когда Лавров надевал защитные наушники. О нём никогда не писали в газетах.

— Что было дальше?

— Дальше я сделал глупость. Спросил у начальника смены, куда ночью возят ящики. Он сказал: не моё дело. Через неделю у меня нашли на складе недостачу. А потом суд. Четыре года.

— Подставили?

— Может, и подставили. Только украденное железо действительно было у меня под замком. Я отвечал за него. Суду этого хватило.

Митрич взял кружку и сделал глоток, хотя чай давно остыл.

— На этапе я тебя узнал не сразу. Услышал фамилию, вспомнил газету. И решил молчать. Но потом ты мне рассказал, что инженер. А здесь, возле ворот, майор тебя по имени встречал. Понимаешь, странно это.

Виктор смотрел на Митрича и не знал, чему верить. Лавров лежал в гробу. Виктор видел его лицо на похоронах, хотя милиционер не позволил подойти близко. Он видел, как мать Лаврова бросала горсть земли на крышку, и слышал стук этой горсти. Разве такой звук можно придумать?

— Почему ты заговорил только сейчас?

— Потому что увидел, как ты прячешь бумагу. Тебе что-то передали. Не показывай мне. Чего не видел, того у меня не отнимут.

Старик поднялся. Когда он дошёл до двери, Виктор окликнул его:

— А на грузовом дворе ты видел какой-нибудь знак? Три кружка, соединённые линией?

Митрич остановился так резко, что вода в кружке плеснула ему на пальцы.

— Видел. На деревянном ящике. Только не линией, а тонкой перемычкой, будто их на проволоку надели. Что это такое?

— Я и сам не знаю.

Митрич долго молчал, а затем, будто окончательно приняв решение, подошёл назад.

— Тогда слушай. На ящике ещё был номер. Семнадцать. Я его хорошо запомнил: семнадцатого числа у меня жена умерла. С тех пор это число мне глаз режет.

Дверь распахнулась. На пороге возник Федька Сверчок с двумя пустыми чайниками.

— О, совещание учёного совета! А я думал, куда весь кипяток делся.

Он увидел серьёзные лица и осёкся.

— Меня, если что, здесь не было, — сказал Федька и поспешно исчез.

Виктор хотел догнать его, но Митрич удержал за рукав.

— Парень не злой. Только язык у него иногда бежит впереди головы. А здесь слова, как спички, — махнул и не заметил, что уже горит.

Вечером выяснилось, что Клоп не забыл утреннего унижения. Он не подошёл к Виктору, не сказал ни слова. Вместо этого у Федьки исчезла половина хлебной пайки, которую он берег на ночь. Сверчок сначала ругался, потом искал под матрасом и в сапогах, а когда понял, что никто ничего не вернёт, сел на койку и отвернулся к стене.

— Подумаешь, хлеб, — сказал кто-то.

Но Виктор видел, как дрожат у Федьки пальцы. Для человека, который целый день смеялся, это было страшнее слёз.

— Кто взял? — спросил Виктор.

В комнате стало тихо. Рябой, лежавший на нижней койке, медленно приподнял голову.

— Не начинай, инженер.

— Я спросил, кто взял чужой хлеб.

— А я сказал — не начинай. Хочешь, чтобы за твою правду Федьке завтра зубы выбили?

Виктор посмотрел на Сверчка. Тот незаметно покачал головой. И Виктор впервые промолчал не из страха, а потому, что понял: последствия его слов достанутся другому.

Ночью он отломил половину собственного хлеба и оставил возле Федькиной миски. Утром хлеб лежал на месте. Под ним оказалась короткая записка, нацарапанная карандашом на газетном клочке: «Спасибо. Но не делай этого при всех».

Виктор спрятал клочок. Рядом, в подкладке ватника, по-прежнему лежал первый листок с тремя кружками. Теперь он знал, что этот знак видел ещё один человек. Но почему за обычным чертежом тянулись чужие сроки, исчезнувшие документы и, возможно, ложная смерть?

За окном раздался звон металлического гонга. Начинался новый день, и Виктору предстояло узнать, сколько стоит его собственное молчание.

Глава третья. Цена тишины

На третий день Виктор понял, что в колонии существует два распорядка. Первый висел на стене у входа: подъём, завтрак, проверка, работа, отбой. Второй никто не записывал, но знали его все. Кто первым подходит к умывальнику. Кому уступают место у батареи. Чья миска стоит ближе к окну. И главное — кому нельзя говорить «нет».

