Там, где плачут русалки

Глава 1. Чёрное озеро

В Чернолесье никогда не говорили, что озеро спит.

Даже в самые тихие ночи, когда ветер замирал в кронах сосен, а над крышами деревенских изб поднимался прозрачный дым, Чёрное озеро продолжало жить своей жизнью. Оно вздыхало в камышах, шевелило тёмную воду и порой издавало такие звуки, будто кто-то глубоко под его поверхностью медленно проводил ногтями по старому дереву.

С детства Аксинья знала: если услышишь у воды женский голос, не оборачивайся.

Мать говорила это негромко, почти шёпотом, когда укладывала дочерей спать. Тогда Аксинья была ещё маленькой и не понимала, почему мать каждый раз крестила окна, выходящие на лес, и почему никогда не оставляла на ночь открытой дверь со стороны озера.

Теперь матери не было уже три года, а её слова остались.

И чем старше становилась Аксинья, тем меньше верила, что все эти запреты придуманы лишь для того, чтобы пугать детей.

В то утро она проснулась до рассвета.

За окном стояла сизая предрассветная мгла. Сосны на дальнем краю деревни казались огромными неподвижными тенями, а над крышами медленно полз туман. В печи ещё теплились угли, и в доме пахло золой, сушёной мятой и вчерашним хлебом.

Аксинья накинула на плечи шерстяную кофту, пригладила растрепавшиеся волосы и подошла к окну.

Чёрное озеро было видно отсюда лишь узкой полосой между деревьями. Обычно по утрам оно казалось серебристым, отражая небо и первые лучи солнца. Но сегодня вода была тёмной, почти чёрной, словно кто-то вылил в неё чернила.

Аксинья прищурилась.

Над озером стелился туман. Не тот лёгкий утренний туман, который поднимается от воды после холодной ночи, а густой, неподвижный. Он лежал над поверхностью плотным покрывалом и не рассеивался даже там, где уже занималась заря.

Аксинья задержала взгляд на камышах.

Ей показалось, что между ними кто-то стоит.

Высокая женская фигура с длинными распущенными волосами.

Аксинья моргнула.

На берегу никого не было.

— Опять смотришь?

Она вздрогнула и обернулась.

В дверях стояла Зоряна. Младшая сестра была босой, в длинной ночной рубашке, с растрепанными светлыми волосами. Она щурилась от полумрака и улыбалась так, словно застала Аксинью за чем-то забавным.

— Ты когда-нибудь научишься не подкрадываться? — спросила Аксинья.

— А ты когда-нибудь научишься не пугаться?

— Я не испугалась.

— Конечно. Просто чуть не уронила сердце.

Зоряна подошла к окну и встала рядом.

В отличие от старшей сестры, она никогда не боялась смотреть на озеро. Могла подолгу сидеть на крыльце, разглядывая дальний берег, слушать шум камышей и даже напевать песни, которые Аксинья не слышала ни от матери, ни от деревенских женщин.

Иногда ей казалось, что Зоряна знает о Чёрном озере больше, чем говорит.

— Сегодня оно странное, — тихо произнесла младшая.

— Оно всегда странное.

— Нет. Сегодня оно словно ждёт.

Аксинья отвернулась от окна.

— Не начинай.

— Что?

— Эти разговоры.

— Я всего лишь сказала, что озеро ждёт.

— Озёра ничего не ждут.

Зоряна посмотрела на неё с лёгкой улыбкой.

— Откуда ты знаешь?

Аксинья не ответила.

Она взяла с лавки платок, повязала его на голову и направилась к двери.

— Умойся и позавтракай. Я схожу на мельницу. Потом нужно будет принести воды и перебрать травы, которые сушатся на чердаке.

— А можно я пойду с тобой?

— Нет. Ты вчера обещала помочь Ефросинье.

— Она сказала, что я могу прийти после полудня.

— Значит, до полудня займёшься домом.

— Ты говоришь как старая хозяйка.

