
Тая Горделис
Вдова. Вернуть своего дроу
Глава 1
У крыльца дома Сарель карета ещё не остановилась, а Аделия уже увидела Марену. Сестра вышла встречать её в домашнем платье и накинутой кое-как шали, хотя утро выдалось промозглое. В письме она просила приехать, как только позволят дела в доме Эймар, и Аделия всю дорогу думала об этой вежливой оговорке. Со дня похорон Эдгара прошло меньше двух недель. Если Марена решилась вызвать её именно теперь, значит, оставаться с матерью одной ей было страшно.
— Она в сознании? — спросила Аделия, спускаясь с подножки. Марена взяла её под руку и повела к дому, где уже распахнули обе створки двери.
— С утра просила, чтобы ей принесли письма. Я принесла, и она велела унести, потому что не может разобрать ни строчки. Если спросит, как она выглядит, скажи, что прекрасно.
— Она потребует зеркало. Ты же знаешь, как она любит проверять, кто ей льстит.
Марена улыбнулась, как в те дни, когда они делили комнату из-за ремонта в детской Аделии. Тогда они смеялись, уткнувшись в подушки, потому что за стеной спала Вейра и утром могла потребовать объяснений, отчего обе такие сонные. Сейчас сестра сама распоряжалась в доме Лаверн и, судя по письмам, умела поставить на место даже родню мужа, а здесь просила Аделию солгать матери про цвет лица.
У дверей в верхнюю галерею стоял незнакомый дроу. Он отступил, опустив глаза, и Аделия подумала, что в её юности человек на этом посту обязательно должен был знать, где её искать, если она ускользнёт из дома. Роан обыкновенно начинал с сада и заглядывал за старую оранжерею, даже когда она уверяла его, что давно переросла эту привычку. Однажды он принёс ей туда плащ, а потом ждал под мокрым деревом, пока она согласится вернуться, потому что Вейра велела ему сопровождать её и он всерьёз относился к этой службе. Аделия давно знала, что его продали, и всё же, поднявшись по лестнице, успела поискать его глазами среди тех, кто вышел встретить её.
У матери горел огонь, хотя дров в камин положили совсем немного. Вейра сидела, опираясь спиной на подушки, и смотрела на раскрытое письмо, которое Марена всё-таки оставила ей. Седина у висков стала шире, чем Аделия помнила, а на подушке под её щекой виднелась вмятина. Должно быть, мать велела помочь ей сесть к приезду дочери и уже успела устать.
— Ты добралась к утру, — сказала Вейра. — Я думала, тебя задержат дела.
— Я выехала вчера. Марена написала, что ты больна, и я сразу велела готовить карету.
Вейра отложила письмо и предложила Аделии сесть на кровать. В детстве та усаживалась туда с ногами, пока мать перебирала счета или слушала, как дочь читает. Потом ей велели сидеть в кресле и помнить, что она уже взрослая. Сейчас она воспользовалась приглашением и села так близко, что мать могла до неё дотянуться.
— Марена всё делает правильно, — сказала Вейра. — Даже когда я прошу оставить меня одну, она сперва выясняет, чего я хочу, а потом решает, можно ли меня послушаться. Интересно, когда у неё появились такие замашки?
— Должно быть, в Лаверне. Ты выдала её замуж уже пять лет назад, могла бы и поинтересоваться, чему она там научилась.
— Я интересовалась. У неё в доме всё в порядке, вот она и приехала теперь наводить порядок у меня.
Аделия улыбнулась и увидела, как мать нащупывает на покрывале её пальцы. Вейра держала её руку так, словно собиралась сказать что-то ещё и хотела, чтобы дочь досидела до конца. За всю дорогу Аделия придумала несколько способов заговорить об Эдгаре, но теперь, рядом с матерью, ей захотелось хотя бы до завтра оставить его имя в покое. Последние дни её спрашивали, что сказал лекарь, в какое время всё случилось и кого муж успел позвать. С незнакомыми людьми было легче, потому что их можно было отпустить, как только закончится разговор.
— Как ты там одна? — спросила Вейра. — После похорон тебе, должно быть, ещё и двери закрыть не давали.
— На третий день я велела никого не принимать. До обеда продержались, а потом приехала женщина, которой Эдгар обещал помочь с сыном. Она думала, что теперь всё пропало. Пришлось самой искать его записи, и я нашла письмо, которое он успел написать за два дня до смерти.
