Обвинение до суда

— Мне нужна Лариса Белова, — сказал Илья.

Девушка улыбнулась служебной улыбкой.

— По какому вопросу?

— Личному.

— Тогда позвоните ей лично.

— Я адвокат её брата.

Улыбка исчезла. Девушка посмотрела на дверь за стойкой. Там стоял мужчина в медицинской маске и разгружал коробки, но после слов Ильи перестал двигаться.

— Подождите, — сказала она.

Она ушла, не попросив удостоверение. Значит, проверяли не Илью, а то, можно ли пустить к нему Ларису.

На диване у окна сидели трое посетителей. Молодая мать держала папку с результатами обследований; рядом мальчик катал по колену игрушечную машину. Пожилой мужчина прижимал к груди пакет с логотипом фонда. Все слышали разговор, но смотрели в разные стороны.

Через пять минут вышла женщина в тёмно-зелёном платье. Она была похожа на Антона линией рта и тяжёлым взглядом, только лицо казалось старше сорока трёх. На шее под воротником виднелся тонкий белый шрам.

— Илья Северцев? — спросила она.

— Да.

— В переговорную.

Комната находилась сразу за стойкой. Стеклянные стены были оклеены матовой плёнкой до уровня плеч, выше просматривались коридор и двери кабинетов. Лариса села спиной к стеклу и не сняла с шеи пропуск.

— Антон жив? — спросила она.

— Жив. Его собираются заключить под стражу. Суд завтра.

— Он признался.

— Кто вам сказал?

— Все говорят.

— Конкретно кто?

Лариса провела пальцем по краю стола.

— Павел Николаевич звонил ночью. Сказал, Антон ударил Самойлова и во всём сознался.

— В какое время?

— Не помню.

— До двух или после?

Она посмотрела на него внимательнее.

— А какая разница?

— Большая. Официальный протокол составили в две десять. Если Фомин сообщил о признании раньше, бумага снова опередила событие.

Лариса опустила глаза. На её левой руке было два следа от недавних уколов.

— Вы пришли ловить меня на времени?

— Я пришёл понять, почему ваш брат подписал ложь.

— Откуда вы знаете, что ложь?

— Потому что подпись появилась до задержания, а описание удара ему подсказали. У склада был второй выход. Его замаскировали под закрытый изнутри.

Лариса резко встала.

— Уходите.

— Сядьте. Я не прошу вас верить мне. Только позвоните в отдел и спросите Антона, нужен ли ему адвокат.

— Я не могу ему звонить.

— Можете. Следователь обязана дать уведомить близкого.

— Вы не поняли. Я не могу звонить отсюда.

Она произнесла последнюю фразу почти беззвучно. За матовым стеклом прошла тень. Лариса дождалась, пока шаги удалятся, и снова села.

— У вас есть свой телефон? — спросил Илья.

— Был. Утром разбила.

— Случайно?

— Уронила в раковину.

— Сим-карта?

— Там же.

Она отвечала слишком аккуратно. Илья не стал спорить.

— Фонд оплачивает вам лекарства?

Лариса коснулась шрама на шее.

— Не мне одной. В Ладожске тридцать два пациента получают препарат через «Берег». Государственная закупка задерживается по полгода. Если фонд не заплатит, люди пропустят курс.

— Кто принимает решение об оплате?

— Медицинская комиссия.

— И Мельник.

— Он подписывает бюджет.

— Фомин напоминал вам об этом ночью?

Лариса сжала губы.

— Он спросил, получила ли я следующую упаковку. Это не угроза.

— А вы услышали как угрозу.

— Я услышала вопрос.

За стеклом снова остановилась тень. На этот раз дверь открылась. В переговорную вошёл мужчина лет пятидесяти в светлом костюме, несмотря на зиму. Он представился директором фонда Сергеем Николаевичем Юдиным.

— Лариса, через десять минут совещание по больничной поставке, — сказал он. — Аркадий Петрович подключится лично.

— Я помню.

Юдин повернулся к Илье.

— Мы можем вам помочь?

— Уже помогаете. Предоставляете помещение для разговора.

— Это рабочая переговорная. Личные встречи сотрудников проходят вне офиса.

— Тогда мы закончим на улице.

Лариса побледнела.

— Мне нельзя уходить. Отчёт не сдан.

— Видите, — сказал Юдин. — У человека работа.

— И брат под угрозой ареста.

— Фонд не вмешивается в уголовные дела.

На стене за его спиной висела фотография Мельника с начальником районного отдела.

— Разумная политика, — сказал Илья. — Передайте её Павлу Фомину. Он сообщил Ларисе о признании Антона раньше следствия.

Юдин перевёл взгляд на неё. Всего на секунду, но этого хватило: он не удивился звонку, его удивило, что Лариса рассказала.

— Не знаю, о чём вы, — сказал он. — Пять минут, Лариса.