— А ты ведёшь себя как ребёнок.

Зоряна надула губы, но спорить не стала.

Аксинья уже взялась за дверную ручку, когда сестра окликнула её:

— Аксинья?

— Что ещё?

— Ты помнишь Милену?

Рука на ручке замерла.

— Какую Милену?

— Не знаю. Просто Милену.

— Зоряна, не выдумывай.

— Я не выдумываю. Мне кажется, ты должна её помнить.

Аксинья медленно обернулась.

— Я не знаю никакой Милены.

Зоряна пожала плечами и подошла к столу.

— Значит, не помнишь.

В её голосе не было ни насмешки, ни сожаления. Только странная уверенность, от которой у Аксиньи по спине пробежал холодок.

Она вышла из дома, не задав больше ни одного вопроса.

Чернолесье просыпалось неторопливо.

Деревня стояла на краю большого соснового бора, раскинувшись вдоль узкой речушки, которая брала начало где-то в лесных болотах и впадала в Чёрное озеро. Дома здесь строили из тёмного дерева, крыши крыли дранкой, а дворы обносили невысокими плетнями. За огородами начинались поля, за полями — лес, а за лесом лежало озеро, вокруг которого ходило больше историй, чем во всём остальном Чернолесье.

Аксинья шла по улице, здороваясь с соседями.

У колодца уже собрались женщины. Они обсуждали предстоящий праздник, перебирали травы и спорили, кто будет печь караваи. На крыльце староста проверял свежие доски, которые привезли для праздничного помоста.

Всё выглядело привычно.

И всё же Аксинья замечала, что люди сегодня говорят тише обычного.

— Доброе утро, дочь мельника, — позвала её тётка Марфа, сидевшая у колодца.

— Доброе, тётка.

— Рано ты.

— Дел много.

Марфа кивнула и посмотрела в сторону леса.

— Ночь была неспокойная.

— Ветер?

— Какой там ветер. Тихо было, будто весь мир затаился.

Одна из женщин рядом с ней быстро перекрестилась.

— Не поминай, — пробормотала она.

Марфа бросила на неё сердитый взгляд.

— Я ничего такого не сказала.

— И не надо.

Аксинья хотела спросить, о чём они говорят, но женщины уже заговорили о другом.

Она пошла дальше.

У старой кузницы её нагнал староста Савелий — грузный мужчина с седой бородой и тяжёлым взглядом.

— Аксинья, постой.

Она остановилась.

— Что случилось?

— Передай сестре, чтобы к вечеру была дома.

— Зоряне?

— А у тебя есть другая сестра?

— Она и так редко выходит из двора.

Савелий нахмурился.

— Вот пусть и дальше сидит. Скоро праздник. Не хватало ещё, чтобы девки по лесу шастали.

— Мы не дети, Савелий Петрович.

— Для озера все дети.

Он произнёс это так буднично, словно говорил о погоде.

Аксинья нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

Староста посмотрел на неё, затем отвёл глаза.

— Ничего. Просто передай, что я сказал.

— А почему именно сегодня?

— Потому что сегодня начинается неделя перед Ивановым днём.

Он понизил голос.

— После заката к воде не ходить. Ни тебе, ни сестре. И остальным девкам передай.

— Мы знаем запрет.

— Знать мало. Надо соблюдать.

Савелий пошёл дальше, оставив Аксинью с неприятным чувством, будто ей недоговорили что-то важное.

Она посмотрела вслед старосте.

Семь лет назад, когда исчезла первая девушка, которую Аксинья помнила, Савелий говорил почти то же самое. Тогда он тоже обходил дома и предупреждал женщин не отпускать дочерей к озеру.

А утром на берегу нашли платье.

Девушку звали Дарьей. Аксинья помнила её смутно: высокая, темноволосая, с веснушками на носу. Дарья иногда приносила им с матерью молоко и всегда угощала Зоряну яблоками.

Но через несколько дней после исчезновения её имя перестали произносить.

