Саша ИИ. Врата бесконечности. Том 1

Глава седьмая. Человек в сером пальто

Виктора вызвали к начальству в воскресенье, когда во дворе впервые за много дней показалось солнце. Оно осветило вышки, обледеневшую проволоку и полоску грязного снега у стены. От этого колония не стала добрее, но на мгновение показалась почти обыкновенным рабочим посёлком.

Конвоир повёл его не к Туманову, а в административный корпус. На втором этаже пахло полировкой мебели и крепким табаком. Из открытого кабинета слышался радиоприёмник: диктор рассказывал о планах промышленности, и его уверенный голос был совершенно неуместен здесь, где все боялись завтрашнего дня.

За столом сидел майор, встречавший этап у ворот. У окна стоял человек в сером пальто, тот самый Гость. Теперь Виктор мог рассмотреть его внимательно: лет пятьдесят, аккуратная стрижка, длинные пальцы, на правой руке золотое кольцо без камня. В пальцах он вертел карандаш.

— Белов Виктор Андреевич, — произнёс Гость. — Проходите. Я Леонид Сергеевич Громов. Занимаюсь производственными вопросами.

— Какими именно?

Громов улыбнулся.

— У вас, говорят, привычка задавать уточняющие вопросы. Это хорошее качество для инженера. И трудное для человека в вашем положении.

Майор подвинул стул. Виктор сел, чувствуя на спине взгляд стоявшего у двери конвоира.

— Скажите, зачем вы интересовались старым распределительным щитом в семнадцатом цехе? — спросил Громов.

— Меня направили ремонтировать оборудование.

— И вы отремонтировали. Замечательно. А кроме ремонта?

— Ничего.

Громов положил карандаш на стол.

— Виктор Андреевич, я бы хотел, чтобы мы с вами поняли друг друга. Бывает, на предприятии происходят ошибки. Иногда тяжёлые. Люди гибнут. Документы теряются. Потом выясняется, что виноват не тот, кто сидит в тюрьме. Вы, вероятно, об этом много думали.

— Каждый день.

— И если появилась возможность пересмотреть дело, вы бы ею воспользовались?

Виктор молчал. Такую возможность он представлял сотни раз, но никогда — в устах незнакомого человека, который задавал вопросы о старом щите.

— Воспользовался бы, — сказал он наконец. — Если бы знал, что это не обещание.

— Разумно. Тогда я спрошу прямо. На заводе у Лаврова была техническая папка. В ней находилась схема. Что вам о ней известно?

— Я видел чертёж. Он исчез из дела.

— Вы можете восстановить его по памяти?

— Отчасти.

— Хорошо. Очень хорошо.

Громов достал чистый лист и пододвинул его к Виктору. На столе лежал остро заточенный карандаш.

— Нарисуйте.

Виктор взял карандаш. Вспомнил бумагу из-под подушки, надпись «Контур 17», трёхкружковую схему. Затем медленно нарисовал три прямоугольника, соединённые проводами, как в обычном блоке питания. Подписал напряжение. Всё это было правдоподобно и почти бесполезно.

Громов наблюдал за его рукой без улыбки.

— Вы точно ничего не забыли?

— Тот чертёж я видел мельком.

Громов взял лист, сложил пополам и убрал в папку.

— Хорошо. У нас будет время поговорить ещё. Что-нибудь хотите попросить?

— Узнать, куда перевели Бориса Никитича. Митрича.

Майор чуть заметно пошевелился, будто собирался возразить, но Громов остановил его взглядом.

— Человек под наблюдением врачей. Не беспокойтесь.

— Он болен?

— Не нужно придавать всему значение, Белов. В некоторых случаях забота — это просто забота.

Виктор поднялся. Уже у двери Громов произнёс:

— Ах да. У вас дочь, Елена. Хорошо рисует, правда?

Виктор медленно повернулся.

— Откуда вы знаете?

— В вашем деле многое написано. Не переживайте, семье никто не причинит неприятностей, если мы будем сотрудничать.

Он сказал это почти ласково. Но именно ласковость испугала Виктора сильнее прямой угрозы.

На лестнице Виктор вдруг вспомнил, где видел Громова прежде. Не человека, а его жест — привычку катать карандаш между указательным и средним пальцами. Именно так крутил карандаш Лавров, когда сердился. Но это могла быть случайность. Любой инженер на заводе крутил карандаш, когда думал.