Аделия помнила, как сидела в его кабинете вместе с той женщиной и искала имя её сына среди бумаг. Она открыла ящик и увидела запасные очки Эдгара, которые он постоянно терял и потом обвинял её в том, что она прячет их от него из вредности. Пришлось задвинуть ящик коленом, потому что женщина уже начала извиняться за визит, а Аделия знала, что та уйдёт, если заметит её слёзы. Они всё-таки нашли письмо и вместе прочитали его до конца.
— Он всегда помнил, кому что обещал, — сказала Вейра. — Я могла пожаловаться ему на какую-нибудь ерунду за ужином и через месяц узнать, что он этим занялся.
— Со мной он делал то же самое. Иногда я нарочно говорила ему, что справлюсь сама, и он потом целую неделю обходил меня с этим вопросом, пока я первая не сдавалась.
Мать засмеялась, но смех перешёл в кашель, и Аделия потянулась к стакану. Вейра взяла его обеими руками. Так она держала посуду в те редкие вечера, когда возвращалась домой с холода и пыталась отогреть пальцы, однако сейчас в комнате было жарко. Аделия дождалась, пока она напьётся, и поставила стакан рядом, чтобы мать могла достать его сама.
— Ты не обязана здесь сидеть до вечера. Иди поешь, а то Марена придёт и будет выговаривать нам обеим.
Аделия и в самом деле ушла, потому что мать закрыла глаза и едва слышно попросила оставить дверь приоткрытой. В коридоре она встретила Марену, которая уже поднималась наверх с тарелкой для неё. Сёстры поели в маленькой гостиной. Марена рассказала, что Вейра поначалу ещё вставала и требовала вести дела как прежде, а потом однажды спустилась к завтраку и ей пришлось звать людей, чтобы подняться обратно. Аделия слушала и всё пыталась вспомнить, о чём было последнее письмо матери. Кажется, о том, что она отдаёт старые книги в посёлок и спрашивает, нет ли среди них тех, которые дочь хотела бы оставить себе.
Вейра проспала до вечера, а когда проснулась, попросила Аделию вернуться. У постели стояло кресло, которое Марена подвинула поближе, и на этот раз Аделия села в него. Мать спросила, где похоронили Эдгара. Услышав, что в Эймаре, под деревьями за садом, она попросила сказать, по какую сторону от дорожки. Аделия объяснила, и Вейра посмотрела в сторону окна, словно отсюда тоже могла увидеть тот сад.
— Я помню это место, — сказала она. — Он когда-то показывал мне, куда хочет перенести беседку. Ему казалось, что там будет светло даже осенью.
— Беседку он так и оставил на прежнем месте. Мы к ней ходили, когда ему уже тяжело было гулять далеко, и он всякий раз ворчал, что с крыши капает на скамью.
Вейра поправила край покрывала там, где из шва выбилась нитка. Аделия видела, как она пытается подцепить её ногтем, и вспомнила, что мать всегда замечала такие вещи, когда хотела выиграть время перед вопросом. Обычно у Аделии бывало ровно столько же времени, чтобы придумать, в чём она могла провиниться.
— В последние дни он много говорил? — спросила Вейра. — Ты успела с ним побыть?
— Я была рядом. Днём ему было трудно разговаривать, а по вечерам он иногда просил посидеть с ним подольше.
Вейра оставила нитку и спросила, говорил ли он о ней. Аделия могла ответить, что да, и рассказать какую-нибудь историю про сад. Она знала, что мать примет такой ответ и даже поблагодарит, потому что так обеим будет легче. Эдгару при жизни хватило бы одной просьбы, чтобы она заговорила с Вейрой, но он за все эти годы ни разу об этом не попросил. Теперь Аделия могла сама решить, что делать с его словами.
— Он любил тебя, мама. Всё это время любил, и в последние дни говорил о тебе тоже.
Вейра прикрыла глаза, и Аделия услышала, как она произнесла его имя. Ей захотелось рассказать, что Эдгар умел вспоминать о Вейре с такой нежностью, что иногда Аделия сама уходила из комнаты, давая ему побыть одному. Хотелось спросить, зачем мать тогда пришла к нему с просьбой о свадьбе, если теперь ей так больно слышать его имя. Но Вейра повернулась к ней, и Аделия увидела, что она плачет. Ей так редко доводилось видеть мать в слезах, что она сперва потянулась за платком, словно это могло помочь.