Когда дверь закрылась, она заговорила быстро:

— Вам нельзя было это говорить.

— Почему?

— Потому что теперь они решат, что я передаю вам документы.

— Передаёте?

— Нет.

Ответ прозвучал раньше вопроса. Илья положил ладони на стол, чтобы не испугать её движением к папке.

— Самойлов проверял фонд?

— Он был внешним аудитором группы.

— Что нашёл?

— Не знаю.

— Из ячейки восемнадцать исчезла партия медицинских расходников. В системе она осталась на месте.

Лариса закрыла глаза.

— Тогда не ищите коробки.

— Почему?

Она посмотрела поверх его плеча на стекло.

— Потому что коробки ничего не докажут.

— А что докажет?

— Мне пора.

— Лариса, Антон признался, потому что боялся за вас. Если вы промолчите из-за него, получится замкнутый круг. Каждый защищает другого и оба делают то, что нужно Фомину.

— Вы думаете, дело только во мне?

Она кивнула в сторону приёмной.

— Видели мальчика с машинкой? Фонд оплатил ему операцию. Женщина с тонометром живёт в доме, где котельную держат на деньги Мельника. Водитель, который привёз вас сюда по очищенной дороге, заправляется на его базе. У нас город не на содержании бюджета. У нас город на содержании одного человека. Если вы ударите по нему, вам скажут, что вы лишили детей операций.

— Это говорит Мельник?

— Это говорят люди, которым больше не к кому идти.

— Самойлов тоже так думал?

— Сначала.

Илья выдержал паузу.

— А потом?

Лариса поднялась.

— Потом он стал считать не деньги, а груз.

Дверь открылась снова. Юдин не вошёл, только посмотрел на часы.

— Совещание, — сказал он.

Лариса вышла. У порога она обернулась к Илье:

— Не звоните мне. И не приезжайте домой.

— Где тогда встретимся?

— Нигде.

Юдин проводил её взглядом, затем остался в дверях.

— Вы получили ответ?

— Получил несколько.

— Надеюсь, понимаете: фонд помогает городу, а не управляет им.

— Тогда почему ваш бухгалтер боится выйти на улицу без разрешения?

— Она перенесла тяжёлую операцию. Мы бережём сотрудников.

— Особенно от разговоров.

Юдин улыбнулся.

— Илья Андреевич, у нас маленький город. В нём репутация кормит дольше денег. Не советую строить защиту убийцы на обвинениях против благотворителей.

— Суд ещё не назвал Белова убийцей.

— Конечно. Я выразился бытовым языком.

— Бытовой язык обычно честнее служебного.

В приёмной мальчик всё ещё катал машину по колену. Его мать подписывала согласие на обработку данных. У стойки появился мужчина с камерой; он снимал выдачу оборудования для сайта фонда. Как только Илья вышел из переговорной, объектив повернулся к нему.

— Не снимайте меня, — сказал Илья.

— Общий план, — ответил оператор.

— Тогда общий план без моего лица.

Девушка за стойкой передала пожилому мужчине пакет. Тот поблагодарил Мельника так, будто основатель фонда стоял рядом.

На улице Илья увидел у своей машины женщину в белом медицинском пуховике. Она курила, прикрывая сигарету ладонью. На пропуске был логотип городской больницы.

— Вы адвокат Белова? — спросила она, не здороваясь.

— Да.

— Я вас не видела.

— Хорошее начало разговора.

— Костина ночью привезли в приёмный покой. Не по скорой. На фургоне фонда.

Илья не достал блокнот.

— В какое время?

— После часа. Он был в сознании, но его записали как неизвестного. Потом приехал человек Фомина и забрал карту.

— Кто именно?

Женщина бросила сигарету в снег и растёрла подошвой.

— Я сказала достаточно.

— Костин сейчас в больнице?

— Нет. К утру его увезли через хозяйственный двор.

— Живого?

Она резко посмотрела на него.

— Живого. Не делайте из меня свидетеля убийства.

— Назовите фамилию, я попрошу защиту.

— Защиту от кого? От главврача, которому фонд купил томограф? От полиции, которой Мельник ремонтирует машины? Или от соседей, чьи дети ездят в его летний лагерь?

Её слова почти повторяли Ларисины, но в них не было благодарности — только злость человека, которому стыдно за собственный страх.

— Мне нужна запись приёмного покоя, — сказал Илья.

— Камеры в коридоре есть. Хранят месяц. Если не сломаются сегодня.

— Фургон попал на въезд?

— На хозяйственном дворе две камеры. И ещё городская на перекрёстке.

— Номер машины?

— Последние цифры сорок семь. Белый «Форд», синий логотип волной.

Двери фонда открылись. На крыльцо вышел оператор с камерой. Женщина сразу пошла вдоль набережной.

— Как вас найти? — спросил Илья.

Она не обернулась.

