Триумф теней

© Шиманская С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1. Мартовские иды

Тит Корвин неторопливо шел по широкой улице патрицианских кварталов. Он с неудовольствием наблюдал за тем, как вышагивающий впереди консул Лив Тумулла запинается о собственное одеяние. Тяжелый подол тоги самого Тита колыхался над сандалиями, не задевая влажной мостовой.

Зима выдалась снежной, но она уже теряла власть. Теплое солнце мартовских ид плавило залежи грязного льда, и в воздухе стоял сладковатый прелый запах. Рабы крошили небольшие сугробы, спрятавшиеся в тени, выбрасывали снег на солнце и длинными щетками гнали лужи с дороги, расчищая путь господам.

Корвин свернул к Сенату, размышляя о том, что тога – воистину самая благородная из всех одежд. Простое полотно без кроя и портновских ухищрений, но так меняет человека. Усмиряет и воспитывает. Тога учит сдерживать жесты, не размахивать руками, подобно рыночным торговцам. В ней походка становится степенной, а речь – весомой. Это одеяние не для девиц и не для плебеев – тога подходит только благородным мужам.

Оттого только горше, что многие совершенно не умеют ее носить. Одни шагают, обнажая ноги, словно рабы на арене, другие сутулятся и подпирают локтем край полотна, совсем как бабы с корзинами. В этих жалких потугах нет величия гражданина – только неуклюжесть актера, для которого костюм оказался тяжелее роли.

Тит Корвин умел носить тогу. Она никогда не сползала и не путалась, подчеркивая врожденное достоинство. Полотно ниспадало с плеча тяжелым и ровным гребнем, как и должно. Секрет совершенства, впрочем, был прост – раб закалывал тогу Тита булавкой под левым плечом.

Лив Тумулла запнулся о мокрый подол и едва не упал. Тит удержал его за локоть. Моложавое лицо консула, сохраненное когда-то Третьим Тавро, плохо сочеталось со старческой дрожью и сгорбленными плечами. Тумулла подслеповато сощурился, изучая стены, отделявшие патрицианские кварталы от города, охваченного бунтом. Он покачал головой. Из-за стен доносился приглушенный печатями галдеж, тянуло едким дымом костров и падалью. Казалось, у плебеев не осталось иной заботы, кроме как ломиться в ворота патрицианских кварталов. Эти люди жаловались на голод: подвоз зерна в Эдес перекрыли из-за восстания на Нижних улицах, и теперь кормить семьи было нечем.

– Шум не дает мне покоя. – Тумулла капризно выпятил губу. – Быть может, дать плебеям пару повозок с зерном? Это отвлечет их хотя бы на время.

– Ни в коем случае. – Тит помог Тумулле выпрямиться и расправил балтей на его плече. – Чему мы учим народ, уступая его прихотям? Так мы лишь поощрим их стоять у ворот и дальше. Они воодушевятся и начнут требовать большего.

– Вчера чернь ворвалась в храм Деметры на Вирентинском холме. – Публий, который шел впереди, хмуро взглянул на Тита. – Они выволокли авгуров и принудили их совершить обряды над Мертвой Землей. А когда обряды не сработали, столкнули их в язву. Это безумие.

Тит похлопал его по плечу:

– Стоит упомянуть об этом в Сенате.

Шум нарастал тем больше, чем ближе они подходили к Палатинскому форуму. Тит видел, как Лив Тумулла все больше вжимает голову в плечи, словно желая спрятаться от вездесущих воплей. Авитус шел, поджав губы, и лишь едва заметно морщился. Тишина – роскошь и нега патрицианских кварталов – давно покинула их. Форум перед Эстасовой курией, где заседал Сенат, выглядел жалко.

Между колонн храмов ютились самодельные палатки и навесы. Дети визжали, бегая друг за другом вокруг статуй. Рабы стирали хозяйское тряпье прямо в фонтанах. Маги Младшей Ветви сидели на ступенях величественных зданий – и все это походило больше на табор беженцев, чем на собрание граждан.

Впрочем, именно лагерем беженцев это и было. Старшая Ветвь милостиво открыла двери своей обители для младших братьев, чтобы защитить их от народного гнева. Братья повалили под защиту стен патрицианских кварталов, как крысы. Некоторые нашли покровителей в патрицианских домах и скрылись за дверями атриев. Сам Тит пригласил в свое поместье почти пятьдесят семей – теперь благодарные клиенты окружили его плотной стеной, чтобы он мог пройти через форум к Сенату.

