Там, где он ждёт

Там, где он ждёт

Глава 1. Дом, в котором всё на месте

«Иногда мне кажется, что я живу в чужой жизни. Всё правильно, всё на месте. Но это не моя жизнь».

— из дневника Мари, запись от 12 сентября

Мари проснулась за пятнадцать минут до будильника. Она всегда просыпалась раньше — тело само знало, что скоро 6:45. Она лежала на краю кровати, почти свисая с матраса. Пьер спал посередине, раскинувшись. Он дышал ровно, спокойно. Он всегда дышал спокойно.

Она повернула голову и посмотрела на него. Пьер спал на спине, запрокинув одну руку за голову. Светло-русые волосы, с проседью на висках, были взъерошены. Во сне он казался моложе — морщины на лбу разглаживались, и он выглядел почти как тот мужчина, за которого она выходила замуж восемь лет назад. Почти. Но не совсем. Тот мужчина смеялся громко, мог среди ночи предложить поехать к морю, приносил ей полевые цветы, сорванные по дороге. Этот мужчина спал на спине, раскинувшись, и его лицо было спокойным — слишком спокойным. Будто он уже всё решил. Будто ему больше не нужно никуда спешить.

У него были мягкие руки — руки человека, который работает головой, а не телом. И глаза — голубые, спокойные, которые никогда не повышали голос. Он был среднего роста, плотный, любил поесть и выпить вина. Он всегда выглядел так, будто только что с совещания — даже дома, даже в выходные. Рубашка, брюки, выглаженные им самим. Мари иногда думала, что он надевает эту «форму» даже когда спит — просто она невидимая.

Она смотрела на него и думала: «Я знаю каждую пуговицу на его рубашках. Но я не знаю, о чём он думает, когда смотрит в окно».

Она перевела взгляд на потолок. Там была трещина — тонкая, в форме птицы. Она появилась три года назад, после особенно жаркого лета. Пьер говорил, что нужно вызвать мастера, но так и не вызвал. Мари нравилось думать, что птица в потолке — это знак. Что однажды она улетит. Но птица была всего лишь трещиной.

В 6:45 зазвонил будильник. Пьер протянул руку, выключил его и сел на кровати. Он всегда просыпался мгновенно, будто внутри у него был выключатель.

— Bonjour, — сказал он, не оборачиваясь.

— Bonjour, — ответила Мари.

Он встал и пошёл в ванную. Через минуту она услышала, как он поёт — ту же песню, что и всегда, что-то из восьмидесятых. Мари знала её наизусть, хотя никогда не спрашивала, как она называется. Она лежала и слушала, как вода стучит по кафелю, как Пьер фальшивит на припеве. И думала: «Он счастлив. Он действительно счастлив».

Она встала. Надела серый махровый халат — подарок свекрови, который она не любила, но носила, потому что «он тёплый». Вышла в коридор. Дверь в кабинет Пьера была приоткрыта — там всё ещё горел свет. Он работал допоздна. Она не заглянула.

Спустилась по лестнице. Полированные ступени блестели — Пьер настоял на полировке, «так красивее, как в журнале». Мари держалась за перила. Каждое утро думала: «Когда-нибудь я поскользнусь». И шла дальше.

На кухне она включила свет. Мраморная столешница — холодная, светлая, с прожилками. Пьер настоял на мраморе, «это добавляет ценности дому». Мари провела по ней рукой и почувствовала холод. Как всегда.

На столе стояли две кружки. Его — тёмно-синяя, с логотипом архитектурного бюро. Её — белая, с трещиной на ручке. Трещина появилась три года назад, когда Мари уронила кружку в раковину. Она не выбросила её, потому что «привыкла». Пьер предлагал купить новую, но она отказалась.

Она налила себе кофе. Открыла холодильник — магниты из Лондона, Рима, Барселоны. Подарки друзей, которые привозят магниты из путешествий. Сама Мари нигде не была уже пять лет. Она взяла масло, джем, поставила на стол.