В пятницу к ним перевели нового заключённого, молодого сельского парня по имени Пётр. Был он нескладный, с большими обветренными ладонями и привычкой извиняться прежде, чем его в чём-нибудь обвинят. Он привёз из пересылки шерстяные носки, связанные матерью. Пока он принимал постель, носки исчезли.

— Не видал? — спросил Пётр у Федьки, едва не плача.

— Не видел, — ответил Сверчок и вдруг добавил: — А ты забыл, что сюда приехал? Тут ещё и голову потерять можно.

Виктор заметил носки вечером. Они торчали из сапога одного из людей Клопа, здоровенного молчуна с обожжённой шеей. Пётр тоже увидел, но сделал вид, будто смотрит в другую сторону.

— Скажи ему, что это твои, — шепнул Виктор.

— Не надо, дядя Витя. Мама ещё свяжет.

От этих слов у Виктора защемило сердце. Парню казалось, что дома время остановилось и мать вечно будет сидеть у окна с клубком шерсти.

После ужина Виктор подошёл к Рябому. Тот сидел у окна, надев очки без одной дужки, и чинил ремень.

— С тобой поговорить можно?

— Разговоры нынче бесплатные. Пока что.

— У новичка украли носки.

— Пусть бережнее смотрит.

— Он знает, у кого они.

Рябой перестал ковырять ремень. На секунду лицо его стало совсем другим — сосредоточенным и усталым.

— Инженер, если ты пришёл воспитывать людей, устройся учителем после освобождения. Здесь не школа.

— А что здесь?

— Здесь сорок человек в комнате, и у каждого своя беда. Если каждый за свою беду начнёт драться, к утру половина окажется в больнице. Я держу порядок, какой могу.

— За счёт тех, кто слабее?

— Иногда за счёт тех, кто умнее. Например, за твой.

Он положил ремень и снял очки.

— Ты думаешь, Клоп сам к тебе пристал? Он и поесть без подсказки не решит, с какой стороны ложку держать.

— Кто подсказал?

— Не знаю. Знал бы — сказал? Тоже не знаю.

Виктор хотел ответить, но Рябой наклонился ближе.

— Одного советую: Федьку не подставляй. Он мне однажды жизнь спас. Не спрашивай как. И коли хочешь доказать, что прав, сначала подумай, кто за тебя заплатит.

В эту минуту из коридора донёсся грохот. Вбежал Пётр, бледный, с разорванным воротом рубахи. За ним появился Клоп.

— Воришка! — закричал Клоп. — В чужие вещи полез!

— Я только носки свои взять хотел, — выдохнул парень.

Рябой поднялся. В комнате стало настолько тихо, что было слышно, как в батарее журчит вода.

— Чьи носки? — спросил он.

Клоп замялся.

— Да у Жука в сапоге были. Может, он нашёл.

— Принеси.

Через минуту молчун с обожжённой шеей положил носки на стол. Один был заштопан красной ниткой у пятки, другой — синей.

— Это мама так вяжет, — прошептал Пётр.

Рябой посмотрел на Клопа.

— Верните. И больше новичка не трогайте.

Клоп открыл рот, но Рябой поднял палец. Этого хватило.

Когда все разошлись, Виктор нашёл Рябого у умывальника.

— Спасибо.

— Не за что. Сегодня носки, завтра ложка. Послезавтра кто-нибудь решит, что можно уже и людей в долг брать. Мне такое не надо.

— Значит, можно по справедливости.

Рябой усмехнулся.

— Можно иногда сделать по справедливости. А жить по ней постоянно — знаешь, сколько желающих помешать?

Он повернулся к двери, но остановился.

— И ещё, Белов. Ты не первый инженер, которого сюда привезли после истории с Лавровым.

Виктор почувствовал, как холодеют ладони.

— Кто был до меня?

— Вот этого ты у меня не спрашивал.

— Он здесь?

Рябой посмотрел в коридор. Мимо прошёл надзиратель с журналом под мышкой.

— Сходи в библиотеку, — сказал Рябой. — Найди Архивариуса. Скажи, что тебе нужна книга про старую электростанцию. И никому не повторяй этих слов.