Внизу, у гардероба, стояла медсестра Кузнецова. Она несла свёрток бинтов. Увидев Виктора, остановилась.

— Ваш приятель Сверчок сегодня просил передать, что жив, — сказала она. — И ещё, будто бы вы забыли у него чайную ложку.

— Какую ложку?

— Не знаю. Он велел передать именно так.

По дороге назад Виктор думал не о Громове, а о погнутой ложке, которую Федька забрал после ссоры с Клопом. Она казалась тогда глупым предметом, символом чужой мелочной жестокости. Почему теперь Сверчок вспоминал именно её?

В бараке он нашёл свою койку перевёрнутой. Матрас лежал на полу, ватник висел на спинке стула, подкладка была аккуратно распорота. Спрятанные листки исчезли.

Рябой сидел у окна и делал вид, что читает газету.

— Обыск был, — сказал он, не поднимая глаз. — Искали бумажки.

Виктор сел на голую сетку кровати. Значит, схему нашли. И теперь у Громова было всё, что нужно.

— Ты чего улыбаешься? — вдруг спросил Рябой.

Виктор и сам не заметил улыбки.

— Потому что я им не всё оставил, — ответил он.

Настоящую полоску из щита он ещё накануне вложил в переплёт книги из библиотеки. А латунную гайку передал Федьке, когда помогал ему добраться до санчасти. Обыск не дал Громову главного.

Вечером наводивший порядок дневальный сообщил, что завтра ночью на производственном участке назначена внеочередная смена. Начало — в одиннадцать сорок.

Виктор посмотрел на часы над дверью. Их стрелки, как и в первый день, спешили на одиннадцать минут.

— В двадцать три сорок? — переспросил он.

Дневальный пожал плечами.

— Так в наряде написано.

Глава восьмая. Сорок минут до полуночи

До ночной смены оставалось десять часов. Для заключённого это было необыкновенно много: можно успеть пообедать, постоять на проверке, вытереть пол, поссориться и помириться, выслушать полдюжины новостей, каждая из которых окажется ложной. Но Виктор ощущал время иначе. Каждая минута приближала его к цифрам, написанным на бумаге рукой человека, которого считали мёртвым.

Сверчка он увидел в санчасти под предлогом починки настольной лампы. Парень лежал на кровати с перевязанным боком и жевал сухарь.

— Ну что, инженер, — приветствовал он Виктора, — меня в экспонаты записали. Посетители ходят, смотрят: редкая птица — болтливый сверчок, пострадавший от собственной песни.

— Ты ложку просил передать.

— Было дело.

Федька вынул из-под матраса ту самую погнутую ложку. Виктор узнал её сразу: алюминиевая, ручка чуть скручена, на чашечке глубокая царапина.

— Разогни, — попросил Федька.

Виктор выпрямил ложку осторожно, чтобы не сломать. Между сложенными половинками ручки лежала крошечная латунная гайка. Та самая, с числом семнадцать.

— Думал, меня станут обыскивать, — объяснил Федька. — А они только били. Гайку не нашли. Ты мне её сунул, когда тащил в санчасть, а я позже спрятал. Слушай, Витя, тебе эта железка дороже жизни?

— Не знаю пока.

— Тогда может, разберёшься до того, как из нас обоих сделают памятники?

Виктор улыбнулся и пожал ему руку. Федька вдруг притянул его ближе.

— Там, в сарае, я один голос узнал. Клоп. Но бил не он. Он стоял рядом и молчал. Мне кажется, он сам кого-то боится.

Вечером Виктор встретил Клопа у умывальника. Тот торопливо стирал платок и вздрогнул, увидев инженера.

— Что тебе?

— Хочу спросить про Федьку.

— Не знаю я ничего.

— Я не стану тебя обвинять при всех. Скажи только: ночью на семнадцатом участке что-то будут включать?

Клоп отвернулся к воде.

— Не суйся.

— Там люди могут пострадать?

Мужчина резко перекрыл кран.

— Думаешь, я сам по себе такой? У меня брат в другом лагере. Мне сказали, если я буду выполнять просьбы, его не отправят на лесоповал. А теперь отстань.

Виктор впервые увидел в нём не обидчика, а испуганного человека, который слишком давно делает чужие мерзости и уже не знает, как остановиться.

— Я не буду тебя выдавать, — тихо сказал он. — Но если знаешь об опасности, предупреди.

Клоп посмотрел на него с недоверием.