Остальные же Младшие – сотни, тысячи их – жили здесь, у подножия курий, спали на соломе, кормились казенным хлебом и кашей.

– Корвин! – Вопли в сторону консулярской процессии раздались, стоило ему показаться на площади. – Ты запер нас здесь, а наши дома грабят за стенами!

Клиенты Тита теснее сомкнулись вокруг магистратов. Вспыхнули предупреждающие золотые искры. Один из толпы подлетел было к Тумулле – и ударился в барьерную печать, которую удерживали ликторы.

– Мы маги, а не чернь, – заорал он, захлебываясь, – мы не должны сидеть здесь, как попрошайки!

Толпа подхватила:

– Ваших клиентов принимают в атриях! А нас бросили под колонны!

– Наши лавки гибнут, пока вы кормите нас обещаниями!

Корвин шел неспешно. Он внимательно изучал толпу и искал взглядом народных трибунов. Их было трое. Каждый держал свой участок площади. Узнать их было легко: на тоге каждого виднелась пурпурная кайма – пусть сбившаяся, запачканная, но отчетливая. Один стоял на цоколе колонны, размахивая свитком. Другой – среди людей, окруженный двумя ликторами. Третий сидел на ступенях храма. Встретившись с ним взглядом, Тит улыбнулся ему одними глазами – и получил кивок в ответ. Это его человек. Они все чьи-то люди. У трибунов было право наложить вето на любой эдикт, принятый Сенатом, но пухлые кошельки заставляли народных избранников забывать об этом.

Кроме одного. И вот он был опасен. Одного его имени хватало, чтобы испортить настроение Титу Корвину на весь день. Тит обвел взглядом площадь и не нашел его. Кажется, у Белого Трибуна сегодня нашлись другие дела. Тем лучше.

– Господин! Принцепс! – сбоку раздался сдавленный крик. – Господин, услышь меня, прошу!

Тит повернул голову, но увидел только торчащую над головами руку с зажатым в ней свитком. Он замедлил шаг и кивнул свите, веля пропустить просителя – худощавого мага в серой тунике. Почтительность стоила награды.

– Я слушаю тебя, друг мой, – ласково сказал Тит, когда маг протиснулся к нему.

Тот поклонился, прижав кулак к груди, и тут же бросился к Титу, схватив его за рукав.

– Прочти, принцепс, – прошептал он, всем телом прижимаясь к Титу, и впихнул ему в руку измятый свиток. От мага несло кислым потом, голос его дрожал. – Прочти немедленно и без свидетелей!

– Сейчас не время для личных прошений, – напомнил Публий и забрал свиток из его рук. Он жестом велел своим ликторам увести мага и кивнул Титу. – Сенат и так зол на тебя. Не стоит задерживаться.

Тит лениво усмехнулся. Он отряхнул тогу и продолжил путь. Возмущенные возгласы летели им вслед.

– Это унижение!

– Верните наши дома!

Когда процессия приблизилась к ступеням курии, Тит остановился и обернулся к людям.

– Я слышу вашу боль и скорблю вместе с вами, – сказал он громко. Толпа притихла. – Каждый день промедления – удар по гордости нашей Республики. Граждане Республики не должны жить на положении рабов и спать под открытым небом. Быть может, Сенат наконец положит этому конец и вернет покой в наш город.

С этими словами он поднялся по ступеням. Площадь за его спиной закипела и взорвалась грохочущим ревом. Как и требовалось.

Двери курии распахнулись. Здесь стоял иной гул – низкий и вязкий. Мраморные скамьи по обеим сторонам зала Сената были заняты. Голоса отражались от сводчатого потолка, тонули в завитках сливочного дыма из набитых хальфой трубок. Между рядами бродили толпы рабов с табличками и кубками. Один споткнулся. Раздались металлический лязг и приглушенная брань. Звук взмыл к потолку, вызвав возмущенное шипение сенаторов.

Публий прошел к курульному креслу, возвышавшемуся над сенаторскими скамьями. Тит Корвин двинулся следом. Ему, принцепсу Сената, отводилось место на правой стороне рядом с консулами. Ему же принадлежала честь начинать заседание.

Он подошел к скамье, но, вместо того чтобы сесть, развернулся к собравшимся и поднял руку.

– Уважаемые отцы! – Его голос прокатился по залу, ударился о каменные стены. – Мы здесь ради города. Ради его чести. И ради закона.