Посмотрела в окно. За окном соседка, мадам Дюбуа, поливала цветы. Каждое утро. В одно и то же время. Мари смотрела на неё и думала: «Она тоже прожила здесь всю жизнь. Она тоже каждое утро поливает цветы. И она тоже, наверное, думает: "Неужели это всё?"».

Пьер спустился через десять минут. Свежий, в рубашке, выглаженной — он всегда гладил рубашки сам, «чтобы не напрягать тебя». Он поцеловал её в щёку (мимо, почти в воздух), налил себе кофе, сел напротив.

— Ты сегодня рано, — сказал он.

— Не спалось, — ответила она.

Он кивнул. И открыл газету. Он всегда читал газету за завтраком. Мари пила кофе и смотрела на него. На его руки, которые держали газету. На его лицо, которое было спокойным. И думала: «Я знаю каждую пуговицу на его рубашках. Но я не знаю, о чём он думает, когда смотрит в окно».

В 7:50 Пьер ушёл. Поцеловал её в щёку. Сказал: «Bonne journée». Дверь закрылась. Мари услышала, как заводится его машина. И выдохнула.

Она осталась одна. Дом был пустым. Она прошла в гостиную. Открыла ставни — бледно-голубые. Мари выбирала цвет три недели, но Пьер сказал: «Давай остановимся на этом, он практичный». Она согласилась. Теперь каждое утро, открывая ставни, думала: «Это не мой цвет».

В гостиной всё было «для гостей»: жёсткий диван, ковёр, который нельзя пачкать, стеклянный журнальный столик с книгами по искусству, которые никто не читал. Камин — мраморный, с чугунной решёткой. Внутри лежали сухие дрова. Три года. Пьер говорил, что топить «непрактично». Мари иногда смотрела на них и думала: «Мы как эти дрова. Лежим и ждём, когда нас зажгут. Но никто не зажигает».

На полке — фотографии в рамках, идеально ровно. Свадьба. Отпуск в Ницце. На всех Мари улыбалась. Но она не помнила, чтобы ей было так весело, как на этих снимках.

Она прошла мимо кабинета Пьера. Дверь была закрыта. На ней табличка: «Не входить, работаю». Мари постояла перед ней. Прислушалась. Тишина. И пошла дальше.

В конце коридора была гостевая комната. Она называла её «моя комната». Односпальная кровать, старый комод, книжная полка, кресло у окна. На полке — её книги: «Джейн Эйр», «Гордость и предубеждение», «Опасные связи», «Красное и чёрное». Потрёпанные, с загнутыми уголками, с заметками на полях. Она перечитывала их каждый год.

Она села в кресло. Открыла «Джейн Эйр». Страница 127. Джейн говорила Рочестеру: «Я не птица, и никакая сеть меня не поймает; я свободный человек с независимой волей». Мари перечитала эту строчку три раза. Потом закрыла книгу. И посмотрела в окно.

За окном был сад. Качели — для детей, которых у них не было. Кусты розмарина. Оливковое дерево, старое, с искривлённым стволом. Пьер говорил, что ему больше ста лет. Мари нравилось думать, что оно видело многое: войны, революции, смену поколений. И всё ещё стояло.

Она вернулась в спальню — за тетрадью. Тетрадь лежала в нижнем ящике комода, под бельём. Она открыла ящик, достала её. И тут её взгляд упал на зеркало.

Зеркало висело на стене напротив кровати. Большое, в деревянной раме. Мари обычно старалась не смотреть в него, когда раздевалась. Но сейчас она остановилась. И посмотрела.

На неё смотрела женщина. Тридцать четыре года. Тёмно-каштановые волосы, густые, непослушные — она отрастила их, но не ухаживала. Они висели вдоль лица, закрывая глаза. Она видела серо-зелёные глаза — с лёгкой асимметрией, правый чуть прищурен, будто всегда готова к иронии. В молодости вокруг глаз собирались морщинки от смеха. Сейчас их почти не было видно. Она редко смеялась.

