Тайна лимонного попугая или Убийство в Центральном парке

Глава 4

Рейвен

А на другой день зарядили дожди — тягучие, серые, словно небо решило выплакать все свои запасы воды разом. Капли стекали по оконным стёклам медленными, тягучими дорожками, и весь мир окунулся в серую, промозглую тоску.

Я коротала время в уютной комнатке баронессы Найветт — моей доброй подруги и, что уж скрывать, самой эксцентричной наставницы, какую только можно вообразить.

Баронесса Эрминтруда Найветт, а точнее, её призрак, состояла в нашем агентстве на особой должности: она слыла непревзойдённым знатоком всевозможных магических зелий, микстур, притираний и волшебных эликсиров. Говорили, что ещё при жизни она могла по одному запаху отличить настойку из лепестков ночной фиалки от настойки из цветов туманного плюща — а после смерти её чутье и вовсе обострилось до сверхъестественной тонкости.

Итак, я сидела в тепле, пила кофе и чувствовала себя совершенно счастливой в обществе самой баронессы, своего жениха Бервелла Пирса (он тоже служил в нашем агентстве, а прежде был полицейским офицером) и пушистого белого кота.

Бервелл — высокий, крепкий молодой мужчина, словно свитый из мускулов, — пристроился поближе ко мне и гордо обнимал за плечи, будто хотел заявить всему миру: «Эта девушка — моя!».

Кот тем временем утопал в диванных подушках, словно в сугробах, и время от времени приоткрывал янтарные глаза. А если беседа казалась ему достойной внимания, они вспыхивали алым пламенем — совсем как угли, в которые подбросили щепотку волшебного порошка.

— Что пишут в газете? — прощебетала баронесса, поправляя призрачные кружева на своём призрачном атласном платье. Движения её были лёгкими, почти воздушными – сказывалась привычка к безупречной элегантности, выработанная за долгие годы светской жизни.

— Да вот, — я развернула страницу и постучала пальцем по заголовку, — «Происшествие в Центральном парке». Нашли труп мужчины.

— Наверняка без женщины тут не обошлось, — авторитетно высказалась баронесса.

Я едва удержалась от улыбки: в этом была вся Эрминтруда — она умела любую трагедию уложить в изящную, пусть и слегка предвзятую формулу.

— Вы так полагаете? — мягко возразила я, хотя знала, что спорить с баронессой — дело неблагодарное.

— А как же иначе? — она приподняла прозрачную бровь. — Мужчина погибает при загадочных обстоятельствах — значит, тут замешана либо страсть, либо ревность, либо женщина, которая слишком много знает. Это аксиома, моя дорогая. В моей практике не было ни одного случая, где бы эти три начала не переплелись самым причудливым образом.

Она сделала паузу, словно давая мне время осмыслить эту теорию, а затем добавила чуть тише, с оттенком почти театральной таинственности:

— Впрочем, бывают и исключения. Но они настолько редки, что я предпочитаю о них не думать — они нарушают гармонию моих выводов. Скажи лучше, что ещё пишут? Есть ли приметы убийцы? Описание места? Запах, наконец?

Я невольно покосилась на кота: тот приоткрыл один глаз, будто намекая, что и он не прочь поучаствовать в обсуждении.

— Пока только голые факты, — ответила я, снова заглядывая в газету. — Место, время, и ничего больше. Ни запаха, ни мотивов.

— Мотивы мы найдём, — уверенно заявила баронесса, многозначительно улыбаясь. — Мотивы всегда прячутся либо в прошлом, либо в сердце.

Я рассеянно кивнула и погрузилась в чтение заметки. Если верить репортёру, ему удалось отыскать свидетеля — бездомного бродягу, который заночевал в парке на скамейке. Тот утверждал, будто видел, как двое мужчин в чёрных плащах с капюшонами тащили под руки третьего. При этом третий казался сильно пьяным — поскольку вовсе не мог идти, и его попросту волокли. Куда вели бедолагу, бездомный выяснять не стал: прикрыл лицо газетой и снова уснул.