— Там сегодня будут запускать старую линию. Ильич приказал никого к щиту не подпускать. А сам уехал в город, хотя никогда не уезжал на ночь.

— Кто приказал включать?

Клоп не ответил. Он быстро вышел, оставив мокрый платок у раковины.

Ночная смена началась в половине одиннадцатого. Небо было ясным, и звёзды над вышками светили необыкновенно ярко. Заключённых повели в цех по двое. Дыхание белыми клубами поднималось над строем. Кто-то сонно ругался, кто-то шутил, что начальство окончательно перепутало ночь с днём.

Виктор шёл рядом с Петром. Парень рассказывал, как дома перед первым снегом они с матерью замазывали окна глиной, чтобы не дуло. Он говорил с такой любовью, что Виктору самому захотелось увидеть эту маленькую деревню, старую избу и женщину с клубком ниток.

В цехе горела половина ламп. Под брезентом у стены стоял прежде закрытый станок, но теперь брезент сняли. Под ним оказалось не станочное оборудование, а металлический шкаф на колёсах с множеством тонких проводов и тремя круглыми индикаторами на лицевой панели.

Виктор остановился.

Три кружка. Одна горизонтальная линия проходила под ними, соединяя обозначения.

— Это что за установка? — спросил он у дежурного электрика.

— Старьё. Из закрытого участка. Велели проверить питание. И не лезть с вопросами.

Электрик был молод, у него тряслись руки. Он то и дело поглядывал на дверь, за которой дежурил офицер.

Виктор подошёл к распределительному щиту. Его собственный ремонт оставался нетронутым, но рядом кто-то установил новый блок, соединённый проводом со шкафом. На блоке висела бумажная бирка: «Линия 17. Резерв». Ниже красным карандашом было написано: «23:40».

— Кто проверял изоляцию? — спросил Виктор.

— Никто. Сказали, включить по команде.

— Так нельзя.

Электрик испуганно посмотрел на него.

— А мне куда деваться? Приказ.

За воротами послышался автомобиль. Через минуту в цех вошёл Громов, теперь в тёмном костюме без пальто, и остановился возле металлического шкафа. Рядом с ним появился майор. Увидев Виктора, Громов едва заметно улыбнулся.

— А, наш инженер. Всё-таки пригодился.

— Я хочу знать, что вы включаете, — сказал Виктор.

— Проверяем старое оборудование. Не более.

— Провода греются без нагрузки. Там неправильное подключение.

Громов посмотрел на бирку, затем на часы.

— У вас десять минут, чтобы исправить.

Виктор присел у шкафа. Провод под панелью действительно был горячим. Он заметил, что кабель питания уходил не к станкам, а под бетонный пол, в сторону давно запертой кладовой. Кто-то старательно скрывал направление кабеля новой краской и скобами.

Когда часы на стене показали одиннадцать тридцать девять, в цехе погасли лампы.

Ни крика, ни взрыва — только мгновенная тьма. Где-то у дальнего станка упал металлический лист, и звук прокатился под крышей. Заключённые зашумели. Офицер крикнул оставаться на местах.

Виктор на ощупь нашёл рукоятку резервного рубильника. От его корпуса шёл запах палёной резины. Если теперь дать питание, полыхнёт вся связка проводов. Он сорвал пломбу, разомкнул повреждённую цепь и услышал сердитый голос Громова:

— Не трогайте!

Но было поздно. Виктор уже разъединил опасную линию. В тот же миг где-то под полом включился тихий электродвигатель. Шум был низким, ровным, совершенно не похожим на заводские станки.

— Что это? — прошептал молодой электрик.

В темноте медленно загорелся первый круглый индикатор. Потом второй. Третий мигнул и остался тёмным.

Громов приблизился к шкафу.

— Выключите это немедленно, — приказал он, и впервые в его голосе прозвучал настоящий страх.

Виктор потянулся к выключателю, но услышал за стеной три отчётливых удара. Один. Пауза. Два коротких. Точно как ночью под его кроватью.

Из тёмной кладовой донёсся слабый шорох, затем щелчок, словно запустили магнитофон.

— Это запись? — спросил кто-то.

Раздался сухой треск. Потом из спрятанного громкоговорителя прозвучал мужской голос, приглушённый помехами, но отчётливо знакомый Виктору:

— Если вы слышите эту запись, значит, они всё-таки запустили контур. Слушайте внимательно. У вас очень мало времени.