— Я ведь сама к нему пришла, — сказала Вейра. — Мне казалось, он тебя убережёт. И он уберёг.
Аделия взяла её за руку. За все годы с Эдгаром она ни разу не пожалела, что рядом с ней оказался именно он, а в день свадьбы не могла смотреть на мать, потому что та сидела напротив и следила, чтобы дочь не забыла улыбнуться гостям. Аделия не знала, как сказать ей о том и о другом сразу. Она осталась у постели, пока мать не уснула, и, когда пришла Марена, попросила её посидеть рядом. Ей хотелось, чтобы сестра ещё успела побыть с Вейрой вдвоём.
На следующее утро Марена в слезах разбудила Аделию и сказала, что мать умерла. Аделия поднялась к ней и увидела Вейру с распущенными волосами, которые теперь можно было причесать как угодно, и она уже не потребовала бы, чтобы седые пряди убрали с висков. Аделия сама пригладила их. Потом позвала Марену, потому что вдвоём они могли побыть с матерью столько, сколько захотят, а за дверью уже ждали, когда старшая дочь выйдет и скажет, что делать дальше.
После похорон Марена задержалась в Сареле ещё на день. К вечеру её дорожный сундук стоял внизу, а сама она пришла к Аделии в комнату, где Вейра разбирала бумаги. За последние дни Аделии столько раз пришлось назвать себя хозяйкой дома, что она уже перестала ожидать, что мать поправит её из соседней комнаты. Но к креслу за письменным столом она пока не привыкла и, когда осталась одна, перенесла бумаги к окну. Оттуда был виден двор, где в её юности по утрам собиралась охрана.
— Я могу остаться ещё, — сказала Марена. — Дома подождут, а ты сегодня опять взялась за бумаги до завтрака.
— Поезжай. Я уже научилась переживать визиты людей, которые уверены, что вдова забудет поесть, если её об этом не спросить. А вот одну вещь я всё откладываю, пока ты здесь.
Марена осталась у окна, и Аделия отложила письма. В последние дни ей несколько раз хотелось спросить сестру о Роане, и каждый раз находилось что-нибудь, что можно было сделать прежде. Сейчас Марена ждала, а во дворе уже запрягали лошадей.
— Ты знаешь, кому мама продала Роана? Я давно хотела у тебя спросить, ещё когда приехала.
Марена посмотрела на неё, и Аделия сразу вспомнила, как сестра в юности отводила от неё чужие расспросы, умудряясь при этом ни разу не назвать Роана. Она всегда ждала, пока они останутся одни, и тогда спрашивала прямо, сколько ещё Аделия собирается заставлять её врать. Теперь у неё был тот же внимательный взгляд, только спросила она о другом.
— Ты хочешь его найти? Я думала об этом, когда узнала, что Эдгар умер.
— Хочу, — сказала Аделия. Она не ожидала, что ей удастся ответить так легко, и вдруг стало досадно оттого, что она успела передумать столько вариантов ответа по дороге в Сарель.
Марена придвинула к окну второе кресло и села рядом. Она сказала, что перед своей свадьбой попросила Вейру отдать ей Роана в подарок. Марена объяснила матери, что ей пригодится человек, который разбирается в оберегах, а в Лаверне как раз предстояло знакомиться с теми, кто отвечал за защиту дома. Вейра выслушала и отказала. Тогда Марена решила, что сможет заговорить об этом ещё раз, когда у матери переменится настроение, но до свадьбы выяснилось, что Роана уже продали.
— Ты ни разу мне об этом не говорила, — сказала Аделия. — Я знала про продажу, а про твою просьбу слышу впервые.
— Я хотела, чтобы он был у меня, пока ты за ним не придёшь. Если бы ты попросила, я бы отдала его тебе. А когда всё сорвалось, мне было стыдно рассказывать, что я взялась помочь и ничего не смогла сделать.
Аделия вспомнила сестру на её свадьбе. Марена весь вечер находила повод подойти к ней, а один раз увела из зала под предлогом, что ей нужно поправить причёску. Они смеялись, пока Аделия вытаскивала шпильку, которая колола сестре голову, и Аделия была уверена, что Марена просто устала от гостей. Ей и в голову не пришло спросить, о чём та думала в день, когда должна была радоваться тому, что у неё начинается новая жизнь.