Показания свидетеля выглядели правдоподобно. Судя по пятну крови на газоне, несчастного убили уже в парке. Вероятно, прежде его оглушили и выждали до пяти утра — того часа, когда заканчиваются все ночные дела и город понемногу затихает. К этому времени отправляются на покой и грабители, и воры, и уличные женщины — и можно, почти не опасаясь свидетелей, довершить чёрное дело.

Я пролистала газету до конца, но ничего интересного в ней больше не было.

— Клиентов что-то нет, — заметила я, обмакивая в кофе кусочек печенья.

— Неугомонная ты, — усмехнулся Бервелл, обнимая меня за плечи покрепче. — Неужели тебе не хочется подольше побыть в обществе любимого мужчины?

Баронесса, заслышав эти слова, тихонько вздохнула.

Бедняжка. У неё с личной жизнью в своё время не сложилось вовсе: ни с одним из своих семерых мужей она не смогла поладить. Из-за чего они, один за другим, ушли на тот свет, и к уходу каждого баронесса — в большей или меньшей степени — приложила свою прелестную ручку. Потому она - ах! – совершенно не верила в семейное счастье как таковое.

(А вот ее приятель - призрак боцмана Джо Хьюза - думает иначе. Старый морской волк убеждён: встреться они с баронессой при жизни — обрели бы совершеннейшее счастье. Да только не повезло: судьба свела их лишь тогда, когда жизненный путь обоих был окончен. Проблема была еще и в том, что у боцманов и баронесс мало шансов пересечься в реальной жизни…).

Белый кот, до этого мирно дремавший среди подушек, тоже покосился на баронессу. На его хорошенькой мордашке мелькнуло едва уловимое ироническое выражение — он-то прекрасно знал всю историю леди Найветт. И неудивительно: если уж говорить начистоту, он и не кот вовсе.

А потом он медленно приподнял голову, и его янтарные глаза вновь вспыхнули алым — будто в них зажглись крошечные огоньки. Он потянулся, зевнул и уставился на дверь, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному нашему слуху.

И тут раздался продолжительный звонок.

— Похоже, клиенты всё-таки нашлись, — проговорила я, чувствуя, как внутри поднимается привычный азарт — тот, что всегда приходит перед новым делом.

Бервелл поднялся, оправил сюртук и направился к двери:

— Ну что ж, посмотрим, кто не побоялся прийти в такой ливень.

Я тоже встала и направилась в приемную – посмотреть, кого принес дух дождливой погоды.

А принес он совсем юную девушку. Однако, сразу видно – это была представительница высших слоев общества. Об этом красноречиво говорили, для начала, ее ботинки: новенькие и очень, очень дорогие. Как известно, истинная леди может быть одета хоть в самое дешевое платье – но ботинки должны быть безупречны.

Впрочем, когда она скинула промокший плащ, я заметила, что остальной наряд не давал ни малейшего повода для критики. Элегантный голубой костюм, отороченный тёмно‑синим бархатом по лацканам и манжетам, выглядел так, будто каждая деталь была тщательно продумана ради одного — создать образ изысканной утончённости. Дополняла ансамбль шляпка‑чалма из того же бархата, украшенная изящной маленькой брошью в виде нежной веточки.

Однако вся эта безупречная продуманность туалета странно контрастировала с её подавленным видом. Было видно, что девушку терзает тревога, с которой она никак не может совладать.

Она опустилась в предложенное кресло и замерла, погрузившись в тягостное молчание. По её лицу было видно, что она мучается, подбирая нужные слова — они будто ускользали, не желая складываться во внятную фразу.

— Мне сказали, — прошептала она наконец, дрожа от волнения, — мне сказали, что только ваше агентство берётся за дела, в которые никто другой не хочет соваться… У меня… у меня в доме что‑то происходит. И я не знаю, к кому ещё пойти.

— Расскажите, что у вас случилось, — мягко произнесла я.

В этот момент боковая дверь приёмной отворилась, и в комнату вошёл Дайорелл — хозяин агентства, тоже привлечённый звонком в дверь. Он устроился в большом мягком кресле.