По лицам некоторых сенаторов скользнули неприязненные усмешки. Но съязвить никто не посмел.

– Бунт охватил уже треть города, – продолжал Тит. – Площади, где вчера кипела торговля, теперь полнятся крестами с распятыми магами. Воды Тисса бурлят от крови. Обезображенные тела граждан прибивает к берегам провинций в Вечном море. Веками мы были гарантом мира и достатка на всем побережье. А теперь… – Он сделал паузу и медленно обвел зал взглядом, задержавшись на тех сенаторах, чьи латифундии лежали в Лираке, Котии и Сиазоне. – Не сегодня, так завтра наши союзники спросят: если Эдес не способен удержать порядок в собственных стенах, стоит ли чего-то его власть за их пределами?

Он замолчал. Дал слушателям время пороптать, обменяться взглядами и лишь потом продолжил:

– Эдес испещрен язвами Мертвой Земли. И с каждым днем промедления они растут. То, от чего мы так старались уберечь граждан, проникло за стены и разъедает нас изнутри.

– И чья же это вина? – Низкий голос прозвучал в левой части зала.

– Наша, друзья, – горестно ответил Корвин. – Мы были слепы. Талорские общины, словно паразиты, проникли в наш дом и подточили его основание. Талорцы! Талорцы держат оборону в сердце нашей Республики. Окружив себя бандитами и беглыми рабами, они заправляют на наших улицах. Война стоит не у нашего порога – она уже в нашем доме. А где же наша армия? Разве не долг легионов – защитить граждан? Разве должны старики, женщины и дети сами сражаться за свои дома?

Гул в зале нарастал. Сенаторы уже не шептались – они говорили в голос, перегибались через скамьи, перекрикивали друг друга, стучали свитками по мрамору.

– Армия должна быть там, где идет война, и она уже здесь, – отчетливо произнес Тит. – Я вношу предложение: предоставить Гаю Корвину чрезвычайные полномочия и позволить его легионам войти в город для наведения порядка.

Зал взорвался криками. Кто-то вскочил на скамью, махал руками, другие сыпали проклятиями и требовали слова. Тит прикрыл глаза. Гул в зале сдавливал его грудную клетку. Это была истинная музыка Эдеса. И он задавал ее ритм.

Ликторы консулов шагнули вперед. Их фасции звонко врезались в пол.

– Тишина! – Голос Публия Авитуса прорезал гул, и постепенно сенаторы стихли.

Авл Овикула поднялся со своего места и вышел в центр. Невысокий и коротконогий, этот старый лис всегда напоминал Титу крестьянина, по недоразумению оказавшегося в курии. Балтей его тоги был перекинут через плечо и перекручен, словно веревка. Однако голос Овикулы заглушил шум зала.

– Предоставить полномочия Гаю Корвину? – произнес он, глядя на Тита в упор. – Какие громкие слова. Скажи прямо: ты предлагаешь возложить царский венец на голову своего брата.

Тит улыбнулся.

– Разве народ Эдеса должен страдать лишь потому, что Гай родился в моей семье?

– Хватит прикрывать общественным благом свою жажду власти! – Зычный голос Авла загрохотал под сводами. – Каждый здесь, – он обвел зал рукой и повторил, – каждый помнит, что произошло, когда в Эдес вошли легионы Марка Агния. Мы помним проскрипционные списки и охоту за головами. Диктатура – вот чего ты добиваешься.

Он шагнул вперед, ткнув пальцем в сторону Корвина:

– Ты тот, кто должен был хранить величайшую тайну магии. Но ты позволил узнать ее мальчишке. Ты должен был казнить Луция Эдеру – но он все же жив. Долго ли ты, Корвин, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго ты будешь выдавать свою дерзость за добродетель? Сегодня ты требуешь чрезвычайных полномочий для брата. Завтра – захочешь венца для себя. Кто своим бездействием дал разрастись заразе, если не ты? И вот теперь ты сидишь среди нас, в этом зале, и имеешь наглость говорить о спасении Республики? Нет. Пока ты здесь, спасения не будет.

Тит бросил короткий взгляд в сторону консульских кресел.

Тумулла дремал, приоткрыв рот. Бесполезная рухлядь.

Публий следил за Авлом, подпирая пальцами подбородок. Он слушал его речь внимательно. Пожалуй, даже слишком. Эта чушь не стоила потраченного на нее времени. Авитусу стоило оборвать ее в самом начале.

