Там, где он ждёт

Глава 4. Обед

«Я сидела за столом, смотрела на их лица и думала: "Я не знаю вас. Но я должна делать вид, что знаю. Потому что иначе они поймут, что я не та, за кого себя выдаю"».

— из дневника Мари, запись от 10 октября (1847 год)

Клэр пришла в половине двенадцатого. Она постучала — тихо, двумя костяшками, — и вошла, не дожидаясь ответа. В руках она несла платье. Тёмно-зелёное, с высоким воротом, с длинными рукавами, с рядами мелких пуговиц на спине. Тяжёлое. Плотное. Не такое, как джинсы и свитера, которые Мари носила дома.

— Мадемуазель, — сказала Клэр, — пора одеваться. Обед через полчаса.

Мари сидела на кровати. Она смотрела на платье и думала: «Я никогда не носила такого. Но я должна. Потому что иначе они поймут».

Клэр помогла ей снять ночную рубашку. Потом взяла корсет. Он был из плотной ткани, с косточками, с длинными шнурками сзади.

— Дышите, мадемуазель, — сказала Клэр, затягивая шнурки.

Мари вдохнула. Клэр затянула сильнее. Мари почувствовала, как рёбра сдавило. Как будто её тело сжимают в тиски. Она хотела сказать: «Хватит». Но не сказала. Потому что знала: так надо. Так делают все. Так делала та Мари.

Клэр надела на неё платье. Застегнула пуговицы на спине — одну за другой, медленно, аккуратно. Поправила ворот. Одёрнула складки.

— Вот так, — сказала она, отступив на шаг. — Теперь волосы.

Мари села на стул перед туалетным столиком. Клэр взяла гребень и начала расчёсывать её волосы. Долго, тщательно. Потом собрала их в пучок. Закрепила шпильками. Одну за другой. Мари чувствовала, как металл касается кожи головы. Холодно.

— Вы прекрасно выглядите, мадемуазель, — сказала Клэр. — Месье Анри будет доволен.

Мари посмотрела в зеркало. На неё смотрела незнакомая женщина. Бледная, с тёмными кругами под глазами. С волосами, убранными так туго, что казалось, будто лицо натянуто. В платье, которое было ей не по размеру — оно висело на ней, потому что она похудела. Или потому, что это платье было не её. Или потому, что она сама была не своя.

— Я готова, — сказала она.

Клэр провела её по коридору. Мимо портретов — мужчины в париках, женщины в платьях с кринолинами, дети с серьёзными лицами. Мари смотрела на них и думала: «Это чьи-то предки. Чьи-то лица. Чьи-то жизни. А я иду мимо них, как будто я тоже часть этой жизни. Но я не часть. Я здесь случайно».

Лестница была широкой, с резными перилами из тёмного дерева. Мари держалась за них. Осторожно. Медленно. Она помнила, как упала. Помнила, как летела. Помнила, как ударилась. И теперь боялась ступенек. Боялась, что снова поскользнётся.

Она спустилась вниз. Клэр открыла дверь в столовую. И Мари вошла.

Столовая была большой. С высокими потолками, с лепниной на стенах, с люстрой, которая висела прямо над столом. Люстра была хрустальной, с множеством подвесок. Она блестела, хотя свечи ещё не зажгли. Свет шёл из окон — больших, от пола до потолка, с тяжёлыми портьерами.

Стол был дубовый, длинный, на двенадцать персон. Но накрыт был на четверых. Скатерть — белая, накрахмаленная, с вышитыми краями. Тарелки — с золотой каймой. Серебряные приборы — вилки, ножи, ложки. Несколько штук, разного размера. Мари смотрела на них и не знала, какой пользоваться. Хрустальные бокалы — для воды, для вина. Салфетки, сложенные в форме лебедей. Маленькие карточки с именами.

Мари не знала, куда сесть. Она стояла у двери, как потерянная. Мать подошла к ней и коснулась её руки.

— Мари, дорогая, — сказала она тихо, — твоё место здесь.