Ещё недавно все беседы с клиентами вёл именно он. Но в последнее время он - мой приёмный отец, наставник и учитель - решил, что пора мне становиться самостоятельной. И теперь право вести переговоры было доверено мне. Сам же он, пухленький, кругленький, с виду немного ленивый, уютно расположился среди пышных диванных подушек и внимательно слушал, неторопливо поглаживая пышные бакенбарды.

В разговор он вмешивался лишь изредка — только если ему казалось, что я упускаю что‑то важное.

— Мы вас внимательно слушаем, — проговорила я ласково.

Начать рассказ бедняжке было невыносимо тяжело. Наконец, она глубоко набрала воздух — так, словно готовилась нырнуть в тёмную, ледяную глубину, — и едва слышно прошелестела:

— Понимаете, я родом из довольно знатной семьи… Меня зовут Флоренс Торндейл. Мой покойный отец носил титул виконта, а теперь этот титул перешёл к моему старшему брату Эдмунду…

— Продолжайте, пожалуйста, - подбодрила я.

— Как вам, вероятно, известно, в аристократических семьях у всех почти есть магические способности. Правда, мой отец был магом весьма слабым — в основном бытовая магия … Брат унаследовал примерно такой же уровень.

— А у вас есть магия?

Флоренс покачала головой, а затем тихо пробормотала:

— Я бы солгала, сказав, что её нет вовсе. Просто она проявляется иначе — как повышенная чувствительность к разным вещам. Я вижу то, чего не замечают другие. Хотя, честно говоря, порой я спрашиваю себя: действительно ли они этого не видят — или просто делают вид, что не замечают?

— И что же вы видите такого, чего не видят остальные?

— Многое… — шёпотом ответила она.

- Например?

— Например, два дня назад началось нечто очень странное – я стала видеть иней на зеркалах. Он ползёт по стеклу, словно живое существо, сплетая узоры, как зимой на оконном стекле. Стоит мне подойти к зеркалу — и оно тотчас затягивается морозными узорами…

Это уже показалось мне интересным.

- Давайте подойдем к зеркалу вместе, - предложила я, указывая на большое зеркало на стене приемной.

Мы подошли. Лично я ничего в зеркале не видела, а я все-таки маг не самого слабого уровня.

- В этом зеркале ничего нет, - она посмотрела на меня почти виновато, - а вот в тех зеркалах, что у нас дома…

- Может, просто у вас в доме зеркала особенные? – уточнила я.

- Но раньше-то ничего такого не было!– горячо возразила она. – Это началось только два дня назад! Но я не с того начала… Понимаете, там, в зеркале, я вижу какого-то человека — только смутно, будто сквозь туман или сквозь замёрзшее стекло, на которое подышали. Знаете, когда зимой прочистишь на окне маленькое окошечко — и сквозь него смутно видно улицу… Вот так и тут: очертания расплываются, лицо скрыто, словно его намеренно размывает сама тьма. Но глаза… Я вижу только глаза! Они смотрят на меня постоянно, будто пытаются что-то сказать, будто хотят прорваться сквозь эту ледяную преграду. Я даже лица толком не могу рассмотреть – только глаза! И он на меня все время смотрит! Словно хочет что-то сказать…

Когда я первый раз увидела это - я так испугалась, что закричала. Тут же вбежали слуги, брат, сам мистер Харрингтон. Они оглядывали зеркало, брат тер стекло платком, а мистер Харрингтон смотрел на меня с недоверием и жалостью. Иней исчез, будто его и не было. А глаза… они остались у меня в памяти.

Мистер Харрингтон сказал, что мне нужен покой и врач. Брат — что я пытаюсь увильнуть от долга. Никто не верит, что я вижу то, что вижу, - она всхлипнула.

Я осторожно уточнила:

— Простите, а от какого долга, по мнению брата, вы пытаетесь увильнуть?

Девушка тяжело вздохнула и потупилась.

— Он нашёл для меня жениха — вот этого самого мистера Харрингтона. Сам всё решил, не спросив меня. Сказал, что это идеальный вариант… Хотела бы я понять, что в нём такого идеального!

— Может быть, он богат? — предположила я.