Когда Аксинья спросила мать, куда делась Дарья, та долго молчала, а потом ответила, что никакой Дарьи в Чернолесье не было.

Аксинья тогда решила, что мать просто не хочет говорить о страшном.

Теперь ей было двадцать пять, но она всё ещё помнила тот разговор.

И помнила, как мать плакала той ночью.

К полудню туман над озером рассеялся.

Аксинья вернулась домой с мешочком муки, солью и небольшим свёртком сушёной душицы. Зоряна сидела на крыльце и плела венок из полевых цветов.

— Ты уже закончила? — спросила Аксинья.

— Почти.

— Ефросинья ждёт тебя.

— Я знаю.

Аксинья поставила покупки у двери и присела рядом.

Венок получался красивым. Зоряна вплетала в него белые ромашки, синие васильки и длинные тонкие травинки. Только среди цветов Аксинья заметила несколько незнакомых растений с узкими тёмными листьями.

— Откуда это?

Зоряна посмотрела на венок.

— С берега.

— Ты ходила к озеру?

— Нет.

— Тогда откуда трава?

— Нашла.

— Где?

— В лесу.

Аксинья взяла одну веточку. Листья были холодными и влажными, хотя солнце уже давно поднялось высоко.

Она поднесла их к носу.

От растения пахло сырой землёй и стоячей водой.

— Выброси это.

— Почему?

— Не нравится мне.

— Тебе много чего не нравится.

— Зоряна.

Младшая сестра посмотрела на неё, и улыбка медленно исчезла с её лица.

— Хорошо, — сказала она. — Не буду вплетать.

Она осторожно вынула веточки и положила их на ступеньку.

Аксинья не успела ничего ответить: со стороны леса донёсся протяжный звук.

Будто кто-то позвал.

Обе сестры подняли головы.

— Ты слышала? — спросила Зоряна.

— Птица.

— Это не птица.

— Тогда ветер.

Зоряна покачала головой.

— Ветра нет.

Она поднялась и подошла к краю двора.

Аксинья поймала её за руку.

— Не смей.

— Я только послушаю.

— Я сказала, не смей.

Зоряна обернулась. В её глазах мелькнуло раздражение.

— Ты всё время запрещаешь мне что-то. Не ходи туда, не трогай это, не слушай, не спрашивай. А сама даже не знаешь, чего боишься.

Аксинья отпустила её руку.

— Я знаю достаточно.

— Нет. Ты просто не хочешь знать больше.

С этими словами Зоряна поднялась по ступеням и скрылась в доме.

Аксинья осталась одна.

На ступеньке лежали тёмные травинки. Она хотела выбросить их в печь, но почему-то не решилась. Собрала веточки, завернула в кусок ткани и убрала в сундук у стены.

Ей вдруг вспомнились слова матери: «Не бери с берега того, что само пришло к тебе».

К вечеру деревня наполнилась запахами выпечки и свежескошенной травы.

Женщины украшали дома берёзовыми ветками, дети бегали по улицам, а мужчины ставили столы на площади. До Иванова дня оставалось несколько суток, и Чернолесье готовилось к празднику, хотя радость эта была какой-то натянутой.

Аксинья помогала соседке развешивать полотенца на верёвке, когда увидела матушку Ефросинью.

Старая знахарка шла медленно, опираясь на деревянную палку. Её седые волосы были заплетены в тугую косу, а поверх тёмного платья был накинут шерстяной платок.

— Аксинья, — позвала она.

— Добрый вечер, матушка.

— Зоряна дома?

— Дома. А что?

Ефросинья посмотрела на неё долгим взглядом.

— Мне нужно поговорить с вами обеими.

— О чём?

— Не здесь.

Аксинья выпрямилась.

— Что-то случилось?

Старая женщина помолчала.

— Ты сегодня видела озеро?

— Видела.

— И что заметила?

Аксинья удивилась вопросу.

— Туман.

— Только туман?

— А что ещё?