Она кивнула на стул. Справа от неё. Мари села. Справа от неё села мать. Слева — отец. Напротив — пустой стул. Для Анри.

Мари положила руки на колени. Спина была прямой. Как учили. Она не знала, кто учил. Но она знала, что так надо. Она смотрела на стол. На тарелки. На приборы. На лебедей из салфеток. И думала: «Это слишком. Слишком много. Слишком красиво. Слишком не по-настоящему».

Вошёл Анри. Он был в тёмном сюртуке. С белоснежным воротником. С белыми перчатками. Он был высоким. Светлые волосы. Внимательные глаза. Он улыбнулся — сначала матери, потом отцу, потом Мари. И сел напротив.

— Добрый день, — сказал он.

— Добрый день, — ответили все хором.

Мари тоже сказала. Просто чтобы не выделяться. Её голос прозвучал тихо. Но никто не заметил.

Подали суп. Лакей в ливрее налил суп из серебряного супника. В тарелках плавали кусочки чего-то белого. Мари взяла ложку. И тут же поняла, что не знает, как правильно есть. Она смотрела на мать. На отца. На Анри. Они ели медленно, аккуратно. Ложку подносили ко рту, не наклоняясь. Не чавкали. Не дули на суп. Мари попыталась повторить. У неё получилось. Но руки дрожали.

— Мари, — сказал Анри, — как ты себя чувствуешь сегодня?

Она подняла глаза. Он смотрел на неё с участием. С заботой. С чем-то ещё, чего она не могла определить.

— Лучше, — сказала она. — Спасибо.

— Я рад. Я так волновался за тебя. Когда мне сказали, что ты упала с лошади... — он замолчал. Посмотрел в свою тарелку. Потом снова на неё. — Я не находил себе места. Я хотел приехать сразу. Но твой отец сказал, что тебе нужен покой.

Мари кивнула. Она не знала, что сказать. Она не помнила, как падала с лошади. Она не помнила, как вообще оказалась в этом мире. Она не помнила его.

— Спасибо, — сказала она. — Это... это очень мило.

Анри улыбнулся. Но улыбка была натянутой. Будто он ждал чего-то другого. Будто он ждал, что она скажет что-то ещё. Что-то более тёплое. Но она не знала, что сказать.

Отец кашлянул.

— Анри, — сказал он, — расскажи нам о своих планах. Ты ведь хотел поехать в Париж?

Анри оживился. Он отложил ложку и начал говорить. О делах. О каких-то бумагах. О наследстве. О поездке. О том, что в Париже сейчас много возможностей. Что он думает открыть дело. Что ему нужны люди, которым он может доверять.

Мари слушала. Но не слышала. Она смотрела на его руки. На то, как он держал вилку. На его лицо. На то, как он улыбался. На то, как он иногда смотрел на неё — украдкой, будто проверял, слушает ли она. И думала: «Я должна его знать. Но я не знаю его. Я не знаю этого человека. И я не знаю, что мне делать».

— Мари, — сказал вдруг Анри, — ты сегодня очень молчалива. Ты уверена, что с тобой всё хорошо?

Она посмотрела на него. И вдруг поняла: он ждёт. Он ждёт, что она скажет что-то. Что она будет той Мари, которую он знал. Но она не была той Мари. Она была другой. И она не знала, как это скрыть.

— Прости, — сказала она. — Я просто... устала. Голова ещё болит.

Мать тут же положила свою руку на её руку.

— Дорогая, может, тебе стоит отдохнуть? Я скажу Клэр, чтобы она проводила тебя в комнату.

— Нет, — сказала Мари. — Я хочу остаться. Я хочу... — она запнулась. — Я хочу побыть с вами.

Отец улыбнулся. Впервые за всё время. Улыбка была тёплой. Искренней.

— Это хорошо, Мари. Мы скучали по тебе.