Она видела худое, угловатое лицо. Щёки впали — она мало ела в последнее время. Ключицы выступали резче, чем раньше. Она видела свои руки — сильные, с короткими ногтями. В юности она занималась скалолазанием, и у неё были сильные руки. Сейчас она почти не тренировалась, но руки всё ещё выдавали силу. Она часто прятала их в карманы или за спину.

Она видела женщину в сером халате. Женщину с усталыми глазами. Женщину, которая выглядела старше своих тридцати четырёх. И она подумала: «Кто это? Я не знаю эту женщину».

Она помнила себя другой. Двадцать лет — короткая стрижка «под мальчика», синяя прядь, джинсы, кроссовки, смех. Она смеялась громко, заразительно, так, что окружающие оборачивались. Она красила глаза — всегда, даже в булочную. Она носила яркие цвета. Она мечтала о приключениях.

Теперь она носила серое. И не красилась. «Нет смысла», — думала она.

Она смотрела на своё отражение и видела женщину, которая пряталась. За длинными волосами. За серым халатом. За привычкой не смотреть в зеркало. За фразой «всё хорошо».

На левом запястье у неё был тонкий браслет — подарок бабушки. Серебряный, с маленьким кулоном в форме книги. Бабушка говорила: «В каждом веке женщины мечтают об одном и том же — чтобы их любили не за удобство, а за них самих». Мари носила браслет, не снимая. Он был её талисманом. Её напоминанием.

Она отвернулась. Взяла тетрадь. И вышла из комнаты.

Днём она спустилась в гостиную — протереть пыль. Она не любила эту комнату, но пыль нужно было вытирать. Она взяла тряпку и начала с полки. Фотографии. Свадьба. Ницца. Она протёрла каждую рамку. Потом подошла к камину. Дрова. Сухие. Три года.

И тут она увидела часы. Они стояли в углу — высокие, с маятником, с деревянным корпусом, покрытым тёмным лаком. Они достались Пьеру от бабушки. Они не работали — Пьер говорил, что «механизм изношен, а чинить дорого». Но он не разрешал их выбросить: «Это память».

Мари подошла к ним. Открыла дверцу. Внутри было пусто — маятник висел неподвижно. Она коснулась пальцами дерева, тёплого и гладкого от времени. И подумала: «Эти часы молчат уже много лет. Как и я».

Она уже хотела закрыть дверцу, но заметила на дне что-то белое. Кусок бумаги. Она достала его. Это была старая фотография. На ней — женщина в платье девятнадцатого века. Она стояла у окна с книгой в руках. На обороте было написано: «Женевьева. 1962 год. Я обязательно закончу свой роман».

Мари не знала, кто это. Но она сохранила фотографию. Положила её в тетрадь, между страницами. И иногда смотрела на неё, прежде чем начать писать.

Она закрыла дверцу часов. И пошла на кухню — готовить обед. Одна. Салат и кусок хлеба. Она села у окна. Посмотрела на улицу. Мимо прошла мадам Дюбуа с собакой. Потом почтальон. Потом — никого.

Вечером вернулся Пьер. В 18:30. Устал, но доволен. Рассказал про новый проект — «очень перспективный». Мари кивнула. Сказала: «Это здорово». Он спросил: «А у тебя как?» Она сказала: «Всё хорошо». Он сказал: «Молодец». И пошёл в душ.

Они поужинали. Пьер рассказывал про работу. Мари слушала. Иногда вставляла слово. Иногда — нет. Она смотрела на него — на мужа, на человека, с которым прожила восемь лет, — и думала: «Это моя семья. Это моя жизнь. Почему же я чувствую себя чужой?»

В 22:00 она пошла в спальню. Пьер остался в кабинете — «ещё немного поработаю». Она поднялась по лестнице. Полированные ступени блестели. Она держалась за перила. И думала: «Когда-нибудь я поскользнусь».