- Он уже немолод, ему лет сорок пять, - отвечала она, - и да, он богат. У него с братом какие-то дела… Совместные. Не знаю. Но он мне… я его просто боюсь, понимаете, - последние слова она произнесла еле слышно.

- Почему боитесь?

- Я не знаю… Но мне кажется, что мой брат сам его боится. Во всяком случае, он говорил, что он полностью зависит от этого Харрингтона, а ведь это же надо постараться – чтобы человек попал в зависимость. Значит, он может это сделать, так? А брат говорит, что мой долг - выйти за него замуж.

- А вы не спросили брата, когда это вы ему так задолжали? Вы же в долг у него не брали.

Она вздохнула. Смотрела в сторону, кусала губу. Словно решала – говорить или нет?

— Мой брат сказал что покойный папенька разорил нашу семью, ничего не оставив нам к наследство, кроме долгов, - она потупилась и покраснела. - И он сказал, что его, как наследника папиных долгов, отправят в долговую яму, если он все эти долги отца не выплатит…

- А при чем тут ваш брак с этим Харрингтоном?

- Понимаете, все наши земли и имения – майоратные. Их нельзя продать. И выплатить долги нечем. А этот Харрингтон, он какой-то ловкий делец. Я так поняла, что он знает способ, как перевести часть земель из майоратных в обычные – это нужно пройти какую-то регистрацию в Канцлерском суде - и продать. Но это долго, а деньги нужны сейчас…

Она перевела дух.

- Так вот: он согласился дать брату денег – много денег. Они составят документы, по которым брат сейчас получит деньги, а потом расплатится землями…

- А условие такое, что вы должны выйти замуж за него?

Она кивнула.

- Самое неприятное – это то, что раньше я бы еще надеялась, что отец за меня заступится. А сейчас заступиться за меня некому, потому что мама… Она занята своей жизнью, ей не до меня. Я слышала их разговор. Эдварда и мистера Харрингтона… Мой жених говорит, что я явно нездорова, и что меня надо показать врачу. А брат сказал, что вот женитесь на ней и делайте что хотите – отправьте в лечебницу, пусть ее полечат, а там она, глядишь, избавится от глупостей. Вы понимаете? Вы же знаете, какие там, в лечебницах, методы?! Обливание ледяной водой! Удары током! Они меня замучают насмерть!

- Но вы можете отказаться от этого брака.

- Но тогда мой брат окажется в долговой тюрьме?!

Я смотрела на нее задумчиво. Передо мной явно была бедняжка, которую всю жизнь учили отказываться от своих прав и интересов - ради удобства других… Её учили, что её собственное счастье — роскошь, которую она не имеет права себе позволить.

— То есть выбор у вас таков: либо ваш брат отправляется в долговую тюрьму, либо вы — в психлечебницу. Это не выбор, это ловушка, расставленная самой судьбой. Скажите, а почему вы предпочитаете пожертвовать собой ради брата? Вы ведь тоже имеете право на благополучие… на то, чтобы просто жить, не расплачиваясь собой за чужие долги.

Она не ответила, только покачала головой и закрыла глаза руками. Потом заговорила виновато:

- Понимаете, когда-то давно, в детстве, мы с братом были очень близки – по крайней мере, мне так казалось. Мы погодки, я на год его младше. И он был таким чудесным! – на губах ее расплылась мечтательная улыбка. – Ласковым, добрым, веселым - и я надеялась всей душой, что он всегда будет таким, и всегда мы будем нежными друзьями. Но потом… по мере того, как он взрослел, я видела, что он не просто отдаляется от меня - беда в том, что он менялся… И внешне, и внутренне… У него было такое живое лицо в детстве – на нем отражались и радость, и печаль. А сейчас он смотрит на меня с каменным выражением… я все время спрашиваю себя, в чем я виновата, чем я его оттолкнула?

Я слушала её, и смысл этого монолога ускользал от меня, словно тень, которую невозможно поймать. Вероятно, она хотела сказать, что любовь к брату по‑прежнему живёт в её сердце — даже несмотря на то, что тот маленький Эдвард, которого она когда‑то любила так нежно, остался лишь в воспоминаниях, а перед ней теперь стоит совсем другой человек.