Мари посмотрела на него. На его седые волосы. На его усталые глаза. На морщины вокруг рта. И подумала: «Он верит, что я его дочь. Он смотрит на меня и видит её. Ту Мари, которая была здесь до меня. И я должна быть ею. Иначе я их потеряю. А я не могу их потерять. Потому что я не знаю, как вернуться домой».

— Расскажи мне, — сказала она. — Расскажи мне о моём детстве. Я хочу вспомнить.

Мать улыбнулась. И начала рассказывать. О том, как Мари в детстве любила прятаться в библиотеке. Как она читала книги, которые ей не разрешали. Как отец учил её ездить верхом. Как она упала в первый раз. Как плакала. Как он сказал: «Вставай. Лошадь чувствует страх. Если ты боишься, она тоже боится».

Мари слушала. И пыталась представить. Себя — маленькую. На лошади. В библиотеке. С книгой. Но не могла. Это была чужая жизнь. Чужие воспоминания. Чужая девочка.

Анри смотрел на неё. Не отрываясь. Будто пытался понять, что с ней. И Мари чувствовала этот взгляд. Он был тяжёлым. Он был полон вопросов. Но она не могла на них ответить. Она не знала ответов.

Подали второе. Жаркое из ягнёнка. С овощами. С соусом. Мари ела медленно. Она не чувствовала вкуса. Она просто жевала и глотала. Как автомат. Она смотрела на тарелку и думала: «Я делаю это уже сотый раз. Жую. Глотаю. Улыбаюсь. Киваю. Но я не здесь. Я где-то далеко. В другом мире. В другой жизни».

Потом подали десерт. Что-то с яблоками и корицей. Мари взяла ложку. И снова не знала, как правильно есть. Она смотрела на Анри. Он ел медленно. Аккуратно. Он не смотрел на неё. Он смотрел в свою тарелку. И Мари почувствовала что-то похожее на облегчение. Хоть на минуту она была не в центре внимания.

Но потом он поднял глаза. И посмотрел на неё.

— Мари, — сказал он. — Я хотел тебе кое-что сказать.

Она замерла с ложкой в руке.

— Что?

— Я говорил с твоим отцом. И с твоей матерью. Мы решили, что после бала... — он сделал паузу. — После бала мы объявим о нашей помолвке. Официально.

Мари почувствовала, как ложка дрогнула в её руке. Она посмотрела на мать. На отца. Они улыбались. Они знали. Они всё знали.

— О... помолвке? — переспросила она.

— Да, — сказал Анри. — Мы ведь уже год как помолвлены. Но после твоего падения... мы хотели подождать. Чтобы ты поправилась. И теперь, когда тебе лучше... — он улыбнулся. — Я хочу, чтобы все знали. Я хочу, чтобы ты была моей женой.

Мари смотрела на него. На его улыбку. На его глаза. И думала: «Я не знаю тебя. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что я чувствую. Я не знаю, хочу ли я быть твоей женой. Но я не могу сказать "нет". Потому что тогда они поймут. Тогда они узнают, что я не та Мари».

Она хотела что-то сказать. Хотела открыть рот. Но слова застряли в горле. Она не знала, что сказать. Не знала, как отказать. Не знала, как согласиться. И поэтому она просто молчала. Смотрела на него. И молчала.

Анри ждал. Его улыбка начала дрожать. Он посмотрел на мать. На отца. Потом снова на Мари.

— Мари? — сказал он. — Ты... ты ничего не говоришь.

Она продолжала молчать. Слова не шли. Она чувствовала, как тишина становится тяжёлой. Как она давит на неё. Как все смотрят на неё. И ждут. И она не может ничего сказать.

Мать пришла на помощь. Она положила руку на плечо Мари и мягко улыбнулась.

— Анри, дорогой, — сказала она. — Ты же знаешь, Мари ещё не совсем поправилась. Ей нужно время. Не торопи её.

Анри кивнул. Но в его глазах было что-то ещё. Что-то похожее на тревогу. Или на обиду. Он взял руку Мари и поцеловал.

— Конечно, — сказал он. — Я подожду. Столько, сколько нужно.