Она легла. Открыла книгу. И представила, что она — Джейн Эйр. И что где-то есть мистер Рочестер, который спросит её: «Вы выйдете за меня?» И она ответит: «Да». Но не потому, что так надо. А потому, что она хочет.

В 23:00 пришёл Пьер. Лёг рядом. Поцеловал её в плечо. Сказал: «Спокойной ночи». Она сказала: «Спокойной ночи». Он заснул через минуту.

Она — нет. Она лежала и смотрела в потолок. На трещину в форме птицы. И думала: «Завтра. Завтра я что-то изменю».

Но завтра было то же самое.

Глава 2. Море

«Иногда я думаю: а что, если бы я тогда не побежала? Что, если бы я просто сказала: "Давай останемся дома"? Но я побежала. И всё изменилось».

— из дневника Мари, запись от 3 октября

Суббота началась как обычно. Мари проснулась в половине восьмого, когда Пьер уже варил кофе на кухне. Она слышала, как он гремит чашками, как открывает холодильник, как напевает ту же песню из восьмидесятых. Она лежала на краю кровати и смотрела в потолок. Трещина в форме птицы казалась ей особенно чёткой сегодня. Может, потому что свет падал иначе. Или потому, что она сама чувствовала себя птицей, которая не может улететь.

Она спустилась вниз. Пьер стоял у окна с чашкой кофе и смотрел на улицу.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.

— Доброе, — ответила Мари.

Она налила себе кофе и села за стол. На столе лежали круассаны — Пьер уже сходил в булочную. Он всегда ходил в булочную по субботам. Это был его ритуал.

— У меня идея, — сказал вдруг Пьер.

Мари подняла глаза. Он редко начинал разговор с «у меня идея». Обычно он говорил: «Я тут подумал» или «Надо бы». «У меня идея» звучало непривычно.

— Какая?

— Давай поедем на море. Сегодня. Прямо сейчас.

Мари замерла с чашкой в руке.

— На море? Сегодня?

— Ну да. Погода хорошая. Прогноз обещает солнце. До Сент-Мари-де-ла-Мер часа два на машине. Можем позавтракать там, погулять, вернуться вечером. Или остаться на ночь. Как получится.

Она смотрела на него и не узнавала. Этот мужчина, который всегда всё планировал за неделю, который составлял списки покупок и проверял расписание автобусов, вдруг предлагал спонтанную поездку. Это было так не похоже на него. И так похоже на того, за кого она выходила замуж.

— А как же твоя работа? — спросила она. — Ты же говорил, что у тебя проект.

— Проект подождёт. Я всю неделю работал допоздна. Хочу проветриться. И ты... — он сделал паузу. — Ты в последнее время какая-то задумчивая. Может, тебе тоже нужно проветриться.

Мари не знала, что сказать. С одной стороны, она чувствовала что-то похожее на радость. Надежду. Может, это шанс? Может, если они уедут из этого дома, из этой рутины, что-то изменится? С другой стороны, она чувствовала страх. Спонтанность была не в её правилах. Она привыкла всё контролировать. Но, может, именно это ей и нужно было — перестать контролировать?

— Хорошо, — сказала она. — Давай поедем.

Пьер улыбнулся. Искренне. Так, как он давно не улыбался.

— Тогда собирайся. Я заведу машину.

Она побежала наверх. В спешке. Пьер крикнул, чтобы она взяла купальник и что-нибудь тёплое на вечер. Она открыла шкаф и начала бросать вещи в сумку. Джинсы, свитер, футболка. Красное платье висело в углу, в чехле. Она посмотрела на него. И на секунду задумалась: «Может, взять?» Но нет. Это было бы слишком. Слишком нарочито. Она взяла джинсы и серый свитер.