Виктор остался один у мокрой раковины. Ещё утром он собирался добиться возвращения пары носков. Теперь выходило, что, возвращая носки Петру, он случайно открыл дверь в историю, о которой здесь знали гораздо больше, чем признавались.

А на следующий день у него назначили первую работу за пределами карантинного корпуса — в производственной зоне.

Глава четвёртая. Семнадцатый цех

Производственная зона начиналась за вторыми воротами. Там не было ни травы, ни деревьев, только вытоптанная грязь, асфальт в выбоинах и длинные кирпичные корпуса. По утрам воздух дрожал от стука металла. За проволокой дымились трубы, а далеко над крышами темнел лес, похожий на неподвижную стену.

Виктора привели к мастеру ремонтной бригады, невысокому человеку с седой щетиной и обожжёнными тыльными сторонами ладоней. Его звали Николай Петрович, но все обращались просто Ильич.

— Инженер? — спросил он, оглядев Виктора с головы до ног.

— Электромеханик.

— Значит, бумажки читать умеешь. А руками?

— Умею.

— Вот и посмотрим.

Ильич повёл его вдоль цеха, где заключённые собирали деревянную тару. Пилы визжали так, что разговор приходилось вести почти криком. На стене висел облупленный лозунг о досрочном выполнении плана. Под ним стояли три станка, два работали, а третий был накрыт брезентом.

— Тут в щите автомат выбивает, — сказал Ильич. — Вчера два раза. Сегодня с утра опять. Электрик наш в санчасти, а начальство требует выпускать продукцию. Ты смотри только, чтобы самого не приложило.

Виктор попросил отключить линию и запереть рубильник. Ильич поглядел удивлённо.

— Ты сразу со страховки начал?

— У меня из-за электричества человек погиб. Так сказали в суде.

Ильич перестал улыбаться.

— Ладно. Делай как положено.

Щит находился в боковом помещении без окон. Лампочка под потолком мигала, на полу валялись стружка и пустая коробка из-под гвоздей. Виктор открыл дверцу. Один контакт почернел, изоляция на проводах потрескалась, а предохранитель кто-то заменил самодельной перемычкой. От этой перемычки пахло недавним перегревом.

— Кто здесь лазил? — спросил он.

— Да кто только не лазил. Ты чини.

— Пока не уберём перемычку, станок включать нельзя.

Ильич вздохнул, но согласился. Виктор начал разбирать клеммы и вдруг увидел на внутренней стороне дверцы маленькую царапину. Не случайную. Три кружка, соединённые прямой линией.

Он даже выпрямился, чтобы перевести дух.

— Что там? — окликнул мастер.

— Старую маркировку нашёл. Кто этот щит собирал?

— До нас. Здесь раньше другой участок был. Испытательный какой-то. Потом закрыли, оборудование разобрали. Это цех семнадцатый, от прежней нумерации.

Семнадцатый. В памяти всплыли слова Митрича о ящике.

Виктор потянул дверцу на себя. Из-под крепёжного винта выпала свёрнутая в трубочку полоска промасленной бумаги. Он подхватил её раньше, чем она коснулась пола, и инстинктивно спрятал в рукав.

— Всё нормально? — спросил Ильич.

— Нужен нормальный предохранитель. И провод с неповреждённой изоляцией.

— На складе попросим. А пока перерыв.

Во дворе ремонтники пили чай из железных кружек. Федька таскал со склада пустые ящики и, увидев Виктора, обрадованно замахал рукой.

— Инженер! Тебя уже в главные энергетики записали?

— Пока в младшие чистильщики проводов.

— Вот и я говорю: учился человек, учился, а всё к нашему брату попал.

Федька прыснул от собственного остроумия. Но его улыбка исчезла, когда к корпусу подъехала чёрная «Волга».

Из машины вышел тот самый человек в гражданском пальто. Сегодня шляпы на нём не было, и Виктор увидел раннюю седину над высоким лбом. Человек осмотрел двор, задержал взгляд на ремонтной бригаде и вошёл в административную дверь.

— Кто это? — спросил Виктор.

Федька сплюнул в песок.

— Тут его Гостем зовут. Приезжает, когда кто-нибудь сверху очень нервничает. Мне он не нравится. Вроде улыбается, а на людей смотрит как на сломанные часы.

— Откуда он?

— Да если бы я знал, я бы, наверное, уже не здесь шутил.