Ефросинья перевела взгляд на лес.

— Иногда лучше не замечать того, что смотрит в ответ.

Аксинья почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Матушка, вы можете говорить прямо?

— Могу. Только не уверена, что тебе понравится услышанное.

Старуха положила ладонь ей на плечо.

— Береги сестру. И не позволяй ей оставаться одной у воды.

— Почему вы говорите так, будто что-то знаете?

Ефросинья убрала руку.

— Потому что знаю.

Она направилась дальше, не объяснив ничего.

Аксинья смотрела ей вслед, пока старая знахарка не скрылась за поворотом.

В груди поднималось дурное предчувствие.

Ночь опустилась на Чернолесье без ветра.

Аксинья долго не могла уснуть. Она лежала, прислушиваясь к звукам дома: к потрескиванию остывающей печи, к тихому скрипу половиц, к дыханию Зоряны за тонкой перегородкой.

Сестра заснула почти сразу после ужина. Перед сном она была непривычно молчалива и даже не стала спорить, когда Аксинья попросила запереть ставни.

Теперь в доме было темно.

Аксинья закрыла глаза.

И услышала плач.

Сначала ей показалось, что звук доносится из соседнего двора. Но потом она поняла: он идёт со стороны озера.

Тихий, протяжный женский плач.

Аксинья села на постели.

Звук повторился.

Она встала, накинула кофту и осторожно подошла к окну.

За стеклом чернела ночь. Лес казался сплошной стеной, а там, где между деревьями виднелась вода, лежала узкая полоса тумана.

Плач стал громче.

Аксинья прижалась лбом к холодному стеклу.

— Не надо, — прошептала она сама не зная кому.

Вдруг из-за перегородки послышался шорох.

— Ты тоже слышишь? — спросила Зоряна.

Аксинья обернулась.

Сестра стояла в дверях. На ней была светлая ночная рубашка, волосы свободно спадали на плечи.

— Ложись спать.

— Это она.

— Кто?

Зоряна посмотрела в окно.

— Женщина.

— Там никого нет.

— Она плачет.

— Это ветер.

— Ты же сама слышишь.

Аксинья не нашлась с ответом.

Плач действительно был. И теперь в нём можно было различить слова. Словно женщина пыталась что-то сказать, но голос её не мог пробиться сквозь воду и расстояние.

Зоряна шагнула к окну.

Аксинья схватила её за запястье.

— Не подходи.

— Она зовёт.

— Кого?

Зоряна повернула к ней лицо.

— Меня.

Аксинья почувствовала, как пальцы сестры стали холодными.

— Зоряна, посмотри на меня.

Но младшая смотрела не на неё.

Она смотрела в темноту за окном.

— Я слышу её уже давно, — произнесла девушка.

— Что?

— Она приходит по ночам. Иногда поёт. Иногда просто стоит у воды.

— Почему ты раньше не сказала?

Зоряна медленно моргнула.

— Я говорила. Ты не слушала.

Аксинья хотела ответить, но в этот момент плач оборвался.

Наступила тишина.

И в этой тишине из камышей донёсся другой звук.

Женский голос произнёс одно-единственное слово.

Имя.

— Аксинья…

Она отшатнулась от окна.

Зоряна взяла её за руку.

— Не бойся.

— Ты слышала?

— Да.

— Кто это?

Младшая сестра долго смотрела на тёмное стекло.

— Та, которую забыли.

Аксинья почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Зоряна, хватит.

— Но ведь это правда.

— Какая правда?

Девушка не ответила.

Она вдруг улыбнулась — не своей обычной открытой улыбкой, а какой-то тихой, печальной, словно узнала человека, которого давно ждала.

Потом повернулась и ушла в свою комнату.

Аксинья ещё долго стояла у окна.

Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем заметила движение на берегу.

Между камышами действительно кто-то стоял.

Женщина.