— А после продажи мама хоть раз назвала имя? Может, сказала, из какого дома приезжали за ним?
— Я у неё спрашивала, — сказала Марена. — Она велела мне заняться свадьбой и больше к этому не возвращаться. Я так и не узнала, кому она его продала.
Снизу позвали госпожу Лаверн, и Марена пошла сказать, что ещё задержится. Аделия осталась у окна. Ей много раз представлялось, что она узнает, кому теперь принадлежит Роан, и тогда сможет решить, что делать дальше. Сегодня она впервые сказала вслух, что хочет его найти. Теперь ей нужно было выяснить, с чего начинать, если даже Марена не могла назвать ей дом.
Глава 2
Роан заметил повреждение в обереге, когда первая повозка уже тронулась к воротам. Над правой створкой одна из линий, которые он видел всякий раз, когда проходил под аркой, оборвалась у самого камня и снова появилась на расстоянии ладони. Возница щёлкнул вожжами, а конюх Дан, стоявший у головы лошади, повёл её к краю проезда, чтобы колесо не задело створку. Роан знал, что Дан всегда так делает на узких выездах, и в этот раз окликнул его прежде, чем успел подумать, слышно ли его за грохотом колёс.
— Дан, отойди от створки! Эй, на повозке, осади лошадь, пока не въехали под арку.
Дан отскочил, а возница придержал лошадь в двух шагах от арки. За ними одна за другой встали остальные повозки. Возницы начали переговариваться, а Дан остался у лошади, пока Роан осматривал кладку. Ночью ворота открывали, чтобы впустить гонца, и к утру створку повело на нижней петле. Она тёрлась о камень, на котором держалась правая сторона оберега. Каждый раз, когда её распахивали до конца, линия над проездом расходилась. Сейчас дроу видел, где она замкнётся, если сдвинуть створку ещё хоть на палец. Утром Дан чуть не встал под этим местом.
— Отведи её дальше во двор. Вон к поилке, там подождите.
Роан дождался, пока лошадь вывели из проезда, и велел остальным разворачивать повозки по одной. Две задние успели съехать с дороги, прежде чем из караульной вышел управляющий. Он с вечера распорядился, чтобы обоз ушёл на рассвете, и теперь застал во дворе дроу, которые уже снимали упряжь.
— Кто велел распрягать? Я сам вчера объяснил, что к полудню они должны быть на переправе.
— Я попросил отвести лошадей, господин. У правой створки повреждён оберег. Если её распахнуть, защита может ударить по тому, кто окажется под аркой.
Управляющий подошёл к воротам и остановился рядом с Роаном. С этой стороны хорошо было видно, как створка просела, и на камне осталась светлая царапина. Управляющий провёл по ней пальцем с безопасной стороны и сказал, что петлю поправят к вечеру, а до тех пор ворота можно открывать вдвоём. Он был готов сам придержать створку, лишь бы обоз выехал. Роан представил, как тот заведёт под неё плечо, и повторил, что прикасаться к воротам сейчас опасно. На этот раз услышали все, кто стоял во дворе.
— Я велел их открыть, — сказал управляющий. — Если бы ты отвечал за доставку, я бы с тобой поспорил.
Роан успел увидеть, что Дан, оставив лошадь у поилки, снова подошёл ближе. У него было дурное обыкновение оказываться под рукой, когда кто-нибудь приказывал сделать работу, от которой остальные отворачивались. Роан мог промолчать, и тогда, возможно, управляющий сам взялся бы за створку. Мог вызваться помочь и попросить Дана отвести остальных от ворот. Пока он думал, из дома вышла Анора, и управляющий опустил руку, которой уже показывал конюху, куда встать.
На улице было сыро, а госпожа Варден даже не накинула плаща поверх платья. Роану при покупке казалось, что она ровесница Вейры, хотя за прошедшие пять лет в её волосах прибавилось седины и теперь та лежала широкой полосой над лбом. У Аноры было тяжёлое лицо с крупным носом и привычкой поджимать верхнюю губу, когда кто-нибудь докладывал ей очевидное. Сейчас управляющий как раз перечислял, сколько времени осталось до полудня. Она выслушала его и остановилась так, чтобы видеть сразу ворота и обоз.