Сумка была почти собрана. Она стояла на кровати, открытая, и Мари металась по комнате, вспоминая, что ещё нужно. Зубная щётка. Крем. Книга. Она схватила «Джейн Эйр» с тумбочки. И тут же вспомнила, что оставила телефон внизу. И зарядку.

— Мари! — крикнул Пьер снизу. — Ты скоро?

— Сейчас! — ответила она.

Она бросилась к двери. В руках — сумка, книга, телефон. Она не смотрела под ноги. Она думала только о том, что нужно успеть. Что Пьер ждёт. Что море — это шанс.

Лестница была полированной. Пьер настоял на полировке, «так красивее, как в журнале». Мари всегда держалась за перила. Но сейчас руки были заняты. Сумка, книга, телефон. Она сделала шаг. Потом ещё один. И вдруг нога скользнула.

Она не успела даже вскрикнуть. Просто почувствовала, как пол уходит из-под ног. Как она летит. Как мир переворачивается. И как что-то твёрдое ударяет её в голову.

Было больно. Очень больно. А потом — темнота.

Пьер услышал звук. Глухой удар. И тишину. Он выбежал из кухни.

Мари лежала на полу у подножия лестницы. Сумка валялась рядом. Книга раскрылась на середине. Телефон отлетел в сторону. Из-под головы Мари медленно растекалась тёмная лужа.

— Мари! — закричал он. — Мари!

Он бросился к ней. Опустился на колени. Попытался приподнять её голову. Она была без сознания. Дышала, но тяжело. На виске — кровь.

— Мари, очнись! — Он тряс её за плечи. — Пожалуйста! Очнись!

Она не отвечала.

Он схватил телефон. Набрал 15. Руки тряслись. Он сбивался, называя адрес.

— Скорая. Жена упала с лестницы. Без сознания. Голова. Кровь. Пожалуйста, быстрее.

Диспетчер что-то говорил. Пьер кивал, не слыша. Он смотрел на Мари. На её лицо. На её закрытые глаза. На кровь на её волосах.

— Мари, — прошептал он. — Пожалуйста. Не надо. Не надо.

Скорая приехала через двенадцать минут. Врачи быстро осмотрели Мари. Проверили зрачки, пульс. Переложили на носилки. Один из них сказал Пьеру:

— Мы везём её в госпиталь. У неё черепно-мозговая травма. Возможно, сотрясение. Нужно срочно сделать МРТ.

— Я с вами, — сказал Пьер.

— Конечно. Только не мешайте.

В больнице всё было белым. Белые стены, белые халаты, белый свет. Пьера попросили подождать в коридоре. Он сидел на стуле, сцепив руки. Смотрел на дверь, за которой была Мари. И думал: «Это я виноват. Я предложил поехать. Я торопил её. Если бы я не торопил...»

Через час вышел врач. Молодой, с усталыми глазами.

— Месье Делакруа?

— Да. Как она?

— Мы сделали МРТ. У вашей жены серьёзная черепно-мозговая травма. Ушиб головного мозга. Сейчас она в коме.

Пьер почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— В коме? — переспросил он. — Но... она же дышала. Она же...

— Она дышит, сердце работает. Но она без сознания. И мы не знаем, когда она придёт в себя. Может, через несколько дней. Может, через несколько недель. Может... — врач запнулся. — Прогноз неопределённый. Мы будем наблюдать. Но вам нужно быть готовым к тому, что это может быть надолго.

Пьер сел на стул. Врач что-то ещё говорил — о лечении, о реабилитации, о том, что нужно надеяться. Пьер кивал, но не слышал. Он думал о Мари. О её лице. О том, как она улыбалась сегодня утром. Как она сказала: «Давай поедем». Как она побежала наверх.

— Я могу её увидеть? — спросил он.

— Да. Но недолго. Ей нужен покой.

Он вошёл в палату. Мари лежала на кровати, подключённая к капельнице. На голове — повязка. Лицо бледное. Глаза закрыты. Она выглядела маленькой и хрупкой. Не такой, как обычно.