– Громкие слова, Авл, – холодно произнес Тит и приблизился к нему, заложив руки за спину. – Ты говоришь за других, словно знаешь их мысли. Так скажи – кто здесь не видел наших братьев, что подобно псам ютятся у дверей храмов и курий? Хочешь обратиться к ним, Авл? Выйди и скажи им, что лишаешь их шанса вернуться в свои дома. Если кто-то из вас может спасти Республику иначе, я не встану на его пути. Но пока я слышу только трусливые стенания и лепет.

Вопли собравшейся на улице толпы были слышны даже за закрытыми дверями. Тит позаботился о том, чтобы младшие служащие не заглушали их Печатями Тишины.

Тит спокойно вернулся на свое место и сел, вытянув ногу. Он бросил взгляд на Авла. На удивление, тот не выказывал никакого напряжения. Авл развернулся к Публию и поднял голову.

– Может, консулам есть что сказать? – спросил он с мягкой улыбкой.

Лив Тумулла всхрапнул.

Публий долго осматривал Сенат. Он задерживал взгляд на тех, кто продолжал шуметь, – и ждал, когда те, заметив его ожидание, закроют рты. Наконец, когда последние шепотки стихли, он поднялся со своего кресла.

– Мы в кризисе, – негромко сказал он. – Не было в истории Республики более темного времени. Некогда искать виновных и вспоминать о дне вчерашнем, иначе мы рискуем не дожить до завтрашнего. Однако… – Публий остановился и отрешенно посмотрел на Тита. Серые глаза глядели словно сквозь принцепса. – Однако нам все же стоит учиться на уроках прошлого. Диктатура недопустима. Если Гай и войдет в город, он будет действовать только в качестве моего легата. Я смогу за него поручиться.

– Он безумец! – Выкрик неожиданно раздался с правой стороны зала, где располагались сторонники Тита. Тот нахмурился. – Гай – полуварвар!

Авл поднял руку, призывая Сенат к тишине. Несколько мгновений он смотрел на Публия, затем медленно повернулся к Титу.

– Ты утверждаешь, что лишь твой брат способен остановить восстание. Быть может, так и есть. Император… во всем Эдесе не найдется человека с равными воинскими талантами. – Авл двинулся вдоль консульского постамента, кивая самому себе. Тит следил за ним, не отводя взгляда. – Прав ты и в другом: народ не должен страдать лишь потому, что твои грехи тенью лежат на твоем брате.

Он остановился прямо перед скамьей Тита Корвина.

– Я предлагаю тебе сделку, Тит, – громко произнес он. – Твое имя тяготит Республику, и закон чахнет под его тяжестью. Откажись от места принцепса. Дай клятву перед богами и Сенатом, что уйдешь на покой и больше не объявишься в Эдесе. И тогда я поддержу ввод войск в город. Докажи, что готов спасти Республику этой малой ценой.

За спиной Тита завозился раб, послышался звон металла. Корвин раздраженно махнул рукой – ему было не до вина.

– Уйти? – уточнил он негромко, но слово прокатилось под сводами. – Бежать из города, когда враг хозяйничает на наших улицах? Это значит не спасти Республику, а похоронить ее.

Авл Овикула опустился перед ним на одно колено. Тит чуть отодвинулся, расправляя плечи.

– Прошу тебя, – сказал Авл так, что слышал только он, – ты проигрываешь. Отступись.

– Жалкий шантаж, Авл. Ты можешь лучше.

– Не могу. Прости, друг.

Овикула склонил голову и сжал в кулаке подол его тоги.

Тит смотрел на его рыжую макушку. Он не сразу заметил, как тихо сделалось вокруг. Сенат молчал. Позади снова послышались возня и металлический звон.

Тит Корвин не сразу понял, что с таким звуком нож покидает ножны. В следующий миг в позвоночник будто влили расплавленную медь. Тело непроизвольно изломилось. Из груди вырвался тонкий, едва слышный хрип. Это лезвие вошло между лопаток. Провернулось и выскользнуло. Больно. Невыносимо больно.

Тит рванулся было вперед, но завалился набок, запутавшись в собственном подоле. Еще удар. Острие кинжала скрипнуло о ребра. Тога распахнулась, ткань неряшливо свесилась. Булавка, удерживающая ее, звякнула об пол. Звон прозвучал как издевка. Зал тихо и как-то рыхло заскулил. Голоса сенаторов сливались и звучали неразличимо.