Виктор вцепился в край шкафа. Этим голосом Сергей Лавров когда-то читал результаты испытаний, спорил с ним о сроках и сердито требовал принести новые чертежи.

— Лавров… — выдохнул он.

На пороге кладовой возникла тень человека. Громов резко обернулся, но тот, кто стоял за дверью, не сделал ни шага. Только поднял руку к губам, призывая молчать.

И голос из громкоговорителя продолжил:

— Виктор Андреевич, если ты здесь, не доверяй никому, кто скажет, что я умер случайно. И самое главное — не позволяй им включить третий контур.

Третий индикатор на шкафу вдруг вспыхнул красным.

Громов бросился к панели.

А из-за запертой двери, куда уходил кабель, раздался тихий, совершенно человеческий стук.

Глава девятая. За железной дверью

В первые секунды после того, как третий индикатор вспыхнул красным, никто не двинулся. Люди стояли в полутьме, освещённые одной-единственной лампой аварийного света. Из громкоговорителя тянулось сухое шипение, словно кто-то глубоко под полом жарил на сковороде песок.

Потом в кладовой снова постучали.

Три коротких удара, и за ними — тяжёлый скрежет. Виктору показалось, что кто-то поднимает изнутри железную балку.

— Выключить питание! — крикнул Громов.

— Я уже отключил подводящую линию, — ответил Виктор. — Этот шкаф питается откуда-то ещё.

Громов не посмотрел на него. Он подскочил к молодому электрику, вырвал у того фонарь и осветил панель. За узкой щелью под стеклом виднелись три диска: два горели ровным зелёным светом, третий пульсировал красным. От шкафа шёл низкий гул, который чувствовался даже подошвами сапог.

— Назад от двери! — приказал майор.

Но Виктор уже шёл к кладовой. Там был человек. Он не знал, кто именно, однако после записки, исчезнувших инженеров и голоса Лаврова не мог оставить незнакомца за дверью.

— Она заперта? — спросил он.

— Отойдите, Белов! — рявкнул майор.

За дверью закашлялись.

Виктор дёрнул ручку. Ключ находился снаружи, в замке, словно тот, кто стоял внутри, вообще не имел права выходить. Ключ повернулся туго. Дверь распахнулась на ладонь — и упёрлась во что-то тяжёлое.

— Подержи! — крикнул Виктор ближайшему заключённому.

Это оказался Клоп. Он замер, увидев, что инженер обращается к нему, потом молча навалился плечом. Вместе они отжали створку настолько, чтобы пролезть боком.

В помещении пахло горячей краской и мокрым железом. На полу лежал упавший стеллаж. За ним, в узкой нише, сидел мужчина в сером рабочем халате, прижимая ладонь к виску. По лицу текла кровь, а возле ног стояла деревянная катушка с толстой магнитофонной лентой.

— Помогите, — сказал мужчина. — Только осторожно с проводами.

Виктор узнал его не сразу. Лицо было осунувшимся, волосы сильно поредели, под левым глазом виднелся свежий синяк. Но голос он помнил по заводскому коридору.

— Павел Николаевич?.. Сазонов?

Человек поднял глаза. На мгновение в них появилось почти детское удивление.

— Белов? — прошептал он. — Вас всё-таки прислали.

Снаружи раздался приказ Громова:

— Никого не выпускать!

Клоп рванул упавший стеллаж, освобождая проход, и Сазонов смог подняться. Тут из потолка посыпались искры. Один из кабелей ударился о железную полку, раздался хлопок, и по сухой изоляции побежала синяя дорожка пламени.

— На пол! — закричал Виктор.

Он ударил по аварийному рубильнику внутри ниши. Гул не прекратился, но свет третьего индикатора за дверью погас. Сазонов рухнул на колени. Клоп схватил его под мышки, и все трое выползли наружу.

Пламя мгновенно потянулось к деревянной таре. Люди бросились к дверям. Кто-то кричал про пожар, кто-то пытался отыскать ведро с песком. Громов стоял неподвижно, только чёрная папка под его рукой подрагивала.

— Сазонов, — сказал он негромко. — Кто вам разрешил покидать помещение?

— Полка упала, — выдохнул тот. — Я мог сгореть.

— Вас никто не спрашивал.

Виктор шагнул между ними.

— Ему нужен врач.

Громов смерил инженера тяжёлым взглядом.

— А вам, Виктор Андреевич, нужно научиться выполнять приказы.

