Не отдавай свету

Он развязал ремень. Достал из футляра тонкую книгу в деревянных крышках, обтянутых кожей. Положил на каменный выступ, как на стол. Раскрыл.

Буквы были старые, угловатые, некоторые Ярина узнавала с трудом. Чернила выцвели до цвета ржавчины. Но читать было можно. Она читала медленно, вслух, шёпотом, потому что в этом подвале нельзя было говорить громко.

В лето четвёртое по основании копали мы колодец посреди торга, на месте, что ныне зовётся Весовым, ибо вода на сём месте, сказывали лозоходцы, есть, и вода добрая. Копали двадцать человек сменами, день и ночь. На двенадцатой сажени пошла глина синяя, на пятнадцатой камень, на восемнадцатой вода, но вода холодная выше меры, так что работникам сводило руки. Копали дальше, ибо вода шла снизу, а не с боков, и хотели найти жилу.

На двадцатой сажени ударили в камень, что не камень.

Чёрен он был и гладок, как кость обожжённая, и тёпл на ощупь, хоть вода вокруг была ледяная. Очистили его и увидели, что это свод. Арка, высотою в три человеческих роста, иль более, ибо низа мы не видели. Без двери и без створок, лишь проход, и в проходе тьма. Из тьмы тянуло хладом, как тянет из погреба, да только не погребной то хлад был, а иной, от коего у людей останавливалось сердце, и иные падали и вставали не сразу. И слышно было из тьмы, будто течёт река, тихо и широко, хоть никакой реки под Ордисом нет.

По своду знаки, нам неведомые. Ни нашей грамоты, ни вельсарской, ни иной, какую знали мы. Зарисовал, сколько мог.

Под этими строками был рисунок. Ярина наклонилась ближе. Свеча в нише качнулась, и рисунок дрогнул. Арка. Простая, высокая, без украшений. Пустой проход. Вдоль свода — ряд знаков, мелких, угловатых, похожих на следы птиц на мокром песке. Ничего похожего Ярина никогда не видела.

Она перевернула страницу.

Трое пошли во тьму, по верёвке, с огнём: Ханнес Кривой, Торбальд сын мой, и Эмма-вдова, что вызвалась сама, ибо мужа её схоронили о прошлой весне и она хотела, сказала, посмотреть. Огонь у них погас на третьем шаге. Верёвку держали мы, и верёвка шла и шла, и мы стравили всю, и связали другую, и стравили и ту. Потом верёвка ослабла.

Вытащили одну Эмму. Были они во тьме, по счёту нашему, менее часа. Эмма вышла седою вся, хоть шла во тьму с волосом тёмным, и сказала, что были они там три дня и три ночи. Что там берег, и река в тумане, и на берегу стоят. Многие. Не ходят, не говорят, стоят и смотрят на воду. И муж её стоял там, сказала она, и она звала его, а он не обернулся. А Ханнес и Торбальд пошли к воде, и она звала их, и они не обернулись тоже.

И ещё сказала Эмма: стоят они и ждут. Ждут, кто отворит.

Мы не поняли, что она сказала. Но спрашивать было нельзя, ибо к вечеру Эмма легла и больше не встала. Сына моего Торбальда я не видел более.

Ярина остановилась. Свеча в нише горела ровно. Пул стоял рядом, не двигаясь, и смотрел не на книгу, а в стену.

Она дочитала.

Совет постановил: колодец засыпать до двадцатой сажени, а ниже не копать никогда, ни для какой нужды. Над засыпью сложить каменную чашу и пустить в неё воду из жилы, что на восемнадцатой, чтобы вода стояла поверх и держала. Пока стоит вода, стоит и Ордис. Так сделано. Записал я, Ордвин, в лето четвёртое, рукою своею, и да простит меня сын мой.

Внизу, другими чернилами, бурыми, тем же наклонным почерком, что и приписка наверху, кто-то добавил:

Вода ушла. Год 382 по основании. Сказать совету не решился. Б. П.

Ярина подняла голову.

— Б. П., — сказала она.