Длинные волосы закрывали лицо. Белая одежда сливалась с туманом. Она не двигалась, только медленно поворачивала голову, словно прислушивалась к чему-то на другом берегу.

Аксинья зажмурилась.

Когда открыла глаза, женщина исчезла.

Утром Аксинья вышла во двор ещё до того, как проснулась деревня.

Ночь оставила после себя сырой холод. Трава блестела от росы, а на крыше сарая сидела чёрная ворона.

Она подошла к крыльцу и остановилась.

На верхней ступеньке лежал венок.

Небольшой, аккуратно сплетённый из речных трав. В нём не было ни ромашек, ни васильков — только тёмные листья, тонкие стебли и несколько белых цветов, похожих на маленькие звёзды.

Аксинья узнала траву.

Ту самую, которую Зоряна вчера принесла с берега.

Она осторожно наклонилась.

Венок был мокрым. С него капала вода, хотя дождя ночью не было.

Аксинья коснулась одного из цветов.

Лепестки оказались ледяными.

И тогда она заметила на нижней ступеньке след.

Маленький отпечаток босой ноги.

Рядом был второй.

Оба следа вели от калитки к крыльцу.

Но ни одного не было в обратную сторону.

Аксинья медленно выпрямилась.

За её спиной открылась дверь.

— Красивый, правда? — спросила Зоряна.

Аксинья обернулась.

Сестра стояла на пороге, улыбаясь. На её светлых волосах ещё блестела влага, словно она только что вернулась с улицы.

— Это ты принесла?

Зоряна посмотрела на венок.

— Нет.

— Тогда кто?

Младшая пожала плечами.

— Может, та женщина.

— Какая женщина?

— Из озера.

Аксинья крепче сжала венок.

— Зоряна, ты сегодня никуда не пойдёшь одна. Поняла?

Сестра улыбнулась ещё шире.

— Не волнуйся, Аксинья. Она не за мной пришла.

— А за кем?

Зоряна подняла глаза.

И на мгновение Аксинье показалось, что взгляд младшей стал совсем чужим — глубоким, тёмным, словно вода в безлунную ночь.

— Она пришла напомнить, — тихо сказала Зоряна.

— О чём?

Но сестра уже отвернулась и вошла в дом.

Аксинья осталась на крыльце с мокрым венком в руках.

За деревьями, там, где начиналось Чёрное озеро, снова поднимался туман.

И на этот раз он двигался к деревне.

Глава 2. Девушка без тени

Венок Аксинья сожгла ещё до завтрака.

Она бросила его в печь, не позволив себе лишний раз рассмотреть странные белые цветы. Сухие ветки вспыхнули не сразу. Сначала от них потянуло сыростью, потом из печи поднялся тонкий серый дым, пахнущий тиной и холодной водой.

Аксинья стояла перед открытой заслонкой и смотрела, как огонь медленно пожирает переплетённые стебли.

Ей казалось, что венок сопротивляется.

Одна из веточек долго оставалась нетронутой, хотя пламя уже охватило всё вокруг. Тёмный лист свернулся, почернел по краям, но не рассыпался. Лишь когда Аксинья подбросила в печь сухую лучину, ветка наконец вспыхнула.

Она закрыла заслонку.

— Что ты делаешь?

Аксинья обернулась.

Зоряна стояла у стола, держа в руках глиняную кружку. Волосы её были распущены, а на плечи накинут старый материнский платок.

— Убираю мусор.

— Это был не мусор.

— А что же?

— Ты знаешь.

Аксинья устало вздохнула.

— Зоряна, сядь. Нам нужно поговорить.

Младшая сестра поставила кружку на стол и послушно села на лавку. В её лице не было ни страха, ни смущения. Только настороженность, будто она заранее знала, о чём пойдёт речь.

Аксинья села напротив.

— Откуда ты знаешь имя Милены?

Зоряна опустила глаза.

— Я уже говорила. Не помню.

— Нельзя помнить человека, которого никогда не знала.

— А почему нельзя?

— Потому что так не бывает.