Майор вызвал дежурный наряд. Сазонова повели к выходу двое людей в форме. Виктор заметил, что они держат его не как больного, а как арестованного. На ходу Сазонов обернулся. Губы его беззвучно шевельнулись.

Виктор не расслышал слова. Только увидел, как Павел Николаевич указал взглядом на собственную левую руку. Она была сжата в кулак.

Пожар погасили быстро. Не успел цех проветриться от дыма, как заключённых построили и объявили, что произошло короткое замыкание. Наутро должны были составить акт, а дежурного электрика — наказать за нарушение правил.

— Не он виноват, — сказал Виктор.

Майор посмотрел на него так, будто запоминал каждую черту лица.

— Вы всё ещё не устали спорить, Белов?

— Я знаю, как загорелся провод. Его соединили неправильно до начала смены.

— Тогда будете давать объяснение.

— Дам.

Виктор произнёс это спокойно, но на душе стало тяжело. Он уже видел, как однажды его объяснения превратились в приговор. И всё же теперь у него был свидетель, которого он считал давно уехавшим в Белоруссию.

По дороге в барак Клоп поравнялся с ним.

— Ты мог меня там оставить, — буркнул он.

— Ты тоже мог не помогать.

— Я не тебе помогал. Человек бы сгорел.

— Вот и я о том же.

Клоп помолчал и неожиданно протянул Виктору спичечную коробку. Внутри лежала маленькая медная пластинка, почерневшая по краям.

— У Сазонова выпала, когда мы его тащили. Я поднял. Они за ним сразу обыскивать начали. Пускай лучше у тебя будет.

На пластинке были выбиты три кружка и номер «17». Но главное находилось на обратной стороне: еле заметная надпись «НЕ ИСКАТЬ ВХОД. ИСКАТЬ ВЫХОД».

Виктор поднял глаза. Клоп уже ушёл в темноту.

А где-то в административном корпусе, за погашенными окнами, ещё долго горела единственная лампа. Виктор не видел её, но знал: Громов этой ночью тоже не спит.

Глава десятая. Три письма

Утром с Виктора взяли объяснение. За столом сидел капитан Туманов, на подоконнике по-прежнему сохла та самая герань, а напротив лежал чистый лист бумаги. Всё было настолько похоже на первый допрос, что Виктор почти ожидал услышать вопрос о погибшем Лаврове.

Но Туманов спросил другое:

— Вы зачем вмешались в работу аппаратуры, если вам не поручали её обслуживать?

— Чтобы никто не погиб.

— Это ваше мнение.

— Это результат перегрева проводов. Я могу нарисовать схему.

Капитан поморщился.

— Вы всё схемы рисуете. Лучше напишите, что действовали самовольно. Будет проще.

— Кому?

— Всем.

Виктор долго смотрел на пустой лист. Затем аккуратно, разборчиво описал, как обнаружил перегрев, разомкнул цепь и вывел человека из задымлённого помещения. Ни одного лишнего слова о магнитофонной записи и встрече с Сазоновым. Про третью лампочку он тоже промолчал.

Туманов прочитал объяснение дважды.

— Упрямый вы человек, Белов.

— Меня дома жена так же называет.

Капитан неожиданно рассмеялся — один раз, коротко. Потом его лицо снова стало усталым и чужим.

— В таком случае берегите жену, — сказал он. — И не позволяйте ей писать лишнего.

Выйдя из кабинета, Виктор ещё долго слышал эту последнюю фразу. Как будто Туманов, сам того не желая, признал: письма читают не просто по правилам цензуры. Кто-то следит за его семьёй отдельно.

В тот же день в карантинном корпусе объявили санитарную обработку. Заключённых вывели во двор, велели выбить матрасы, вымыть полы и перетряхнуть личные вещи. Федька вернулся из санчасти с синим пятном под глазом и такой важной походкой, словно его там не лечили, а наградили медалью.

— Смотри, — сказал он Виктору, — какие у меня теперь друзья. Медсестра Кузнецова разрешила ещё два дня лёгких работ. А это значит, кто-то другой будет таскать ящики. Красота!

Рябой оглядел его и проворчал:

— Была бы у тебя голова, ты бы её берёг. А так тебе беречь нечего.

— Главное, душа на месте, — ответил Федька.

— Душу на складе не выдают, потому и потерять труднее.

Они засмеялись. Даже Виктору стало немного легче. После ночного пожара этот обычный смех звучал как обещание, что жизнь всё ещё продолжается.