Оператор снял общий план здания, потом навёл камеру на Илью. Тот поднял перед лицом папку, сел в машину и включил регистратор. Белый фургон фонда стоял через квартал, у бокового входа аптеки. Последние цифры номера были не видны.

Илья позвонил Ремезовой.

— У меня сведения, что Костина после часа ночи доставили в городскую больницу на фургоне фонда. Его оформили неизвестным и вывезли через хозяйственный двор. Нужны камеры приёмного покоя, двора и перекрёстка.

— Источник?

— Пока конфиденциальный.

— Тогда пока это слух.

— Фургон белый, «Форд», последние цифры сорок семь. Проверьте парк фонда.

В трубке зашелестели бумаги.

— Где вы?

— Напротив «Берега».

— С Ларисой говорили?

— Да.

— Она подтверждает историю с Костиным?

— Нет. Она сказала, что Самойлов считал груз, а не деньги.

Ремезова помолчала.

— В материалах есть объяснение Фомина. По его словам, Белов убил Самойлова, когда тот обнаружил недостачу медицинской партии.

— Вот и мотив, оформленный заранее. Только нижняя полка пуста, а ключ от второго входа у Фомина.

— Фомин сейчас на допросе.

— И что говорит?

— Тайна следствия.

— Камеры больницы изымите до того, как тайна сотрётся.

— Уже направила группу.

Она отключилась.

Илья не сразу убрал телефон. Ремезова могла не верить ему, но действовала быстрее, чем утром. Это делало её опаснее для тех, кто привык показывать следствию удобные двери.

На лобовое стекло упала первая капля дождя. Температура поднялась, снег на набережной превращался в серую кашу. Если у склада оставались следы, через час их смоет.

Телефон зазвонил снова. Номер был городской.

— Северцев? — спросил мужской голос. — Это коллегия. На вас поступила жалоба.

— Быстро.

— Утверждают, что вы оказываете давление на свидетелей и разглашаете сведения следствия в помещении благотворительного фонда.

— Кто подписал?

— Юдин Сергей Николаевич. Копию пришлём. Объяснение нужно к вечеру.

— Пришлите вместе со временем регистрации.

— Илья, ты во что влез?

— Пока в переговорную.

Он закончил звонок и посмотрел на окна второго этажа. За одним из них стояла Лариса. Между ними было две полосы дороги и стекло, но Илья видел, как она прижала руку к груди, будто проверяла ритм сердца. Рядом появился Юдин. Лариса сразу отошла.

Через несколько минут из ворот фонда выехал белый фургон с синей волной. Илья включил камеру телефона и снял номер: последние цифры сорок семь. Машина повернула не к больнице, а в сторону порта.

Он позвонил Ремезовой ещё раз.

— Фургон сорок семь только что выехал от фонда. Идёт к портовой дороге.

— Не преследуйте его.

— Я сообщил направление.

— Илья Андреевич, не преследуйте. Группа уже едет.

Фургон остановился на красный свет. Илья мог пристроиться за ним, но остался у обочины. После утренней угрозы Фомина любая погоня дала бы им удобную аварию или жалобу о вмешательстве. Он отправил Ремезовой видео и сохранил копию.

На электронную почту пришёл файл из коллегии. Жалоба была составлена в 09:14 — за одиннадцать минут до того, как Юдин вошёл в переговорную и услышал от Ильи первые слова о Фомине. В тексте уже утверждалось, что адвокат «угрожал распространением заведомо ложных сведений о деятельности фонда» и «пытался склонить сотрудника Л. Белову к передаче финансовых документов».

Снова бумага раньше события.

Илья переслал жалобу себе на второй адрес, распечатал время на карманном принтере и вложил лист в папку. Потом набрал номер коллегии.

— Добавьте к объяснению: прошу сохранить служебные данные о времени получения файла и исходное письмо отправителя. Жалоба описывает разговор, которого в момент её составления ещё не было.

— Уверен?

— У меня запись входа в здание и время разговора.

— Тогда изложи спокойно. Без обвинений.

— Только времена.

Он положил трубку. В зеркале заднего вида оператор фонда всё ещё снимал крыльцо, но объектив был направлен на машину Ильи.

От Ларисы пришло сообщение с незнакомого номера: «Не верьте реестру фонда. Их два». Через секунду сообщение исчезло из окна, словно отправитель удалил его для всех, но Илья успел сделать снимок экрана.

Он не ответил. Два реестра объясняли, почему Самойлов перестал считать деньги и начал считать коробки. Один мог показывать помощь городу. Второй — то, что действительно проходило через ячейку восемнадцать.

Илья завёл машину и направился к суду за материалами на арест. Теперь он знал цену молчания свидетелей: не конверт и не прямая угроза, а детское лечение, чужая операция, работа мужа, тепло в доме. Мельник не покупал каждого человека отдельно. Он сделал так, чтобы весь город боялся потерять одного благотворителя.

Но бумага снова появилась раньше события. И на этот раз она была направлена не против Антона, а против его защитника.