Пьер сел рядом. Взял её за руку. Рука была холодной.

— Мари, — сказал он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Я никуда не уйду.

Она не отвечала.

Он сидел и смотрел на неё. На её лицо. На её руку. На браслет на её запястье — серебряный, с кулоном в форме книги. Он вспомнил, как она говорила, что это подарок бабушки. И что бабушка говорила: «В каждом веке женщины мечтают об одном и том же — чтобы их любили не за удобство, а за них самих».

Он сжал её руку.

— Я знаю, что я не идеальный муж, — прошептал он. — Я знаю, что я много работаю. Что я не всегда замечаю, когда тебе плохо. Но я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста.

Он закрыл глаза. И впервые за много лет заплакал.

Темнота была тёплой. Не холодной, как в больнице, а тёплой, как одеяло. Мари чувствовала, как что-то мягкое касается её щеки. Она попыталась открыть глаза. Свет был ярким, но не белым — золотистым, как сквозь шторы в летний полдень.

Она лежала на кровати. Не на больничной койке. На широкой кровати с балдахином. Под ней было что-то мягкое, пушистое. Она повернула голову. Комната была большой. С высокими потолками, с лепниной на стенах, с окнами от пола до потолка, занавешенными тяжёлыми портьерами. На туалетном столике — фарфоровый кувшин и тазик. На стуле — платье. Длинное, с корсетом, из бледно-голубого шёлка.

Мари села. Голова кружилась. Она посмотрела на свои руки. Они были те же. Но на ней была ночная рубашка — длинная, белая, с кружевами на вороте. Не её. Она никогда не носила такого.

Она встала. Ноги были слабыми, но держали. Она подошла к окну и раздвинула портьеры. За окном был сад. Большой, с фонтаном, с розами, с дорожками, посыпанными гравием. За садом — ворота, а за ними — улица. Дома были старыми. Очень старыми. С черепичными крышами, с деревянными ставнями. По улице ехала карета. Запряжённая лошадьми.

Мари замерла. Она смотрела на карету, на лошадей, на людей в длинных пальто и цилиндрах. И понимала, что это не сон. Это не бред. Это что-то другое.

Она обернулась. На туалетном столике лежала книга. «Джейн Эйр». Та самая. С загнутыми уголками. Она открыла её. На первой странице было написано: «Мари. 1847 год».

Она закрыла книгу. И посмотрела в окно. На незнакомый мир. На незнакомую жизнь. И подумала: «Где я?»

Ответа не было.

Глава 3. Чужая жизнь

«Я не знала, кто я. Я не знала, где я. Но я знала одно: я должна выжить. И для этого мне придётся стать кем-то другим».

— из дневника Мари, запись от 7 октября (1847 год)

В реальности прошло три дня. Пьер сидел у постели Мари, держа её за руку. Он читал ей «Джейн Эйр» — с первой страницы, медленно, внятно. Иногда он замолкал, смотрел на её лицо и ждал. Но она не открывала глаза. Только дышала — ровно, спокойно. Как всегда.

А Мари в это время стояла посреди незнакомой комнаты, прижимая книгу к груди, и не знала, что делать. Мысли путались. «Это сон. Я сплю. Я в больнице. Мне просто снится». Но запах был слишком реальным. Пахло воском, старым деревом и немного лавандой. И свет был слишком ярким. И пол под ногами был слишком холодным.

Она сделала шаг к двери. Потом ещё один. Ноги дрожали. Она взялась за ручку — тяжёлую, латунную — и приоткрыла дверь. За ней был коридор. Длинный, с высокими потолками, с портретами на стенах. На полу — ковёр, красный, с вытертыми краями. Мари вышла в коридор и огляделась. Слева — лестница, широкая, с резными перилами. Справа — ещё несколько дверей. И тишина. Такая тишина, что она слышала, как стучит собственное сердце.