— Роан, подними глаза. Скажи, можно ли выпустить их сейчас?
— Через эти ворота нельзя, госпожа. Сначала нужно снять створку и заменить повреждённый камень. Я могу провести обоз через нижний двор, если с малых ворот уберут поперечину.
— Там узко, и они потеряют время, — сказал управляющий. — С последней повозкой придётся повозиться у поворота.
— Значит, начните с неё. А если бы ты отправил людей под оберег после того, как тебя предупредили, мне пришлось бы искать и возниц, и управляющего.
Она распорядилась открыть малые ворота и велела Роану остаться у арки. Он слышал, как Дан зовёт остальных дроу помочь с поперечиной, пока объяснял мастеру, с какой стороны подойти к створке. К полудню обоз был уже на дороге, а в проезде сняли повреждённый камень. Управляющий прислал двух дроу на смену, хотя обычно в такие часы заставлял их ждать, пока он сам обойдёт двор. Роан отправил одного за доской, которой можно было закрыть пустое место, и остался с мастером. Ему хотелось увидеть, встанет ли линия на место, когда подведут новый камень.
Дан вернулся с переправы уже к вечеру. Он нашёл Роана у ворот, где мастер всё ещё подгонял створку, и рассказал, что на повороте в нижнем дворе пришлось снять с последней повозки два мешка, но на переправу они успели. Дан гордился тем, что первым догадался разгрузить повозку, и Роан дал ему досказать, хотя управляющий наверняка уже объявил в доме, что сам всё предусмотрел.
— Ты утром хотел под створку полезть, — сказал Роан, когда Дан собрался уходить. — Куда ты спешил? Я же велел ждать у поилки.
— Я думал, меня пошлют помочь вам. В другой раз буду ждать, пока позовёте.
Дан был взрослый дроу с серо-лиловой кожей, пепельными волосами и серыми глазами, отлично знал лошадей и мог часами спорить о том, какой груз выдержит повозка, если его спросить при других конюхах. При управляющем он даже не подумал, что может сказать, где стоит Роан и почему опасно делать ещё шаг. Роан хотел объяснить ему, что при следующей поломке можно хотя бы повторить предупреждение мастера, но вспомнил, как управляющий утром поднял руку, и отложил разговор до случая, когда от него будет толк. Когда мастер попросил кого-нибудь открыть ворота для пробы, Роан взялся за створку сам. Над аркой линия оберега осталась на месте.
Вызов от Аноры передали за ужином. За ним пришла женщина дроу, которая обычно относила хозяйке письма после обеда, и передала, что госпожа ждёт его наверху, как только погасят свет в караульной. Она сказала это при всех тем же голосом, каким накануне просила отнести починенные ножны мастеру. Роан оставил половину ужина и пошёл проверить, сменили ли людей у ворот. Они уже сменились, но он всё равно обошёл двор и остановился у поилки, возле которой утром стоял Дан. Ещё можно было постоять там, пока в караульной разговаривали и горела лампа.
Наверху горели две свечи, и Анора сидела перед зеркалом. Она сняла перстни и оставила их на столе рядом с хлыстом. Роан увидел его сразу, ещё с порога, и вспомнил, что однажды пытался понять, можно ли по этим вещам угадать, чего она ждёт от него в постели. За пять лет он научился разве что угадывать, когда ему лучше молчать. Позавчера он спросил, можно ли ему уйти, потому что на рассвете надо проверять дальнюю опору. Утром он всё-таки добрался до опоры, а весь обратный путь думал, как снять рубаху, если ткань снова пристанет к спине.
— Закрой дверь. Ты сегодня весь двор заставил слушать себя.
— Я предупредил об опасности, госпожа. Без вашего распоряжения обоз через нижний двор не вышел бы, — ответил Роан, закрывая дверь.
— Я про обоз уже забыла. Подойди ко мне.
Он подошёл к креслу. Анора взялась за его ошейник и потянула вниз, однако Роан остался стоять, ожидая, пока она обозначит, чего хочет сегодня. За пять лет он научился различать её настроение по движениям пальцев, по прищуру и по тому, как долго она разглядывает его перед первым приказом. Жестокость Аноры давно перестала быть неожиданностью. И этой ночью он был вынужден принять её правила, как и всегда, и поднял на госпожу яркие фиолетовые глаза, пытаясь скрыть в них ненависть к хозяйке и своей участи.