После перерыва Виктор завершил ремонт. Станок снова запустили, и Ильич, убедившись, что автомат держит нагрузку, впервые хлопнул его по плечу.

— Работать будешь здесь. Толк от тебя есть. Но запомни: если тебе покажется, что мы что-то скрываем, не торопись это выяснять. В моей бригаде люди по двадцать лет без пальцев живут. Хочешь уйти с целыми руками — слушай старших.

Виктор кивнул. Его больше занимала полоска бумаги, скрытая в рукаве.

Развернуть её удалось только вечером, в туалетной кабинке, где из разбитого окошка тянуло морозом. На бумаге была нарисована схема из трёх окружностей. Под каждой стояло по одной букве: «А», «Б» и «В». А ниже чернильным карандашом написано: «Переключение — 23:40. Контур 17».

Он поднёс записку ближе к свету. В углу виднелись отпечатки пальцев, испачканных машинным маслом. И ещё — две буквы, похожие на подпись: «С. Л.».

Точно так Лавров иногда помечал лабораторные журналы.

Из-за перегородки послышался тихий кашель.

— Нашёл? — спросил незнакомый голос.

Виктор застыл.

— Кто здесь?

В ответ послышался скрип двери, шаги и короткий металлический стук. Когда Виктор выбежал в коридор, там никого не было.

Только на подоконнике лежала маленькая латунная гайка. Совсем обычная — если бы на одной её грани кто-то не выцарапал число семнадцать.

Глава пятая. Страница, которой не было

Библиотека размещалась на втором этаже бывшего клуба. Внизу по вечерам показывали кино — чаще старое, с потрёпанной плёнкой, и потому герои на экране иногда пропадали в белых вспышках, будто их за ненадобностью вырезали из жизни. Наверх вела деревянная лестница, вытертая посередине до жёлтого блеска.

Виктор добился разрешения сходить туда через неделю после ремонта щита. За эти семь дней он научился различать вкус утренней каши по запаху из коридора, привык просыпаться за минуту до команды и дважды получил замечание за то, что невольно останавливался у ворот семнадцатого цеха.

Маленькая победа тоже случилась: Пётр получил обратно свои носки и теперь стирал их по воскресеньям, словно это была единственная вещь в мире, требующая настоящей заботы. Рябой не обсуждал происшествие. Клоп при встрече делал вид, что не замечает инженера. От этого было почему-то тревожнее.

В библиотеке пахло клеем, пылью и прогретыми батареями. Вдоль стен стояли стеллажи, между ними — столы с зелёными лампами. За окном кружился мелкий снег. Семён Аркадьевич сидел у окна и подклеивал корешок сборника стихов.

— Мне нужна книга про старую электростанцию, — сказал Виктор.

Архивариус не поднял головы.

— Про какую именно?

— Так мне велели сказать.

Лишь теперь Семён Аркадьевич посмотрел на него. Не удивился — словно ждал этих слов, но не был уверен, что когда-нибудь услышит.

— Возьмите третью полку слева, синий переплёт. И садитесь так, чтобы окно было у вас за спиной.

Книга оказалась учебником по эксплуатации сельских электростанций, изданным в пятидесятых годах. На первой странице стоял библиотечный штамп, на последней — чернильное пятно в форме маленькой птицы. Виктор перелистал несколько глав, разглядывая схемы трансформаторов. Между сто двадцать шестой и сто двадцать восьмой страницами не было сто двадцать седьмой.

Он вспомнил совет Архивариуса: смотреть на то, какой страницы не хватает.

— Где она? — тихо спросил Виктор.

— Я не знаю, о чём вы.

— Сто двадцать седьмая.

Семён Аркадьевич вытер пальцы о сухую тряпку.

— Её вырвал один человек. Четыре месяца назад. Он был инженером, как и вы. Попросил карандаш, долго что-то срисовывал, а вечером страницу уже не нашли.

— Фамилия?

— Сазонов. Павел Николаевич.

Виктор едва не выронил книгу. Сазонов работал с ним на заводе до весны. Затем внезапно уволился и уехал, как говорили, к брату в Белоруссию. Однажды Виктор видел, как Сазонов спорил с Лавровым у закрытого испытательного стенда. Но таких споров на заводе случалось много.

— Он был здесь?

— В этой комнате сидел. Молчаливый человек. Любил чай без сахара и каждую неделю просил чистую бумагу.