Мари смотрела на его руку. На его пальцы. И ничего не чувствовала. Только пустоту.

Обед закончился. Подали кофе. Маленькие чашки. Крепкий, горький напиток. Мари сделала глоток. И поморщилась. Она не любила кофе. Но она не сказала. Она просто пила. Потому что так надо.

Потом Анри встал. Он сказал, что ему нужно ехать. Дела. Он попрощался с отцом, с матерью. Потом подошёл к Мари. Взял её за руку.

— Я приеду через неделю, — сказал он. — Может быть, раньше. Если ты захочешь меня видеть.

Мари кивнула. Она не знала, хочет ли она его видеть. Она не знала, что она вообще хочет.

Он наклонился и поцеловал ей руку. Его губы были тёплыми. Но Мари ничего не почувствовала. Она просто смотрела, как он уходит. Как закрывается за ним дверь. Как стихают его шаги. Как лакей убирает со стола. Как мать встаёт и подходит к ней.

Мать подождала, пока за Анри закроется дверь. Потом повернулась к Мари. Её лицо было мягким. Но в глазах была тревога.

— Мари, — сказала она. — Через три дня будет бал. В честь твоего выздоровления. Мы уже разослали приглашения. Бал будет в замке графа де Монтень. На краю обрыва. Это большая честь для нас.

Мари обернулась.

— Бал? В замке?

— Да, дорогая. Граф де Монтень — старинный друг твоего отца. Он редко открывает свои двери. Но для тебя сделал исключение. Ты должна быть там. Все хотят тебя видеть. И Анри будет там. Он будет ждать тебя.

Мари смотрела на неё и думала: «Бал. Замок. Я должна танцевать. Я должна улыбаться. Я должна быть той Мари, которую они знают. Но я не знаю, как танцевать. Я не знаю, как улыбаться. Я не знаю, как быть ею».

— Хорошо, — сказала она. — Я буду.

Мать улыбнулась. И поцеловала её в лоб.

— Вот и хорошо. Всё будет замечательно. Ты увидишь.

Мари кивнула. И пошла в свою комнату. Она поднялась по лестнице. Широкой, с резными перилами. И думала: «Через три дня бал. Через три дня я должна быть той, кем не являюсь. Через три дня я должна танцевать с человеком, которого не знаю. И я не знаю, смогу ли я это сделать».

Она вошла в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. И закрыла глаза.

«Где ты, Пьер? — подумала она. — Где ты, мой мир? Где ты, моя жизнь?»

Ответа не было.

Глава 5. Красное платье

«Я стояла перед гардеробом и смотрела на него. Красное. Яркое. Дерзкое. Оно было таким же, как то, платье, которое висело в моём шкафу дома. Пять лет. В чехле. Я так и не надела его. Но здесь... здесь я могла. И я хотела».

— из дневника Мари, запись от 12 октября (1847 год)

Утро дня бала началось рано. Клэр пришла в семь. Она постучала — тихо, двумя костяшками, — и вошла, не дожидаясь ответа. В руках она несла платье. Бледно-голубое, с открытыми плечами, с кружевами на рукавах. Оно было тяжёлым. Плотным. С рядом мелких пуговиц на спине.

— Мадемуазель, — сказала Клэр, — пора одеваться. Бал начнётся в полдень, а нам ещё нужно успеть уложить волосы.

Мари сидела на кровати. Она смотрела на платье и думала: «Я никогда не носила такого. Но я должна. Потому что иначе они поймут».

Клэр помогла ей снять ночную рубашку. Потом взяла корсет. Он был из плотной ткани, с косточками, с длинными шнурками сзади.

— Дышите, мадемуазель, — сказала Клэр, затягивая шнурки.

Мари вдохнула. Клэр затянула сильнее. Мари почувствовала, как рёбра сдавило. Как будто её тело сжимают в тиски. Она хотела сказать: «Хватит». Но не сказала. Потому что знала: так надо. Так делают все. Так делала та Мари.