— Распусти волосы.
Роан стянул ленту, кипенно-белые пряди рассыпались по плечам и угольно-чёрной спине. Анора провела по ним ладонью, сжала у затылка и заставила опуститься перед креслом.
— Ублажи меня. Хорошо ублажи!
Он поднял подол её платья и развёл колени. Анора откинулась на спинку, позволив снять с неё бельё, а потом сама притянула его за волосы к промежности. Роан провёл языком между влажных складок и услышал довольный выдох. Он знал, какого темпа она потребует, где велит задержаться и сколько позволит дразнить себя, прежде чем стиснет его голову бёдрами.
— Быстрее! — приказала она. — По-другому повторить?
Роан обхватил её ноги и прижался ртом к набухшему клитору. Он ласкал его языком долго и уверенно, шустро играл с чувствительной точкой, принимал резкие движения её бёдер и не мог отстраниться, когда пальцы в его волосах сжимались, натягивая кожу головы до боли, потому что такого приказа никогда не было. Анора всегда с силой направляла его так, как привыкла, требовала продолжать и всякий раз удерживала на месте, если ей казалось, что он замедлился. Он ненавидел и саму хозяйку, и то, что она заставляла делать его для своего удовольствия, но не подчиниться дроу не мог. Метка бы больно обдала жаром и скрутила всё тело, попробуй он отказаться.
Тело госпожи напряглось, пальцы ещё сильнее потянули его за волосы, и Роан еле сдержался от стона из-за резкой боли, а затем Анора крепче прижала его голову к себе во время оргазма. Он продолжал ласкать её, пока хозяйка сама не отпустила его и не приказала подняться.
Она встала, провела большим пальцем по его влажным губам и поцеловала, прикусив нижнюю губу до крови и ничуть не смущаясь своего вкуса. Её ладонь скользнула по его груди, задержалась на пряжке ремня и почувствовала напряжённую плоть под одеждой. Роан ненавидел реакцию своего тела вопреки своим желаниям, но всё же тихо благодарил за это, потому что иначе наказание было бы страшным и ещё более долгим.
— Раздевайся.
Роан снял рубаху и расстегнул брюки. Анора развернулась к нему спиной, опёрлась руками о подлокотники кресла и приподняла платье.
— Войди в меня.
Он положил ладони на её бёдра и одним уверенным движением оказался внутри. Анора шумно выдохнула, подалась назад и сразу потребовала:
— Жёстче! Покажи свою силу!
Роан принял заданный ритм, удерживал её за талию и двигался резко, глубоко, с той силой, которую она требовала. Кресло скрипело и сдвигалось по ковру, подогнутый угол цеплялся за ножку, а Анора только крепче держалась за подлокотники и велела ему не останавливаться.
— Ты бережёшь себя. Значит, прикажу по-другому.
Она потянулась к столику, где заранее оставила хлыст. Роан увидел его в её руке и понял, что и на этот раз она не ограничится только приказами. Он сжал зубы, расправил плечи и продолжил входить в неё, усиливая точки и ускоряя ритм.
Первый удар лёг поперёк спины. Боль обожгла кожу, и пальцы Роана сильнее стиснули её бёдра.
— Не замедляйся! Я сказала быстрее! — приказала Анора.
Он ускорился, но следующий удар прилетел всё равно и пришёлся ниже, а третий пересёк ещё не зажившую полосу под лопаткой. Хлыст рассекал чёрную кожу с такой силой, что боль уже не отступала между ударами. Хозяйка знала, чего хочет, и могла истязать его в любом положении. Роан тяжело дышал, белые волосы прилипли к груди и спине, но продолжал двигаться жёстко, удерживая Анору перед собой.
Она наслаждалась его силой и тем, что могла заставить эту силу служить своему удовольствию. Ещё один удар заставил Роана запрокинуть голову. Он сразу понял, что кожа опять раскрылась: завтра под лопаткой останется новый шрам, ещё одна отметина Аноры рядом с теми, которые она оставила за все предыдущие годы по всему его телу.
— Так-то лучше, — выдохнула она. — А теперь я хочу кончить! И разрешаю кончить тебе, так и быть.