Тит запрокинул голову и увидел грязное лицо раба. Одного из тех, кто таскал за ним свитки. Под жесткими скулами прокатывались крупные желваки. Он дернул Корвина за ворот и вонзил кинжал ему в живот.

– За Луция Эдеру, ублюдок, – прошипел он и отшвырнул Тита на пол.

Тит Корвин хотел подняться. Ладонь наткнулась на чужую сандалию, соскользнула на пол, размазывая кровь. И он растянулся на полу.

– Ави… – хрип заклокотал в горле, – Авитус…

Сквозь туман перед глазами он видел сенаторские скамьи и лица своих соратников. Они не двинулись с места, только ворочались на скамьях, хлопали рукавами и клекотали, как растревоженные птицы. Кто-то натягивал край тоги на лицо, чтобы не чуять запаха крови. Не вспыхнуло ни одной искры печати. Друзья и союзники отводили взгляд. Никто не собирался исцелять его. Бесполезные, какие же бесполезные…

Авл Овикула стоял возле консульского постамента. На белой ткани тоги горели несколько капель крови.

– Тому, кто привык попирать закон, закон не станет защитой, – произнес он громко, а потом понизил голос, шагнув к Титу: – Тебя стало слишком много, Корвин. Так всем будет лучше.

Тит Корвин судорожно втянул воздух и пополз мимо него к постаменту. Руки проскальзывали по крови, холодели с каждым движением. Тит искал взглядом своих людей. Петроний, Кальвин, Солемн… Авитус. Мальчишка из семьи сновидца, который всем был ему обязан. Его личное творение на самом коротком из поводков.

– Авитус…

В серых глазах Публия Авитуса всегда сложно было прочесть эмоции. Сейчас он сидел, откинувшись в курульном кресле, и отрешенно смотрел сквозь принцепса. А потом, словно очнувшись, тяжело вздохнул и отвернулся.

– Идем, Лив. – Публий поднялся и положил руку на плечо мечущегося в своем кресле Тумуллы. – Не стоит тебе смотреть на это.

– Что происходит? – растерянно спросил тот.

– Политика, Лив. – Публий помог старику встать и, поддерживая под локоть, повел его прочь. – То, чем она обычно заканчивается.

Тит Корвин упал лицом в пол.

Он видел уродливые, мозолистые ноги окруживших его рабов. Пахло мерзко. Но это длилось недолго.

Принцепс Сената умер, растянувшись на полу Эстасовой курии. Теплое солнце мартовских ид, пробившееся в узкий потолочный проем, розоватыми бликами лежало на залитом кровью белом мраморе.

От грубо сколоченной двери пахло свежей краской – ртутью и серой. Киноварь еще не успела схватиться. Когда Публий толкнул створку, на ней остались отпечатки, а на пальцах – алые следы.

Публий на мгновение остановился, отрешенно разглядывая их, а потом шагнул внутрь помещения. Пока он расчерчивал барьерную печать, ему казалось, что и ее искры отдают красноватым свечением. Разумеется, это были просто отблески от стен.

И все же.

– Он мертв, – тихо сказал Публий.

Гай не обернулся.

Он сидел возле грубо сколоченного письменного стола, спрятав лицо в руках. Гай не двигался, но Публий понимал, что он услышал его слова. Он уже знал о смерти брата. Об этом говорили глубокие царапины на стенах и разбитая мебель.

Лагерь возвели недавно, дерево еще было влажным. Вскрытое и израненное, оно пахло смолой, а смола смешивалась с острым запахом вина. Он бил в голову и щипал нос так, что дышать становилось тяжело. На полу валялись черепки разбитых амфор. Темно-красные лужицы собрались в глубоких следах от калиг, стекали к перевернутому триподу и покрывали разбросанные фалеры.

Публий бесшумно прошел в центр палатки и поднял валяющийся на земле стул. Установил более-менее ровно, присел на край. Стул жалобно скрипнул – одну из ножек расколола глубокая трещина. Публий аккуратно перенес вес тела на противоположный угол и сложил ладони на коленях. Он скользил глазами по разгромленной обстановке, пока не наткнулся на собственное отражение в мутном бронзовом зеркале.

Отражение глядело на него устало и растерянно.

– Получается, я теперь сирота, – сипло сказал Гай.

– Тит не был твоим отцом, – механически отозвался Публий, – и он не усыновлял тебя. Ты сирота с пятнадцати лет.

– Заткнись.