Клэр надела на неё голубое платье. Застегнула пуговицы на спине — одну за другой, медленно, аккуратно. Поправила ворот. Одёрнула складки.

— Вот так, — сказала она, отступив на шаг. — Теперь волосы.

Мари села на стул перед туалетным столиком. Клэр взяла гребень и начала расчёсывать её волосы. Долго, тщательно. Потом собрала их в сложную причёску. С локонами, с лентами, с маленькими жемчужинами.

— Вы прекрасны, мадемуазель, — сказала Клэр.

Мари посмотрела в зеркало. На неё смотрела незнакомая женщина. Бледная, с тёмными кругами под глазами. С волосами, убранными так туго, что казалось, будто лицо натянуто. В голубом платье, которое было ей не по размеру — оно висело на ней, потому что она похудела. Или потому, что это платье было не её. Или потому, что она сама была не своя.

— Я готова, — сказала она.

Клэр вышла — за перчатками. Мари осталась одна. Она сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение. И думала: «Я не знаю эту женщину. Я не знаю, кто она. Она выглядит так, будто ей всё равно. Будто она смирилась. Но я не смирилась. Я не хочу быть ею».

Она встала. Подошла к гардеробу. Он был большим, тёмным, с резными дверцами. Она открыла его. Внутри висели платья. Много платьев. Голубые, зелёные, бежевые, серые. Все скромные. Все правильные. Все не её.

И тут она увидела его. В самом дальнем углу. За другими платьями. Красное. Яркое. Дерзкое. Оно висело там, будто его спрятали. Будто его не хотели показывать. Мари протянула руку и коснулась ткани. Шёлк. Гладкий, прохладный. Она вытащила его. Оно было длинным, с открытыми плечами, с корсетом, с юбкой, которая струилась, как вода. На груди — вышивка золотыми нитями. На талии — атласная лента.

Мари смотрела на него и не верила своим глазам. Это было то же платье. То самое. Которое висело в её шкафу дома. В чехле. Пять лет. Которое она так и не надела. Которое боялась надеть, потому что «некуда». Потому что «слишком». Потому что «что подумают люди».

Она держала его в руках и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не страх. Не радость. Что-то другое. Что-то похожее на решимость.

— Я надену его, — сказала она вслух.

Она сняла голубое платье. Расшнуровала корсет. И надела красное. Оно село идеально. Будто было сшито для неё. Будто ждало её. Будто знало, что она придёт.

Она посмотрела в зеркало. И впервые за всё время, что она была здесь, она увидела себя. Ту себя. Ту женщину, которая когда-то красила прядь в синий. Ту, которая смеялась громко. Ту, которая мечтала. Ту, которая хотела.

Она не улыбнулась. Но что-то в её глазах изменилось. Что-то, чего не было раньше. Что-то похожее на жизнь.

Вошла Клэр. Увидела красное платье. И замерла.

— Мадемуазель... — начала она. — Это платье...

— Я надену его, — сказала Мари. Твёрдо. Так, как она давно ничего не говорила.

— Но... ваша матушка... она говорила, что вы должны быть в голубом. Голубой — цвет невесты. Цвет скромности.

— Я не невеста, — сказала Мари. — Я ещё не дала согласия.

Клэр посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Потом улыбнулась. Тихо. Будто разделяла её тайну.

— Хорошо, мадемуазель. Красное так красное. Я только поправлю вам волосы.

Она подошла и вытащила шпильки. Волосы Мари рассыпались по плечам. Клэр расчесала их и уложила иначе. Не в тугой пучок. А мягкими волнами. С одной стороны — локон, спадающий на плечо. С другой — лента. Красная. В тон платью.

— Вот так, — сказала Клэр. — Теперь вы похожи на себя.

Мари посмотрела в зеркало. И кивнула. Она не знала, кто она. Но она знала, что это платье — её. И этот цвет — её. И этот момент — тоже её.

Карета ждала у крыльца. Чёрная, блестящая, с золотыми гербами на дверцах. Лакей открыл дверцу. Мари вышла из дома. Мать уже сидела в карете. Она увидела красное платье. И побледнела.