Она не знала, куда идти. Просто стояла и смотрела. И тут услышала шаги. Быстрые, лёгкие. По лестнице поднималась женщина. Молодая, в тёмном платье с белым фартуком. Горничная. Она поднялась наверх и увидела Мари. И остановилась.

— Мадемуазель! — воскликнула она. — Вы уже встали! Вам нельзя! Доктор сказал, вам нужен покой!

Мари смотрела на неё и не понимала. Горничная говорила по-французски, но с каким-то странным акцентом. И слова были другими. Не такими, как она привыкла.

— Я... — начала Мари. — Я не...

— Мадемуазель, вам нужно лежать! — Горничная подошла и взяла её под руку. — Пойдёмте, я провожу вас обратно. Ваша матушка будет очень волноваться.

— Моя матушка? — переспросила Мари.

Горничная посмотрела на неё с тревогой.

— Мадемуазель, вам плохо? Вы помните, что случилось?

Мари покачала головой. Она ничего не помнила. И ничего не понимала.

— Пойдёмте, — повторила горничная. — Я позову вашу матушку.

Она отвела Мари обратно в комнату. Усадила на кровать. Поправила подушки. И вышла, бросив на ходу: «Я сейчас вернусь. Не вставайте».

Мари осталась одна. Она смотрела на свои руки. На книгу. На платье, которое висело на стуле. И пыталась вспомнить. Что-то. Хоть что-нибудь. Но в голове была только темнота. И трещина в потолке. И лицо Пьера. И голос: «Мари, очнись!»

Она закрыла глаза. И тут же открыла. Потому что услышала шаги. В коридоре. Быстрые, взволнованные. Дверь открылась.

В комнату вошла женщина. Немолодая, но красивая. Светлые волосы, убранные в пучок. Тёмное платье с высоким воротом. В глазах — тревога. За ней — мужчина. Высокий, седой, с усами. В сюртуке. Он выглядел строго, но в глазах тоже была тревога.

Женщина бросилась к Мари. Села рядом. Взяла её за руки.

— Мари! — воскликнула она. — Дорогая моя! Ты очнулась! Слава богу!

Мари смотрела на неё и не узнавала. Она никогда не видела эту женщину. Но что-то в её лице было знакомым. Что-то в глазах. В том, как она держала её руки.

— Кто вы? — спросила Мари.

Женщина замерла. Посмотрела на мужчину. Потом снова на Мари.

— Мари, — сказала она медленно, будто говорила с ребёнком. — Это я. Твоя мама. Ты меня не помнишь?

Мари покачала головой.

— Я... я не знаю вас. Простите. Я не знаю, кто вы.

Мужчина подошёл ближе. Он смотрел на Мари с болью.

— Мари, — сказал он. — Я твой отец. Ты упала. С лошади. Ударилась головой. Доктор сказал, что может быть... что память может... — он запнулся. — Но ты жива. Это главное. Ты жива.

Мари смотрела на них. На женщину, которая называла себя её матерью. На мужчину, который называл себя её отцом. И чувствовала, как что-то сжимается в груди. Она не знала их. Но они знали её. Они смотрели на неё с любовью. С тревогой. С надеждой.

— Я не понимаю, — сказала она. — Я не понимаю, что происходит. Я не знаю этого места. Я не знаю вас. Я не знаю, как я здесь оказалась.

Женщина — её мать — погладила её по руке.

— Всё хорошо, дорогая. Всё хорошо. Ты дома. Ты в безопасности. Мы позаботимся о тебе.

Мужчина — её отец — кивнул.

— Доктор сказал, что память может вернуться. Может, не сразу. Но вернётся. Тебе нужно отдыхать. И не волноваться.

Мари хотела сказать, что она не волнуется. Что она просто не понимает. Но слова застряли в горле. Потому что она вдруг поняла: они не врут. Они действительно верят, что она — их дочь. И это было страшнее всего.