— Где он сейчас?

Архивариус положил ладонь на раскрытый учебник.

— Не знаю. Однажды за ним пришли после вечерней проверки. Наутро его койка была пуста, вещи исчезли. В журнале выдачи книг я больше не видел его подписи.

— Может, перевели?

— Может. Здесь у человека не всегда спрашивают, куда он хочет.

Они замолчали. На нижнем этаже кто-то громко репетировал песню к празднику, сбивался и начинал снова. Обыкновенный человеческий голос неожиданно казался чужим среди этих недомолвок.

— Почему вы мне помогаете? — спросил Виктор.

Архивариус долго смотрел на свои руки.

— У меня был сын, — сказал он наконец. — Ему было двадцать три. Он погиб на стройке. Начальство написало, что нарушил инструкцию. А потом я узнал, что страховочный трос был неисправен и об этом знали. Я пытался добиться расследования. На свободе у меня не получилось. Здесь я оказался по другому делу, но привычка спрашивать осталась. Если человек исчезает, мне важно хотя бы помнить его имя.

Виктор не стал расспрашивать дальше. Впервые за много дней он почувствовал, что перед ним не загадочный посредник, а живой человек, которому тоже есть кого оплакивать.

— Что было на сто двадцать седьмой странице?

— Необычного ничего. Схема автоматического переключателя резервной линии. Три группы контактов. Но Сазонов почему-то рассматривал её часами.

Три группы. Виктор невольно сжал пальцы. В кармане лежала латунная гайка с числом семнадцать.

Перед уходом Архивариус протянул ему старый том рассказов, разрешённый к выдаче.

— Почитайте на ночь. Хороший автор. Правда, здесь некоторые страницы перепутаны местами.

Виктор открыл книгу уже в бараке. Между двумя рассказами кто-то аккуратно вклеил узкую полоску бумаги. Там были две строки, написанные мелким, почти учительским почерком: «Сазонов не уезжал в Белоруссию. Его привезли раньше тебя». И ниже: «Не верь человеку, который носит чёрную папку».

В это время в проходе появился дневальный с пачкой писем.

— Белов! С воли!

На конверте был знакомый почерк жены. Виктор узнал его раньше, чем увидел обратный адрес. У него перехватило дыхание. Письмо пахло чужой дорогой, почтовым клеем и, как ему чудилось, домашним шкафом, где хранили полотенца.

Жена писала, что Лена получила пятёрку по математике, что в квартире холодно и что сосед помог починить кран. Ни одного лишнего слова. Внизу был детский рисунок: дом, над ним солнце и кривоватая надпись «ПАПА, Я ЖДУ».

Виктор осторожно провёл пальцем по детским буквам. А когда перевернул лист, заметил на обороте продавленные, но стёртые карандашные строки. Жена, похоже, написала что-то ещё и тщательно убрала написанное.

Он приложил лист к свету. Между волокнами проступило одно слово: «Приходили».

Кто приходил к его семье? И почему жена побоялась об этом написать?

Глава шестая. Ночной обход

Сначала Виктор хотел немедленно написать ответ. Попросить жену уехать к сестре, не открывать незнакомым, ничего никому не показывать. Потом представил, как письмо будут читать чужие люди, и отложил карандаш.

Он написал только о здоровье, о работе в ремонтной бригаде и о том, что ждёт новых Лениных рисунков. Трижды переписывал последнюю строчку, пока не осталось простое: «Берегите себя. Я вернусь».

Сверчок, заглянув через плечо, кивнул.

— Хорошо написал. Без соплей, но понятно.

— А ты сам кому пишешь?

Федька отвернулся.

— Никому. Матери нет. Отец если увидит почерк — решит, что опять денег прошу. А я и не прошу. Видишь, какой гордый.

Он усмехнулся, но на этот раз Виктор не поверил улыбке.

В тот же вечер Сверчок пропал.

На ужине его место пустовало. На проверке дневальный сообщил, что Федьку вызвали в хозяйственный блок, но когда заключённых пересчитали после отбоя, Сверчок так и не появился. Никто не поднял тревоги. Рябой сидел мрачнее обычного, а Клоп подчеркнуто громко рассказывал анекдоты.

— Где он? — спросил Виктор у дневального.

— Сказали, на работах. Не моё дело.