— Мари! — воскликнула она. — Что это? Ты же должна быть в голубом!

— Я надела красное, — сказала Мари. — Мне так хочется.

— Но... что скажут люди? Что скажет граф?

— Пусть говорят, что хотят, — сказала Мари. — Я устала быть той, кем меня хотят видеть.

Мать открыла рот. Хотела что-то сказать. Но промолчала. Потому что увидела в глазах Мари что-то такое, чего не видела раньше. Что-то твёрдое. Что-то, что не позволяло спорить.

Мари села в карету. Лакей закрыл дверцу. Карета тронулась. Мари смотрела в окно. Мимо проплывали поля, виноградники, маленькие деревни. Потом — лес. Потом — скалы. И море.

Море было серым. Холодным. Оно билось о скалы с такой силой, что брызги долетали до дороги. Мари смотрела на него и думала: «В моём мире тоже есть море. Я люблю его. Но я никогда не была на нём с Пьером. Мы собирались. Но так и не поехали».

Она почувствовала, как что-то сжалось в груди. Но не отвернулась. Она смотрела на море. И думала: «Может быть, однажды. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас я еду на бал. В замок. В красном платье. И я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что я больше не буду той, кем была. Я буду той, кем хочу быть».

Карета свернула за поворот. И впереди показался замок.

Мари замерла. Она ожидала увидеть что-то серое. Холодное. Мрачное. Но то, что она увидела, было совсем другим.

Замок стоял на краю обрыва, но он не был серым. Он был светлым. Из тёплого песчаника, с высокими башнями, с черепичными крышами, с окнами, в которых отражалось солнце. Он выглядел не как крепость. Он выглядел как дом. Большой, старый, но живой. Будто его любили. Будто о нём заботились.

А вокруг него был сад. Огромный. Шикарный. Мари никогда не видела такого. Розы — красные, белые, розовые — росли вдоль дорожек, увитых плющом. Фонтаны били в воздух, и вода сверкала на солнце. Деревья — старые, с широкими кронами — стояли, как стражи. Аллеи были посыпаны белым гравием, и по ним гуляли павлины. Настоящие павлины. С распущенными хвостами.

Мари смотрела на это и не могла поверить. Она видела такое только в книгах. В тех самых исторических романах, которые читала тайно. И теперь она была здесь. В этом саду. В этом замке. В этом мире.

— Красиво, правда? — сказала мать. — Граф де Монтень гордится своим садом. Говорят, его прадед привёз сюда растения со всего света.

Мари ничего не ответила. Она просто смотрела. На розы. На фонтаны. На павлинов. И думала: «Это слишком красиво. Слишком. Как будто я попала в книгу. Но это не книга. Это моя жизнь. И я не знаю, что с ней делать».

Карета остановилась у ворот. Лакей открыл дверцу. Мари вышла. Ветер ударил ей в лицо — тёплый, с запахом роз и моря. Она посмотрела на замок. На сад. На павлинов. И сделала шаг вперёд.

Глава 6. Бал

«Я стояла в дверях и смотрела на них. Сотни людей. Красивых. Уверенных. Счастливых. Они не знали меня. Но они смотрели на меня так, будто знали всю жизнь. И я должна была делать вид, что это взаимно».

— из дневника Мари, запись от 13 октября (1847 год)

Карета остановилась у ворот, но не сразу — перед ней уже стояли другие. Много других. Чёрные, блестящие, с гербами на дверцах. Они выстроились вдоль аллеи, как стражи. Лошади фыркали, переступали с ноги на ногу. Кучера в ливреях переговаривались между собой. Лакеи бегали с зонтами — небо потемнело, и с моря тянуло сыростью.

Мари смотрела в окно и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она не любила толпу. Всегда не любила. В реальности она предпочитала тихие библиотеки и пустые комнаты. А здесь было наоборот — чем больше людей, тем громче музыка, тем ярче свет, тем сильнее чувство, что ты не на своём месте.