— Бартоломей Пул, — сказал мастер Пул. — Мой отец. Двадцать лет назад. Когда в фонтане на Весовой ушла вода. Ты помнишь? Тебе было шесть. Все говорили, что это из-за вельсарцев, которые перекрыли жилу где-то выше по склону. Совет даже посылал людей искать. Не нашли. А вода ушла не вбок. Вниз.

Он помолчал.

— Отец пришёл сюда, прочитал это и написал приписку. Внизу и наверху, в общем перечне, чтобы, если кто найдёт, знал. А совету не сказал. Боялся, что совет сделает то, что делают все советы, когда боятся: начнёт копать, чтобы посмотреть. — Пул посмотрел на неё. — Он умер через год. От сердца. Я думаю, он сюда спускался ещё. Слушать.

Ярина посмотрела на книгу. На рисунок арки. На строки: стоят и ждут, кто отворит.

— Мастер Пул, — сказала она медленно. — Когда вода ушла… двадцать лет назад… что-то ещё случилось? Тогда же?

Пул долго не отвечал. Потом сказал:

— Тогда же, в тот же год… Мне было не до того, отец слёг. Потом говорили, что где-то на востоке умер бог. Не помню какой. Говорили, что бог… — Он поморщился, вспоминая. — Звёзд, кажется. Или пространства. Церковь Девяти в Ордисе тогда целый месяц спорила, правда ли это и кого из них не стало, если правда. Так и не договорились. — Он закрыл книгу. — Совпадение, Соль. Наверное.

— Наверное, — сказала Ярина.

Пул убрал книгу в футляр. Завязал ремень. Положил на полку. Взял свечу.

— Теперь клянись, — сказал он.

— В чём?

— Что никому. Ни совету. Ни Хальвику. Ни Аме, ни её людям. Особенно им. Ни белым. Особенно им. Если узнает Вельсара, они разроют площадь, чтобы посмотреть, нельзя ли это использовать. Если узнают Солнечные, они разроют её, чтобы освятить. Если узнает Ама… — Пул покачал головой. — Ама разроет её руками. Её люди уже слушают камень. Им не хватает только знать, где копать. Клянись, Соль.

— А если начнут копать без меня?

— Тогда ты будешь знать, бежать тебе или нет, — сказал Пул. — Ты этого хотела. Клянись.

Ярина поклялась.

Она легла поздно. Комната над аптекой вдовы Рохи пахла сушёной мятой и ромашкой, как всегда. Через щели в полу снизу тянуло холодком, как всегда. Ярина лежала и смотрела в потолок и думала, что не уснёт.

Она уснула сразу. Будто кто-то потянул её вниз.

Ей не снился круглый зал с дверями. Не снилась женщина цвета поздних слив. Ей снилась яма.

Ночь. Звёзды. Кладбище, незнакомое, на склоне, с чугунной оградой и деревянными столбиками вместо камней. Свежий холм, раскопанный. Яма в рост. И в яме, на коленях, юноша.

Ярина видела его сверху, будто стояла на краю. Он был в серой рясе, перепачканной землёй, руки чёрные до локтей. Тёмные жёсткие волосы, на макушке вихор, торчащий, как у ребёнка, который только что проснулся. Лицо она видела плохо. Видела только губы. Синие. Как у утопленника.

Он держал что-то в руке. Маленькое. Чёрное. Ярина не видела, что это, но знала, как знают во сне: это не камень и не дерево. Это кость. Тёплая. Она чувствовала её тепло, хотя была далеко.

От кости тянулась нитка. Тонкая, как волос, светлая. Тянулась от его ладони вперёд и вниз, в землю, сквозь землю, сквозь гроб, и дальше, туда, где Ярина не могла видеть, но слышала: тихо, широко, в тумане, текла река.

Юноша поднёс кость к губам.

И тогда пришёл звук. Ярина не слышала его. Она почувствовала его рёбрами, зубами, позвоночником, как чувствовала на ступенях Палаты гудение людей Амы, только в тысячу раз сильнее. Звук шёл снизу. Из-под ямы. Из-под кладбища. Из-под всего мира. И где-то рядом, в другом месте, в зале без окон, разом погасли свечи.

А потом под ней, далеко внизу, под землёй, под двадцатой саженью, кто-то ответил.