— Разве?

Аксинья сжала пальцы.

— Я не хочу с тобой спорить. Просто ответь. Кто тебе рассказал о ней?

Зоряна покачала головой.

— Никто.

— Тогда почему ты произнесла её имя?

— Оно само пришло.

— Имена не приходят сами.

— Ты так говоришь, будто знаешь все правила мира.

В голосе младшей прозвучала неожиданная резкость.

Аксинья посмотрела на неё внимательнее.

— Что с тобой происходит?

Зоряна долго молчала. Потом подняла голову.

— Ты когда-нибудь слышала, как кто-то зовёт тебя издалека, а ты точно знаешь, что этот человек рядом, хотя его не видно?

— Нет.

— А я слышу.

— Когда?

— По ночам. Иногда днём, когда все заняты своими делами.

— И почему ты раньше молчала?

— Потому что думала, ты мне не поверишь.

Аксинья хотела сказать, что поверила бы, но не смогла. Слишком многое в рассказе сестры казалось невозможным.

Она вспомнила мать.

Последние месяцы перед смертью та тоже часто просыпалась среди ночи и прислушивалась к чему-то за окном. Однажды Аксинья застала её у двери, с рукой на засове.

— Не открывай, — сказала тогда мать.

— Кому?

— Никому. Даже если услышишь мой голос.

Тогда Аксинья решила, что болезнь измучила её.

Теперь это воспоминание казалось совсем другим.

— Зоряна, — произнесла она мягче. — Ты должна пообещать, что больше не будешь подходить к озеру.

Младшая посмотрела на неё.

— Я не ходила туда вчера.

— А позавчера?

— Нет.

— Ты уверена?

— Да.

Аксинья хотела продолжить расспросы, но заметила на запястье сестры тонкую красную полоску.

— Что это?

Зоряна посмотрела на собственную руку.

— Ничего.

— Покажи.

— Аксинья…

— Покажи.

Младшая протянула руку.

На коже, чуть выше ладони, виднелся след, похожий на отпечаток тонких пальцев. Словно кто-то схватил её и слишком сильно сжал.

— Откуда это?

— Зацепилась за ветку.

— За какую?

— Не помню.

Аксинья осторожно коснулась следа. Кожа была холодной.

Зоряна вздрогнула.

— Больно?

— Нет.

— Тогда почему ты отдёрнула руку?

— Потому что ты холодная.

Аксинья убрала ладонь.

— Не ходи сегодня к Ефросинье одна. Я пойду с тобой.

— Хорошо.

Зоряна снова взяла кружку и отпила остывший травяной настой.

Но Аксинья заметила, что младшая так и не прикоснулась к хлебу.

К полудню солнце поднялось высоко, но жара не было.

Над Чернолесьем стояло странное спокойствие. Даже птицы пели реже обычного, а собаки, обычно шумные и беспокойные, лежали в тени и не поднимали головы при появлении прохожих.

Аксинья шла рядом с сестрой по узкой тропе, ведущей к дому Ефросиньи.

Знахарка жила на окраине деревни, почти у самого леса. Её изба была старой, с низкой крышей и небольшими окнами. В палисаднике росли полынь, зверобой, тысячелистник и множество других трав, названия которых Аксинья знала с детства.

Над дверью висели связки сушёных растений. От них пахло горечью, дымом и чем-то сладким, похожим на мёд.

Ефросинья уже ждала их.

— Заходите, — сказала она, едва Аксинья постучала.

Внутри было прохладно. На столе стояла глиняная миска с водой, рядом лежали нож, пучки трав и несколько старых листов бумаги.

Знахарка закрыла дверь и посмотрела на Зоряну.

— Подойди ко мне, дитя.

— Зачем?

— Хочу взглянуть на тебя.

Зоряна послушно приблизилась.

Ефросинья взяла её за подбородок, повернула лицо к свету, внимательно посмотрела в глаза. Затем провела ладонью над головой девушки, не касаясь волос.