- Я сочувствую вам всей душой, - отвечала я, - но ведь вы пришли к нам с каким-то определенным заданием, не так ли? Что мы должны сделать… или узнать?

Лицо ее стало совсем уж растерянным. Она таращилась на меня широко распахнутыми глазами и молчала.

Я поняла: она хотела бы, чтобы мы – ведь мы же волшебники, не так ли?! - нашли какое-то идеальное решение проблемы. Чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Чтобы брат вдруг снова стал тем милым мальчишкой из детства; дамоклов меч долговой тюрьмы испарился, как утренний туман над озером, а противный жених Харрингтон исчез, как будто его и не было вовсе.

А мы тут просим у нее каких-то реалистичных решений.

- Я надеялась, - отвечала она, наконец, растерянно, - что, возможно, вы разберетесь, что это за сущность прячется там, в зеркале. И тогда меня перестанут считать сумасшедшей. И, по крайней мере, меня не отправят в лечебницу…

- Но ваш брак с Харрингтоном по-прежнему остается в силе… в смысле, вы все равно выйдете за него?

- А что же мне делать? – всхлипнула она.

Неожиданно из угла раздался негромкий спокойный голос Дайорелла:

- Дорогая леди, я опасаюсь, что вы не понимаете всей сути ситуации.

Она вздрогнула и повернула голову в его сторону.

- Если в вашем доме завелась какая-то, по вашему выражению, сущность – это говорит о том, что совершено преступление. Кем и против кого – мне неизвестно. Но неупокоенная душа останется в этом мире по двум причинам, вы понимаете? Либо этот человек сам совершил тяжкое преступление, и небеса не хотят его принимать – либо он был жертвой преступления, и у него остались в этом мире недоделанные дела. Но если он почему-то избрал ваш дом местом своего обитания – то, скорее всего, ваш дом и был местом преступления. И вполне возможно, что преступление совершил кто-то из живущих в доме, как вариант – кто-то из гостей дома. Если мы начнем преследовать преступника, он будет найден и разоблачен. Вдруг это окажется кто-то из близких вам людей?

Она смотрела на Дайорелла, не мигая. В ее прелестной кудрявой головке явно шла напряженная работа мысли.

- Это Харрингтон, - пролепетала она наконец, - я уверена, что это он, он! Брат говорит мне, что он его боится, потому что он выкупил папины векселя, и теперь он может отправить его в долговую тюрьму одним росчерком пера!

- А если это не он? Вдруг этим человеком окажется ваша мать, ваш брат, или кто-то из ваших родственников?

- Они не могли, - прошептала девушка, сделавши круглые глаза и качая головой, - нет, нет – зачем им? У матушки свои заботы — она третий месяц выбирает перчатки к новому платью, ей не до преступлений. А брат… нет, не верю.

- А зачем это Харрингтону?

- Он злой и гадкий, - пролепетала она. Глаза ее, большие и невинные как у фарфоровой куклы, наполнились слезами.

Мы с Дайореллом переглянулись.

— «Злой и гадкий» — этого недостаточно, чтобы обвинить человека в преступлении, леди, — произнёс он мягко. — Мы не можем строить расследование на смутных ощущениях. Но я понимаю ваш страх. Давайте так: мы не будем спешить с выводами. Мы проверим всё. Каждую деталь. Каждый документ, каждую тень в вашем доме. Если в деле замешаны векселя вашего отца — мы найдём, где они прошли, кто их выкупал, кто ставил подпись. Если в зеркале действительно прячется неупокоенная душа — мы выясним, чья она и почему не может уйти. Но предупредить вас считаю все же своим долгом: возможно, в ходе расследования появятся обстоятельства… непредвиденные, скажем так. Может всплыть что-то такое, чего вы сами не пожелали бы…

Она замерла, будто слова Дайорелла приоткрыли перед ней дверь в тёмную комнату — и она не знала, хватит ли духу туда шагнуть.

А потом подняла на него глаза, в которых ещё плескался страх, но уже пробивалась решимость.