Не звуком. Движением. Как будто огромная, тёмная, тяжёлая вещь, лежавшая неподвижно очень долго, вдруг повернулась на другой бок.

Юноша в яме поднял голову. И посмотрел прямо на неё.

Она проснулась на полу.

Не помнила, как упала с кровати. Лежала на досках, щекой на половике, и чувствовала, как сквозь щели снизу, из аптеки, тянет холодом. Сильнее, чем обычно. Сердце колотилось так, что было больно.

За окном было ещё темно, но не совсем. Серело. Скоро рассвет.

Ярина села. Нашарила на столе огарок и огниво. Руки тряслись, огниво не высекало искру, и она выругалась так, что вдова Роха внизу, наверное, проснулась. Потом искра всё-таки упала на трут, и затеплился огонёк, и от него свеча.

Она открыла тетрадь. Последнюю, третью, исписанную до середины. Взяла перо. Подумала, с чего начать.

Юноша. Лет восемнадцать-двадцать. Серая ряса, вероятно храмовая (какой храм?). Тёмные волосы, вихор на макушке. Губы синие. Яма — разрытая могила. Держит чёрную кость, тёплую. Нитка от кости — вниз, к реке. Он дует в кость. Звук — снизу. Гасит свечи (где-то в другом месте, в зале без окон). Под Ордисом (?) — ответ. Что-то поворачивается.

Он посмотрел на меня.

Она перечитала. Посидела. Дописала:

Это не женщина в сливовом. Это не прошлое. Это сейчас.

Потом подумала и приписала ещё одну строку, мелко, у самого края, так, как когда-то Бартоломей Пул приписал на полях колодезной книги:

Он идёт к воде. Мы снизу, он сверху. Одна и та же дверь.

Она закрыла тетрадь, положила на неё ладонь и сидела так, пока свеча не прогорела до половины, а за окном не стало совсем светло.

Утром на Площади Весов, у пересохшего фонтана, люди Амы гудели.

Ярина шла в архив и не хотела останавливаться. Она остановилась. Гудение было другим. Не на той ноте, что вчера. Ниже. Намного ниже. Так низко, что у неё заныли зубы. И она узнала его. Это был звук из сна. Тот, что пришёл снизу, когда юноша поднёс кость к губам.

Ама сидела на краю чаши. Ладони на камне. Белые глаза обращены вниз. Губы шевелились.

Ярина подошла ближе. Сама не знала зачем.

Ама подняла голову.

Она не видела, Ярина знала это точно: старуха была слепа с рождения, гадала на ракушках у Солёного мыса на ощупь. Но голову она подняла прямо на Ярину и повернула лицо к ней, как поворачивают к огню.

— Ты слышала, — сказала Ама. Она знала.

Ярина молчала.

— Мы все слышали, — сказала старуха. Голос у неё был тихий, сухой, как шорох ракушек. — Ночью. Все разом проснулись. Кто ещё не спал — упал. Это он. — Ама улыбнулась беззубым ртом. — Ключ запел. Далеко-далеко. Там, где земля твёрдая. Он уже у мальчика в руке. А мальчик идёт к воде.

— Какой мальчик? — Голос у Ярины сел.

— Ты знаешь какой. Ты его видела. Ты всегда видишь раньше нас, девочка. Ты сверху, мы снизу. — Ама снова опустила ладони на камень. — Скажи своему старику в подвале: пусть не боится. Мы не будем копать. Нам не надо копать. Надо только ждать, когда он придёт. Ключ сам откроет.

Ярина отступила на шаг. Потом на два.

Люди Амы гудели. Камень фонтана под их ладонями, сухой, растрескавшийся, был покрыт мелкими каплями. Ярина сначала подумала, что это роса. Потом увидела, что капли выступают изнутри. Из трещин. Холодные, как вода с восемнадцатой сажени.

Она развернулась и пошла в архив. Быстро. Не оглядываясь.

У главного фонтана белые пели утреннее. Солнце вставало над крышами, и на миг весь фонтан, и белые вокруг него, и брат Онорий с солнцем на рукаве стояли в таком ровном, таком чистом свете, что Ярине пришлось зажмуриться.

Когда она открыла глаза, свет был обычный. Утренний. Ордисский.

Брат Онорий смотрел ей вслед.