Гай сжал лицо руками. Вывернул их так, что запястья едва не хрустели, уперся в глаза основанием ладони и давил, давил – так, что побелела кожа. Публий молчал, давая ему время.

Есть вещи, которые должны быть сделаны. Страдающего от предсмертной агонии лучше убить. Изъеденную гангреной конечность раненого следует отрезать. Охваченный моровым поветрием город – сжечь или оградить частоколом, чтобы болезнь не вырвалась.

Истлевшую власть – свергнуть.

Есть вещи, которые просто нужно сделать – но никто не берется. Публий никогда не боялся ответственности. Еще в юношестве он стал тем, кто оказывал престарелым рабам в поместье последнюю милость, когда отец говорил, что не желает становиться убийцей. Отец считал себя милосердным, но это Публий был тем, кто делал, что должно, – и принимал последствия.

Раздался грохот. Публий вздрогнул, но не шелохнулся. Гай поднялся, пинком отшвырнул скамью, на которой сидел. Он бросился к Публию и вцепился в его плечи.

– Ничего не осталось, – просипел Гай, нависнув над ним, – от моей семьи ничего не осталось!

Он тряхнул Публия, как соломенное чучело, вцепился в тело так, что по рукам побежал холодок.

– Да.

Пальцы Гая разжались. Ладони беспомощно скользнули вниз. Он тяжело упал на колени перед Публием и вжался лбом в подол его тоги. Молчал. Молчал долго – тяжело дышал, мял пальцами белую ткань, пачкал ее вином и землей. Публий почти физически ощущал распирающий его бессильный гнев. Он был готов к тому, что Гай может его ударить. Такого никогда не случалось раньше – Гай не раз в щепки разносил кабинет Публия, но и пальцем не касался его самого.

Впрочем, никогда прежде Публий не участвовал в заговоре против его брата.

Гай поднял голову:

– Как это произошло?

– Его убили в Сенате во время заседания.

– Зрелищно.

– Весьма.

– Квинту свернули шею в подворотне, как больному щенку. Ливию убили в собственной постели. Хоть кто-то из моей семейки отправился на тот свет с помпой. – Гай мрачно усмехнулся. Публий не ответил ему, а он этого и не ждал. Снова спрятал лицо в складках тоги. – Он был подонком. Сам нарвался. Сам виноват.

Публий прикрыл глаза. Прямо за дверью слышалась чья-то ругань – то ли кому-то не хватило воска для калиг, то ли обмоток. Снег вперемешку с дождем бился о кровлю, пропитывал изрытую почву лагеря, ручьями стекал под стены дома командующего, размывая винные лужи. Засвистело в незаконопаченных щелях в стенах, и в воздух поднялся запах грязи и вина.

– Ты пил?

– Нет. Разбил все. – Гай выпрямился и уперся руками в колени Публия, пачкая их землей и влажными разводами. Стул качнулся. – Ты сам-то как?

Публий взглянул на свои руки. На фоне серо-черной земли, смуглой кожи Гая, его сизой от пыли туники, забрызганной вином, они казались очень белыми.

– Никак.

Если не считать престарелых рабов, Публий Авитус никого не убивал до этого дня. И сейчас формально его руки остались чистыми. Однако нет ничего глупее, чем верить в собственную ложь.

Публий убил Тита Корвина. Пусть чужими руками, заметая следы, но он убил своего патрона. Человека, который двадцать лет назад взял его – первого из Авитусов, кто отказался от жреческого поста и пошел в политику, – под крыло. Тит всегда говорил, что в государственных делах не место сантиментам. Он шутил, что его младший брат слишком труслив для Сената и потому выбрал карьеру полководца, ведь она куда чище политической.

Так стоило ли Публию винить себя за то, что он был хорошим учеником?

Публий не испытывал ненависти к Титу. Жалость – быть может. Немного разочарования. Власть действует на людей как вино или маковое молоко. Ее не должно быть слишком много. Ее нельзя удерживать долго, иначе она размягчит разум. Когда-то тонкий дипломат и человек незаурядного ума, Тит Корвин слишком пристрастился к ней. Власть развратила и погубила его задолго до того, как наемник заколол его на глазах у Сената.

Публий не скорбел по Титу. Но Гай… Гай – это совсем другое дело.

– Тит будет похоронен по всем правилам. Шествия, маски, склеп. Я договорился с Сенатом, чтобы тебе дали официальное разрешение находиться в Эдесе, несмотря на военный империй.